Глава 26

(Лана) Боль приходит на рассвете. Не тихо, не постепенно — она обрушивается на меня, как лавина, сметая все на своем пути. Я просыпаюсь от собственного крика, который разрывает горло до крови, хватаюсь за живот и чувствую — что-то не так. Что-то ужасно, смертельно не так. Простыни под мной мокрые. Не от пота — от крови. Алой, горячей, которая вытекает из меня, унося жизнь по каплям. Я смотрю на свои руки — они дрожат, как осенние листья перед последним ураганом, пальцы окрашены в цвет заката. — Морт! — кричу я, и голос срывается, превращается в хрип. — Морт, помоги! Дверь распахивается мгновенно, словно он ждал этого момента. Морт врывается в комнату, за ним Фэй — прекрасная, бессмертная Фэй с ее синими глазами, полными ужаса. Такого ужаса, что сердце пропускает удар. — Рано, — шепчет она, падая на колени рядом с кроватью. — Слишком рано. Ребенок не готов... — Но он идет, — говорю я сквозь зубы, новая волна боли скручивает меня, выворачивает наизнанку. — Боже, как больно... Морт склоняется надо мной, его белые глаза изучают мое лицо. В них я читаю приговор еще до того, как он произносит слова. — Лана, — говорит он тихо, и голос звучит как колокольный звон по усопшим. — Я чувствую смерть. Она уже здесь, в этой комнате. Смерть. Та самая, которую предсказала Фэй. Та, которой я не боялась, потому что была готова отдать жизнь за своего ребенка. Но теперь, когда она стоит рядом, дышит мне в затылок холодным дыханием, страх пробирает до костей. — Я не готова, — шепчу, слезы жгут щеки. — Я еще не сказала ему... не сказала Вахиду, как сильно люблю... — Скажешь, — Фэй берет мою руку, сжимает так крепко, что кости хрустят. — Мы его позовем. Сейчас же. Но я знаю — поздно. Чувствую, как жизнь утекает из меня вместе с кровью, как становится труднее дышать. Ребенок борется, пытается родиться, но каждое его движение — как удар ножом изнутри. — Двое, — шепчет Фэй, положив руку мне на живот. — Господи, их двое. Близнецы. Близнецы. Не один ребенок — два. Два малыша, которые забирают мою жизнь, чтобы прийти в этот мир. И я не сержусь на них. Не могу. Потому что они мои. Мои и Вахида. Новая схватка, такая сильная, что мир исчезает в белой вспышке боли. Я кричу, выгибаюсь дугой, ногти впиваются в простыни, рвут их в клочья. — Фэй, — задыхаюсь я, когда боль отпускает на мгновение. — Спаси их. Что бы ни случилось со мной — спаси детей. — Лана... — Обещай! — кричу я, и в голосе столько отчаяния, что воздух в комнате вибрирует. — Обещай мне! — Обещаю, — шепчет она, слезы катятся по ее прекрасному лицу. — Обещаю, они будут жить. Где-то далеко слышится звук — топот копыт, лай собак. Вахид. Мой зверь чует беду, мчится ко мне. Но дойдет ли вовремя? Морт выходит из комнаты, и я знаю — он идет открывать ворота. Идет впускать моего мужа, чтобы тот успел проститься. (Вахид) Кровь. Я чую ее запах еще у ворот крепости — металлический, сладковатый, знакомый до боли. Кровь Ланы. Моей жены. Моей ебучей жизни. — НЕТ! — рычу я, бросаясь к воротам, голос рвет горло до кровавых лохмотьев. — НЕТ, НЕ СМЕЙ! Ворота открываются, и Морт стоит в проеме. Его лицо — маска скорби, в белых глазах читается то, что я не хочу видеть. — Она умирает, — говорит он просто. Слова пронзают меня, как раскаленные клинки, разрывают внутренности на части. Умирает. Моя Лана умирает, а я даже не рядом с ней. — Где она? — голос срывается, превращается в хрип, дерет связки до мяса. — Наверху. Рожает. Рожает. Наших детей. И умирает от этого, блядь. Я мчусь по коридорам крепости, не видя ничего вокруг. Только одна мысль бьется в голове, как пойманная птица, разбивается о череп изнутри: "Не дай ей умереть. Боги, не дайте ей умереть, твари." Дверь в комнату распахнута. Я врываюсь внутрь и вижу... Ад. Ебучий ад. Лана лежит на кровати, бледная как смерть, волосы прилипли ко лбу от пота. Простыни красные от крови — слишком много крови для живого человека, море алого ужаса. Фэй склонилась над ней, руки по локоть запачканы в этом кошмаре. — Лана! — кричу я, бросаюсь к кровати, сердце рвется в клочья от этого зрелища. Она поворачивает голову, и наши глаза встречаются. В ее взгляде столько любви, что сердце разрывается на куски, кровоточит внутри груди. — Вахид, — шепчет она, и голос еле слышен. — Ты пришел... — Конечно, пришел, черт возьми, — говорю, беру ее руку в свои. Она такая холодная, такая слабая, что паника вгрызается в мозг когтями. — Я всегда приду к тебе, мотылек. — Близнецы, — шепчет она, и губы дрожат от попытки улыбнуться. — У нас будут близнецы... Близнецы. Двое детей, которые убивают мою жену. — К черту детей, — рычу я, сжимая ее руку так, что кости хрустят. — Мне нужна ты. Только ты, блядь. — Нет, — качает она головой. — Ты будешь их любить. Обещал же... Новая схватка скручивает ее, и она кричит — тонко, пронзительно, так что волосы встают дыбом, а нервы рвутся как струны. Я чувствую, как что-то рвется внутри меня, как душа кровоточит вместе с ней, разрывается в клочки. — Идут, — говорит Фэй. — Первый идет. — Можешь спасти ее? — спрашиваю я, не отводя взгляда от лица Ланы. — После родов увидим. Сейчас главное — дети. Дети. Всегда дети. А что с матерью? Лана хватает мою руку так сильно, что кости трещат. — Вахид, — задыхается она. — Если я умру... — Не умрешь. — Если умру, — повторяет она настойчиво, — береги их. Люби за нас обоих. И... и найди себе новую жену. Хорошую. Которая будет любить наших детей. — Заткнись, — рычу я, слезы жгут глаза кислотой, выжигают до костей. — Заткнись сейчас же, черт побери. Ты не умрешь. Я не позволю. Она улыбается — слабо, но искренне. — Мой зверь, — шепчет. — Мой любимый зверь. Как же я тебя люблю... — И я тебя. Больше жизни. Больше всего на свете. Фэй что-то делает внизу, между ног Ланы. Кровь льется сильнее, пропитывает матрас, капает на пол. — Первый! — кричит она. — Мальчик! Плач. Тонкий, злой крик новорожденного, который требует внимания к себе. Мой сын. Еще один сын. — Дай мне, — шепчет Лана. — Дай его мне... Фэй быстро обрабатывает малыша, заворачивает в чистую ткань и кладет Лане на грудь. Крошечное существо с красным, сморщенным личиком и копной черных волос. Мой. Наш. — Красавец, — шепчет Лана, целует его в лобик. — Мой маленький красавец... Но радость длится секунды. Новая схватка, еще сильнее предыдущих. — Второй, — говорит Фэй. — Девочка идет. Девочка. У нас будет дочь. Лана кричит, выгибается, и я вижу, как жизнь буквально вытекает из нее. Лицо становится восковым, губы синеют. — Держись, — шепчу ей в ухо. — Ради меня, держись. — Стараюсь... — выдыхает она. Еще минуты мучений, и Фэй извлекает вторую малышку. Такую же крошечную, но с золотистыми волосиками, как у матери. — Девочка, — говорит Фэй, но голос дрожит. — Но Лана... Я смотрю на жену. Она не дышит. Лежит неподвижно, глаза закрыты, лицо мертвенно-бледное. — Нет, — шепчу я, мир рушится к чертовой матери. — Нет, нет, НЕТ! Хватаю ее за плечи, трясу, нервы разрываются на нити, кости выворачивает болью. — Лана! Мия! Вернись! Не смей меня оставлять, сука! Ничего. Она не отвечает, не двигается. Только тонкая ниточка крови стекает из уголка рта. — ЛАНА! — рычу я, и голос разрывается от отчаяния, дерет горло до мяса. — Я приказываю тебе жить! Слышишь? ПРИКАЗЫВАЮ, БЛЯДЬ! Но императорские приказы не действуют на смерть. Я падаю на колени рядом с кроватью, хватаю ее руку, прижимаю к своему лицу. Она еще теплая, но тепло быстро уходит, как жизнь из разорванного сердца. — Прости меня, — шепчу сквозь слезы, которые жгут щеки расплавленным свинцом. — Прости, что не смог защитить. Что позволил этому случиться. Рядом плачут дети — двое малышей, которые стоили мне жены. И я не могу на них злиться. Не могу ненавидеть. Потому что они часть ее. Последнее, что у меня от нее осталось. — Вахид, — тихо говорит Морт, голос звучит как древний колокол. Я поднимаю голову, смотрю на него. В его белых глазах читается сочувствие и что-то еще — понимание боли, которая разрывает человека на части. — Есть способ, — говорит он, и в голосе звучит философская мудрость веков. — Смерть — не конец, Вахид. Это только переход. И иногда можно заставить душу вернуться. — Какой? — голос рвется от надежды, которая больнее отчаяния. — Деустал. Камень воскрешения. Но... — он делает паузу, взгляд становится тяжелым. — В жизни всё имеет цену. Смерть берет одно, жизнь требует другого. Баланс должен быть соблюден. — Но что? — задыхаюсь я, каждое слово дается с кровью. — Цена. Всегда есть цена, — Морт смотрит на меня с древней печалью. — Любовь — это самая сильная магия в мире, Вахид. Но она требует жертв. Ты готов пожертвовать собой ради той, кого любишь? — Говори, твою мать! Морт подходит ближе, голос становится тише, более философским. — Твоя душа. Ты станешь нейтралом. Частью моей армии. Навсегда. Но помни — тот, кто служит смерти, сам уже не принадлежит к миру живых. Ты будешь между мирами, Вахид. Ни живой, ни мертвый. Нейтрал. Слуга смерти. Никогда больше не быть просто человеком. Но что мне человечность без неё? Я смотрю на мертвое лицо Ланы, на наших новорожденных детей, которые плачут, требуя материнского тепла. — Делай, блядь, — говорю я, не раздумывая. — Согласен. К черту мою душу, если она вернет мне жену! В этот момент в комнате становится холодно. Не просто прохладно — ледяно, как в морозильной камере. Воздух загустевает, становится плотным, трудным для дыхания. И появляются они. Тени. Черные, бесформенные, они просачиваются сквозь стены, словно дым. Их много — десятки, сотни. Но они тянутся не к Лане. Они тянутся ко мне. За использование деустала. За нарушение законов жизни и смерти. Деусы требуют плату — мою душу, мое рабство. — Назад, — говорит Морт, и голос звучит с нечеловеческой силой. Он встает между тенями и мной, расправляет плечи. Вокруг него вспыхивает аура — белая, ослепительная, полная древней власти. — Он под моей защитой, — продолжает Морт. — Теперь он нейтрал. Мой воин. И вы не имеете права на его душу. Тени шипят, отступают, но не исчезают. Кружат по комнате, злобно воют, но не могут приблизиться. — Быстро, — говорит Морт, достает из складок плаща темный кристалл — деустал. — Времени мало. Смерть не любит, когда ее обманывают. Она уже почувствовала нарушение равновесия. Он разрезает себе руку, кровь — черная, как ночь — капает в чашу, которую Фэй подставляет под рану. — Пей, — приказывает он, протягивая мне чашу. — И помни — после этого ты изменишься навсегда. Станешь мостом между жизнью и смертью. Я беру ее дрожащими руками. Кровь повелителя смерти. Цена за возвращение любимой. — За Лану, — шепчу я и выпиваю до дна. — За мою ебучую любовь. Мир взрывается болью. Это не просто трансформация — это перерождение. Каждая клетка тела горит расплавленным металлом, каждая кость ломается и срастается заново, выворачивая меня наизнанку. Я чувствую, как что-то чуждое входит в меня, меняет, переделывает под себя, рвет нервы как струны. Кровь в венах становится холодной, как зимняя река. Сердце замирает на мгновение, потом начинает биться в другом ритме — медленнее, глуше, как похоронный колокол. В глазах мелькают видения: поля сражений, горы трупов, армии мертвецов, марширующих под черными знаменами. Я больше не человек. Я нейтрал. Солдат смерти. И плевать мне на это с высокой колокольни. Но мне похуй. Если это цена за Лану — я готов заплатить любую, чтоб она жила. Морт подходит к кровати, кладет деустал на грудь моей жены. Кристалл вспыхивает зеленым светом, пульсирует в такт несуществующему сердцебиению. — Лана Черный Волк, — говорит он торжественно, голос наполняется древней силой. — Властью смерти и жизни, силой любви, которая сильнее небытия, возвращаю тебя в мир живых. Пусть твоя душа найдет дорогу домой. Свет становится ярче, заполняет всю комнату, выжигает тьму до основания. Тени шипят и исчезают — они больше не могут претендовать на ее душу. И тогда Лана делает вдох. Тихий, едва слышный, но такой долгожданный, что я готов рыдать от счастья и благодарности. Она открывает глаза — голубые, живые, полные любви. — Вахид? — шепчет она. — Я здесь, мотылек, — говорю, беру ее руку, целую пальцы, дрожащими губами. — Всегда буду здесь, блядь. Навсегда. Она улыбается, и этой улыбки достаточно, чтобы оправдать любые жертвы. — Дети... где наши дети? Фэй подносит ей малышей — сына и дочь, которые уже не плачут, словно чувствуют, что мама вернулась. — Как назовем их? — спрашивает Лана, прижимая детей к груди. Я смотрю на наших близнецов — таких маленьких, таких совершенных — и понимаю: они стоили всего. Даже моей души. — Александр, — говорю, глядя на сына. — И Виктория. — Александр и Виктория, — повторяет она, целует их по очереди. — Наши чудеса. Да. Наши чудеса. Дети, которые чуть не убили мать, но подарили нам новую жизнь. Морт стоит в стороне, молчит. Философски изучает происходящее своими древними глазами. Знаю, что когда-нибудь он призовет меня. Скажет: "Время платить долги." И я пойду. Потому что честь дороже жизни. Потому что без долга нет человека, даже если этот человек уже нейтрал. — Любовь, — говорит он тихо, больше себе, чем нам, — единственная сила, способная обмануть смерть. Но она всегда требует жертв. Всегда. Но сегодня у меня есть жена. У меня есть дети. У меня есть семья. И это все, что имеет значение.