Глава 27

(Вахид) Тени исчезают, но след их присутствия остается — ледяной холод, который вгрызается в кости до мозга, напоминает о том, что я больше не принадлежу только миру живых. Я стою посреди комнаты, дрожа от трансформации, которая все еще пульсирует в венах расплавленным металлом, рвет каждый нерв, и смотрю на чудо. Лана дышит. Моя жена, моя жизнь, мое все — дышит, улыбается, держит на руках наших детей. Слезы жгут мне глаза до крови, но теперь это слезы благодарности, облегчения, такой безграничной любви, что сердце готово разорваться от переполнивших его эмоций, выворачивает ребра изнутри. — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, подходя к кровати на дрожащих ногах, которые едва держат меня. — Странно, — отвечает она, изучая мое лицо. — Словно побывала где-то очень далеко и вернулась. А ты... ты изменился. Изменился. Да, больше, чем она может представить, блядь. В зеркале напротив кровати я вижу свое отражение — те же черты, но глаза... в глазах теперь живет что-то другое. Холодное, древнее, смертельное. Печать нейтралитета, которую не смыть и не стереть, которая выжжена в души до основания. — Немного, — говорю я, садясь на край кровати. — Главное, что ты жива. Она протягивает руку, касается моей щеки. Ее пальцы теплые, живые — самое прекрасное прикосновение в мире. — Что ты сделал? — шепчет она, и в голосе звучит понимание. — Вахид, что ты сделал ради меня? Я накрываю ее руку своей, чувствую, как дрожат пальцы. — То, что должен был, — голос хрипит, дерет горло до мяса. — То, без чего не смог бы жить, черт возьми. — Ты отдал душу, — это не вопрос. Она знает. Каким-то образом знает. — Не отдал. Разделил, — каждое слово дается с болью. — Теперь она принадлежит и тебе, и Морту. И мне насрать на последствия до самой преисподней. Морт подходит к нам, в руках у него маленький Александр — наш сын крепко спит, сжимая кулачки. Фэй держит Викторию, которая мирно посапывает, укутанная в мягкое одеяло. — Красивые дети, — говорит Морт, и в его голосе звучит что-то почти человеческое. — Сильные. В них течет кровь трех миров — человеческого, звериного и деусного. Они станут великими. — Он делает паузу, взгляд становится философским. — Но величие всегда приходит с ценой. Помни это, Вахид. — Если доживут до совершеннолетия, — мрачно отвечаю я, голос рвется от напряжения. — После того, что случилось, на нас будут охотиться все. Деусы за нарушение законов, враги нашего рода за слабость, чанкры за использование запретной магии. — Не все, — Морт садится в кресло рядом с кроватью. — У вас есть защитник. У вас есть я. Он говорит это просто, как констатирует факт. Но я знаю — за этими словами стоит сила, способная остановить армии. — За что? — спрашиваю я, нервы натянуты до предела. — Ты получил меня в свои ряды, но этого мало для такой защиты. Морт смотрит на Лану, которая кормит грудью Викторию, и в его глазах мелькает что-то болезненно знакомое. — За то, что ты сделал то же, что сделал бы я, — говорит он просто, голос наполняется древней мудростью. — Любовь... она делает нас сильными и уязвимыми одновременно. Я понимаю твой выбор лучше, чем кто бы то ни было. — Он поворачивается к окну. — Существуют силы сильнее смерти, Вахид. И любовь — одна из них. Но она требует жертв. Всегда. — Ты понимаешь меня, — говорю я. — Как никто другой. — Он встает, подходит к окну. — Но есть условия, Вахид. Ты теперь нейтрал, но пока еще свободный. Это не может длиться вечно. Свободный. Как же хочется верить, что это навсегда. — Сколько у меня времени? — голос срывается, дерет связки. — Столько, сколько будет нужно, — Морт отвечает философски, взгляд уходит в вечность. — Время — понятие относительное для таких, как мы. Может, годы. Может, десятилетия. Но когда я позову — ты придешь. — Он поворачивается ко мне. — Смерть терпелива, Вахид. Она ждет столько, сколько нужно. И будешь служить до конца времен. Конец времен. Звучит пугающе и... освобождающе одновременно. Вечность рядом с Ланой, даже если часть этой вечности придется провести в рядах армии смерти, разрывая врагов на части. — Я буду готов, — отвечаю я, голос хрипит от напряжения. Лана тихо плачет. Не от горя — от облегчения, от счастья, от осознания того, через что мы прошли. Я подхожу к ней, обнимаю осторожно, боясь причинить боль, чувствуя, как дрожат мои руки. — Мы останемся вместе, — шепчу ей в волосы, голос дрожит от переполняющих эмоций. — Что бы ни случилось дальше, блядь. — Навсегда? — спрашивает она, прижимаясь ко мне так, что кости трещат. — Навсегда, — повторяю я, и это слово жжет горло до мяса, но это хорошая боль. Боль надежды. (Лана) Я лежу в постели и чувствую, как жизнь медленно возвращается в мое тело. Не просто жизнь — что-то большее. Каждый вдох дается легче, каждое биение сердца сильнее предыдущего. Смерть оставила свой след, но не забрала меня. Не смогла забрать, потому что любовь оказалась сильнее. Вахид сидит рядом, держит мою руку, и я чувствую, как от него исходит что-то новое. Не холод — силу. Древнюю, мрачную, но направленную на защиту. Он стал другим ради меня. Отдал часть души, чтобы я могла жить. — Ты жалеешь? — спрашиваю я тихо. — О чем? — О том, что стал нейтралом. О том, что теперь не полностью человек. Он долго молчит, обдумывая ответ. Потом наклоняется и целует меня — нежно, осторожно, словно боится, что я снова исчезну. — Никогда, — говорит он против моих губ. — Никогда не пожалею о том, что спас тебя. В его глазах горит тот же огонь, что и всегда. Любовь, страсть, готовность сжечь мир ради моего счастья. И неважно, что теперь в этом огне есть примесь чего-то более темного. Он все еще мой зверь. Мой муж. Отец моих детей. — А дети? — спрашиваю я, глядя на спящих близнецов. — Что с ними будет? — Вырастут сильными, — отвечает Вахид. — Защищенными. Любимыми. — Но в них течет кровь деуса. Твоя измененная кровь. Они будут другими. — Пусть. Главное, что они будут живы. Фэй подходит к нам, в руках у нее какая-то мазь, пахнущая травами. — Это поможет восстановиться, — говорит она, протягивая мне баночку. — И кое-что еще. Она достает из сумки два амулета — маленькие подвески из черного камня. — Для детей, — объясняет она. — Будут скрывать их истинную природу до совершеннолетия. Деусы не смогут их найти. Я беру амулеты, ощущаю исходящую от них силу. Защита. Еще одна жертва, принесенная ради наших малышей. — Спасибо, — шепчу я. — За все. Фэй улыбается — первый раз за все это время. — Не за что. Семья защищает семью. Семья. Да, мы все связаны невидимыми нитями. Морт, Фэй, Марианна, мы с Вахидом и детьми. Большая, странная семья, объединенная любовью и жертвами. Вахид берет на руки Александра, и малыш открывает глаза — зеленые, как у отца, но с золотистыми искорками. В них что-то древнее, мудрое. Наш сын будет особенным. — Папа, — шепчу я, и слово звучит как молитва. — Да, — отвечает Вахид, и голос дрожит от эмоций. — Папа. Снова папа. Виктория просыпается, смотрит на меня голубыми глазами — моими глазами, но с серебристыми бликами. Дочь. У меня есть дочь. Я прижимаю ее к груди, чувствую, как она ищет молоко. Материнский инстинкт вспыхивает с новой силой — теперь у меня трое детей, которых нужно защищать, любить, растить. — Мы справимся, — говорю я, глядя на Вахида. — Что бы ни случилось, мы справимся вместе. — Справимся, — соглашается он. — У нас нет другого выбора. (Вахид) Три дня спустя мы возвращаемся домой. Лана достаточно окрепла для путешествия, близнецы здоровы, первый сын ждет нас в замке. Семья. Полная, живая семья. Но я чувствую разницу. В том, как слуги смотрят на меня — с прежним уважением, но и с новым страхом, который вгрызается в кости. Они чувствуют перемены, даже не понимая их природы. В том, как я воспринимаю мир. Цвета стали ярче, звуки четче, но при этом все кажется... отдаленным. Словно я смотрю на жизнь через прозрачную стену, которая режет глаза до слез. Нейтрал. Я больше не полностью принадлежу этому миру, черт возьми. Но когда Лана улыбается мне, когда дети плачут, требуя внимания, когда старший сын тянется ко мне ручками — стена исчезает. Я снова становлюсь просто мужем и отцом. — Вахид, — зовет меня Лана из детской. Я иду на ее голос и вижу картину, которая заставляет сердце сжиматься от счастья. Лана сидит в кресле, кормит Викторию, рядом Александр спит в люльке, а старший сын играется деревянными игрушками на полу. — Смотри, — говорит она, кивая на старшего. — Он понимает, что у него есть братик и сестричка. Мальчик поднимает голову, улыбается мне. В его улыбке вся моя жизнь, все мое счастье. Я сажусь на пол рядом с ним, беру на руки. Он смеется, тянет меня за волосы. — Папа, — лепечет он. Первое слово. Папа. Слезы жгут глаза кислотой. После всего, что мы прошли, после смерти и воскрешения, после сделки с силами тьмы — вот оно, простое человеческое счастье. — Да, малыш, — голос хрипит от переполняющих эмоций. — Папа здесь. И никуда не денется, блядь. Лана смотрит на нас и улыбается. В ее глазах покой, который не видел уже давно. — Мы счастливы, — говорит она просто. — Да. Счастливы. И неважно, что впереди неизвестность. Неважно, что когда-нибудь Морт призовет меня, и я буду вынужден оставить семью ради службы смерти, рвать врагов на куски во имя баланса. Неважно, что наши дети будут расти, неся в себе кровь трех миров. Сейчас мы вместе. Сейчас мы живы. Сейчас мы любим друг друга до безумия. И этого достаточно, чтоб не сойти с ума от счастья. В окно льется мягкий вечерний свет, дети мирно спят или играют, жена улыбается мне с такой нежностью, что хочется остановить время. Может быть, счастье именно в этом — в простых моментах, когда все, кого любишь, рядом и в безопасности. Когда можешь просто быть мужем и отцом, не императором, не зверем, не нейтралом. Просто человеком, который любит свою семью больше жизни. И готов ради этой любви на любые жертвы. Даже на отдачу души.