Глава 10

Я не верю, что любовь приходит постепенно. Постепенно мы учимся приспосабливаться и понимать, привыкать, а любовь – она бьет вас по голове неожиданно и с первого взгляда. Сокрушительно и беспощадно. Сдирает все защитные покровы, оголяет вас до костей.

(с) Ульяна Соболева. Позови меня

Я за ней наблюдал. Сам себе не отдавая в этом отчет. Наблюдал с самой первой встречи. Безошибочно знал, в какой момент и где она находится. Ощущал запах…он преследовал меня. Есть в нем что-то навязчиво дьявольское, совершенно по-нечеловечески въедливое и манящее. Никогда еще люди не пахли для меня настолько соблазнительно, чтобы вся моя волчья сущность дрожала от возбуждения и от похоти. Не знаю, что меня сдернуло с катушек. Наверное, то, что в них отражалось. В ее глазах. Она никогда не опускала их сразу в пол. Успевала полоснуть меня взглядом, успевала встретиться им с моими глазами и… моя ярость, которая должна была вспыхнуть из-за ее своеволия, она сходила на нет. Смертная меня не боялась…Нет, она боялась, но что-то еще не давало ей в полной мере погрузиться в тот животный страх, присущий всем эскамам. То ли это наглость, то ли безрассудство, не присущее отборному, трусливому мясу. Там, на лестнице, дрожащая с моим кулоном в руках. Стоит на коленях, опустив голову и протянув ко мне руку… и в этой руке дрожит цепочка. Нет, она не сходит с ума от суеверного ужаса, она трясется, но…но не потому, что боится меня. Она…она трясется, потому что я рядом. От нее пахнет чистейшим, совершенно кристальным женским возбуждением, и мой волк готов взвыть от адской взаимности.

И я понимаю, что должен покарать, должен, на хер, отрезать ей руку или по крайней мере несколько пальцев…

Но она сказала нечто, что не осмелился бы сказать никто. «Я увидела там вас». И нет, это не было подхалимажем, таким привычным для меня. Я фальшь чую за версту. Она была искренней. Настолько живой, настолько невероятно откровенной, что меня самого затрясло от желания услышать эти слова снова.

И сейчас…когда вышел из офиса Воронова, я понимал, что должен был бы сделать, что сделал любой бы на моем месте. Эскама заинтересовала вампиров и нейтралитет. Она засвечена. Она некий крючок, на который меня уже попытались поймать.

– Ее могли подослать…

Раис говорил тихо, но уверенно и словно читал мои мысли. Я привык ему доверять. Моя мать ему доверяла, и мой отец ему доверял. Раис предан нашей семье веками. И то, что он озвучил…где-то внутри меня уже вспыхнуло черно-красным сполохом сомнений.

– Иначе откуда из всех смертных…именно она?

– Засветились убийством полицейских.

– Возможно. Ее надо…

– Я сам знаю, что МНЕ надо, Раис. Под пытками все разговорчивые, и она заговорит.

Этого было достаточно для того, чтобы он замолчал. Он ничто по сравнению с повелителем. Его с колыбели учили, что его никчемная жизнь принадлежит Архам, а теперь и мне, и я в любой момент могу ее взять. Раис Арх ибн Бархам – главный вассар нашей стаи. Моя правая рука, поверенный во всех делах. Он знал меня ребенком, он знал ребенком и моего отца. Он закрыл ему глаза, когда он погиб, и он провел обряд посвящения, когда я стал обращаться. Вернее Раиса – только я сам.

– Я прикажу доставить ее в бункер.

– Прикажи. Чтоб к моему приезду она уже была там.

Прошел к машине, и передо мной распахнули дверцу, предлагая сесть. Пытки. Их не выдерживает никто, и она не выдержит. Что ж, я смогу сожрать самое вкусное, что может предоставить мне смертная – свою боль, ужас и свою агонию. Но радостного извращенного предвкушения внутри не возникло. Какого-то хера я остро реагировал на все, что касалось этого очередного куска мяса. Слишком остро и слишком непредсказуемо даже для меня самого.

И дело не в ее красоте. Я видел красивейших женщин этой планеты. Смертных и бессмертных. Я трахал красивейших женщин, я их жрал, я жрал их эмоции. Но ни одна из них не затрагивала чего-то внутри меня, чего-то…что могло заставить сожалеть о смерти. Ее смерти. Тогда. При первой встрече я убил стражника, посмевшего ее ударить. Молниеносно воткнул в него кинжал. И я до сих пор не знаю ответа – почему. Внешность смертных не имела значения – потому что я не брал в свои покои мясо. Но их всегда отбирали на славу. Сортировали, селектировали и даже проверяли на наличие девственности – вскрытые убирались в столовую сразу же. Чистота эскамы говорила о чистоте ее помыслов, чистота тела – о чистоте души. Позволила себе прелюбодействовать – позволит и украсть, и убить. Таковы наши законы. Архи до меня – брали эскам, убивали и жрали во время сношения. Перед еженощным Рахамазом (обращением в волка с наступлением полуночи) арх брал в свою спальню наложницу, удовлетворял свои плотские потребности, мог уйти в столовую…и выбрать для себя ужин. Кто-то утаскивал эскаму вниз…в подвал и там, в своей клетке упивался ее плотью до рассвета. Потому что человеческая кровь будит зверя. Под волком выжить невозможно, его плоть может разорвать тело смертной, его когти вспарывают кожу до мяса, до костей, а клыки рвут горло в момент экстаза. Оргазм волка – это смерть эскамы. Всегда.

Я пробовал…Я выжирал их жизнь, заливая их тела спермой. Но это было не настолько вкусно, насколько интересно долбиться в живучую полукровку, с возможностью регенерации, полукровку, которая испытывает оргазмы и знает, как удовлетворить хозяина. Эскамы – всего лишь хрупкое и гниющее мясо. С момента моего правления ни одна эскама не легла под волка. И ни одна из них не вызывала во мне возбуждения…до того момента, пока не почувствовал запах Мотылька. Я не отрывал от нее взгляда и ощущал, как каменеет мой член. Как мне хочется попробовать, какая она на вкус, лизнуть капельку ее крови, вонзить клыки в ее тонкую шейку, ощущая пульсацию жизни. Но…не насмерть. Мне кажется, что та боль, которую я могу ей дать, будет намного вкуснее боли моих наложниц, намного сочнее их экстаза будет ее экстаз. И мне хочется вскрыть каждую из этих нежных оболочек, чтобы попробовать и взорваться от упоения ее плотью и разумом. И я…ощутил адский гнев от понимания, что если вскрою ее – это будет первый и последний гребаный раз. Потом от меня вынесут труп. Окровавленный, растерзанный, обглоданный, с костями, вырванными и вывороченными наружу. Бл****дь! Вот она, самая острая эмоция по отношению к ней – адская злость за то, что не могу взять то, что настолько дико захотел, а ее гребаный запах сводит меня с ума.

– Господин!

Один из моих банахиров склонился в поклоне.

– Архана Айше хочет видеть вас.

Я передал пальто одной из эскам и последовал за банахиром. Я мог отказать кому угодно, я мог игнорировать кого угодно, но только не мою маленькую Айше. Мою младшую сестренку.

Когда вошел в ее комнату, больше похожую на альков, и ощутил запах трав и благовоний, сердце болезненно сжалось. Я отыскал взглядом маленькую фигурку под одеялом. Черные волосы разметались по подушке, бледное детское личико искажено мукой…

– Я хочу…хочу попрощаться с тобой, любимый братик.

***

Я скучала по маме. Сегодня ночью она мне приснилась. Пела для меня колыбельную и гладила по волосам, словно предостерегая. Она говорила мне, чтоб я не прыгала в яму… а я так хотела в нее прыгнуть, балансировала на самом краю и вроде бы в тот же самый момент лежала рядом с мамой. В детстве, перед сном я клала голову маме на колени, и она прятала прядки моих волос за мое ушко и что-то тихонько напевала, а я засыпала. И ничто так не успокаивало меня, как руки мамы…Мамочка моя, я ведь, наверное, больше никогда тебя не увижу…никогда. А ты…что с тобой там? Выдержала ли ты мою смерть? Как живешь в вечном горе? Может, тетя Валя забрала тебя к себе? Когда-нибудь я обязательно вернусь…обещаю, что мы увидимся. Я не смирюсь и не стану жалким мясом для столовой…чтобы это не означало, но я этим не стану. Как? Я еще не знаю как. Не придумала. Но я обязательно придумаю. Ты всегда говорила, что я упрямая, что я никогда не сдаюсь и во всем хочу быть первой.

Но во мне многое изменилось за это время. Я становилась совершенно другим человеком. Переставала быть наивной и беззаботной девочкой. Я повзрослела в тот день, когда ЕГО увидела. В каждой из нас просыпается женщина. Есть тот самый момент, когда ребенок вдруг исчезает, и вместо него, как вместо хрупкого бутона, вдруг распускается цветок. Внутри меня распустилось целое пламя. Я…осознала свое предназначение. И от этого осознания сходила с ума.

Они называют меня эскамой, бьют и унижают за каждую провинность, а я почему-то чувствую себя человеком. Пусть и низшим существом для них, но на самом деле я ощущаю, что родилась для того, чтобы встретить одного Единственного и ощутить этот трепет внутри себя. Я была послушной и хорошей работницей, но никогда не отличалась покорностью. Сунаг часто трепала меня за волосы и шипела мне в лицо:

– То, что тебя до сих пор щадили, ничего не значит. Не задирай нос, сучка! Не смей поднимать на меня свои глаза, не смей перечить мне даже взглядом!

Молча опускала глаза, а она дергала меня за косу и тыкала носом в пол.

– Черт его знает, почему тебя до сих пор не расчленили за твое своеволие. Вернулась живая…И ни на что не надейся, поняла? Эскамы – просто никто. Запомни это навсегда и смирись. Ни на что не надейся!

Вот чего во мне никогда не было – так это смирения. Я не признавала себя никем, я не соглашалась быть безропотным мясом…а еще я хотела приблизиться и понять, кто они такие – наши хозяева и… каким образом они связаны с теми жуткими тварями, которые напали на меня той ночью. А они связаны, я это чувствую. Только как – не знаю. И никто не знает…

А еще я жила своими чувствами, мечтами, своими ужасающими и такими неправильными эмоциями. Они давали мне сил каждый день подниматься с постели, смотреть на солнце, на небо и хотеть выжить во что бы то ни стало. Моя одержимость набирала чудовищные обороты. Я словно погружалась в какую-то вязкую пучину, с каждым миллиметром, с каждой секундой все больше и больше отдавалась тому урагану, который поглощал меня с нашей первой встречи. Наночастицы моего существа каким-то непостижимым образом начинали носить ту самую букву «В»…Словно тонкие иглы выковыривали, выцарапывали на мне, внутри первую букву его имени. Единственный. И нет ничего более правильного, чем значение этих букв, сливающихся для меня в стук моего сердца.

Любовь ли это? Я не знаю. Я никогда не любила до этого. Но если желание отдать всю себя тому, кто никогда даже не посмотрит в мою сторону, можно назвать любовью? Ведь любовь красива, она…мечтательна, она воздушна, и она…такая светлая и ясная. Я не чувствовала к нему ничего светлого. Только вязкое и темное умопомрачение, только предвкушение боли и страданий и желание иметь право на эти страдания. Право, данное им. Когда-нибудь.

Говорят, заставляет взрослеть первая любовь. Глупости. Ничто так не выдирает вас из детства, как самая первая и настоящая боль. Боль, которую нанес тот…кого ты боготворишь. Я всегда точно знала дома он или нет. Каким образом? Это неизвестно даже мне. Но если душу наполняет вихрь безумия – он дома, а если ее гложет тоской – значит нет.

После той ночи от меня держались подальше. Как от прокаженной или проклятой. Я вернулась на рассвете, и, когда появилась, в комнате все замолчали, они потеряли дар речи, особенно Миранда. И я увидела в ее глазах разочарование, а еще какой-то суеверный страх. Никто не спрашивал, что я там видела, а я и не собиралась рассказывать. Но что-то мне подсказывало, что та же Сунаг прекрасно знает, что происходит снаружи после звука сабара.

За мной пришли вечером, когда я только вошла в нашу общую спальню. Это были банахиры – вооруженные слуги императора. Одетые во все черное. Длинные пиджаки почти до колен, черные штаны и высокие сапоги. За поясом с двух сторон кинжалы…И мне кажется, они не из стали, а из чего-то другого. Словно стеклянные. На головах высокие круглые шапки, чуть расширяющиеся кверху, с черными гербами дома Ибрагимовых по бокам.

Все знали, что приход банахиров не сулит ничего хорошего. Все девушки выстроились в шеренгу и затаили дыхание.

– Номер Одиннадцать! – рявкнула Сунаг и ткнула в меня указкой, – Шаг вперед!

Я ступила на середину спальни. Сердце бешено колотилось. Страшно было всем, и я это знала. Мужчины в наших покоях – это нечто из ряда вон. Никто даже не шептался, а у меня пересохло в горле.

– Таки допрыгалась!

– Манхар! – громко заткнул ее один из банахиров, и она прикусила язык. Он перевел взгляд на меня.

– Связать ей руки!

Ну вот, кажется, и все…Я протянула дрожащие руки, покрытые шрамами от недавних ударов, и их связали толстой веревкой.

– Пошла!

Толкнули в спину, и я пробежалась вперед, с трудом удерживая равновесие. Босая, в тоненькой белой ночнушке и с распущенными по спине волосами. Номер Восемь успела схватить меня за руку и ободряюще ее сжать. Ари…моя хорошая добрая Ари. Я никогда не забуду, насколько ты смелая. За это движение один из банахиров ударил ее, и она отлетела назад к кроватям. И я пошла быстрее. Пусть не трогают ее. Если мне суждено сегодня умереть – я умру одна и никого не потяну следом за собой.