Глава 11
Темнота и ни одного шороха. Так мне кажется в самом начале, а потом я начинаю различать звуки…потому что тишина умеет разговаривать… у тишины свой язык, и вы никогда не слышали ничего ужаснее. Она говорит вашими страхами и фантазиями, она воспроизводит то, чего вы больше всего боитесь. И я слышала дикие крики умирающих, завывание ветра, треск пламени, я даже чувствовала тошнотворный запах гари. Наконец-то впереди показался источник света, и я побежала к нему, побежала так быстро, что мои ступни стирались в кровь. Я падала и поднималась, не оглядываясь. Туда, где свет. Но кто сказал, что свет несет добро? Иногда темнота укрывает намного надежнее, обнимая и пряча от всего, что видно на свету. От грязи, от порока, от ужаса и от смерти. Разве Смерть прячется во мраке? Нет, иногда, она блестит и сверкает лучами обжигающего света.
(с) Ульяна Соболева. Позови меня
Ничего более жуткого со мной никогда не происходило. Даже само похищение теперь не казалось настолько ужасающим, как то, что творилось сейчас. Меня приволокли в подвальное помещение. Спустили на лифте в самые недра ада, как мне казалось. Здесь только одна атмосфера и понимание, что ты под землей, уже сводили с ума.
– Встала на колени!
Разрывая сознание резким приказом, от которого вдоль позвоночника поползли мурашки. Паника захватила все мое существо, и мне стало от нее почти физически больно. Чьи-то руки беспощадно пнули меня вперед, сдирая повязку с глаз. Я упала на пол, ослепленная ярчайшим светом, как в операционной, настолько режущим, что от него паника становится еще сильнее. Дунула вверх, так, чтоб волосы не закрывали и без того почти ослепшие глаза, но непослушные пряди заслонили всю видимость, и от этого становилось еще более жутко.
Куда меня притащили? Что это за страшное место…я не хочу здесь находиться, мне слишком невыносимо. На крюке, вбитом в потолок, висел мужчина…он был мне знаком. Один из тех, кто схватили меня и засунули в минивэн там на дороге. Избитый, растерзанный, окровавленный он висел и тихо, хрипло стонал от боли. Кошмар наяву. Я никогда не видела чьи-то страдания настолько явно. За что его так избили и почему меня притащили сюда…на все это смотреть. Я не хочу. У меня нет на это никаких сил. Меня трясет от холода и от страха, нет, хуже – от некоего суеверного ужаса. Я бы закричала, но мой голос – он словно пропал, я онемела и застыла. Когда человека окутывает настолько сильный страх, он не может издать ни звука…Как в жутком сне, когда открываешь рот, но на самом деле не можешь закричать.
Комната небольшая, но с очень высокими потолками. И…мне кажется, я бы не так боялась, окажись в кромешной тьме. Когда меня схватили, я начала сопротивляться, но это было бессмысленно. Мои руки выкрутили и закрепили высоко над головой, засунули в железные браслеты, свисающие на цепях, прикрепленных кольцом в потолок, а ноги расставили в стороны и привязали к торчащим из пола скобам. Меня как будто совершенно распяли, не забыв так же защелкнуть на горле кожаный ошейник. Я почему-то обрадовалась, что он не железный…но, скорее всего, зря. Здесь все продумано до мелочей. Все продумано, чтобы причинять боль. И мне ее причинят…Вот только за что?
Теперь мне было видно несчастного мужчину, который телепался на крюке. Я не знала, за что его схватили и почему так жутко обошлись и при чем тут я.
А потом сзади показалась чья-то тень. Возле меня кто-то появился, совсем рядом.
– Ты…знаешь его?
От звука этого голоса я вся обмякла, у меня задрожали колени, и все тело наполнилось трепетом, граничащим все с тем же ужасом. Я бы узнала этот голос из тысячи, из миллиона других. Противоестественно и извращенно отвратительно я обрадовалась его звуку. Передо мной стоял Вахид. Его угольно-черные волосы были заглажены назад, глаза устремлены на меня из-под красиво очерченных аккуратных широких бровей, губы слегка поджаты, но при этом они не переставали манить своей выпуклой алой чувственностью. Люди не могут быть настолько красивы…так не бывает, они не могут своей красотой затмевать все мысли и заставлять заходиться от какого-то раболепного и суеверного восхищения вперемешку все с тем же страхом. Потому что твой мозг осознает, что, как бы ни был красив хищник, он, скорее всего, тебя сожрет.
– Н..нет!
– ЛОЖЬ!
В эту секунду я поняла, почему ошейник кожаный, его дернули сзади, и он сомкнулся на моем горле плотнее, перекрывая дыхание.
– Я…я видела его всего один раз, когда он меня схватил.
– Он твой любовник?
Голос звучит одинаково спокойно, но мне кажется, он стал более грубым и мрачным.
– Нет…нет!
Глаза в глаза…Боже! Я никогда не видела более красивых глаз. Это самые невероятные и сумасшедше прекрасные глаза на свете. Настолько же беспощадно ледяные и безумно, не по-человечески светлые. Цвета прозрачного идеально чистого изумруда с темными разводами у самого зрачка. Я застыла, замерла будто зачарованная, словно онемевший жалкий кролик перед огромным и смертельно опасным удавом. Вахид прищурился. Он поднял руку и очень медленно убрал волосы с моего лица, погладил одну щеку, потом другую, тронул подбородок, скулы. И я вся словно пронизалась острейшими и горячими искрами тока. Рука взметнулась и сдавила мои щеки с такой силой, что у меня потемнело перед глазами. Казалось, он свернет мне челюсти…но вместо этого я вся наполнилась немой и пронизывающей болью. Она исходила из его глаз, они буквально резали меня изнутри, раздирали мой мозг, полосовали грудную клетку.
– Откуда ты взялась? Это он тебя подослал? Или кто?
– Никто…они схватили меня на…
Заткнул мне рот ладонью очень грубо, причиняя боль, потом осмотрел с ног до головы, и мне показалось, что его глаза странно сверкнули.
– Давайте!
Кивнул своим людям, и я увидела, как они опускают мужчину с крюка, как ставят его на пол на колени, и один из них хватает его за волосы, а второй палач в маске расстегивает ширинку и достает член.
– Его оттрахают, как девочку, на твоих глазах, если ты не скажешь правду!
Неумолимо шепчет мне в лицо Вахид и затягивает сильнее на моем горле ошейник.
– Это правда…я…никогда…его…
Несчастный стонал, орал, я не смотрела. Меня беспощадно тошнило.
– Ты можешь это прекратить…если скажешь правду.
– Это…это правда.
Мои глаза видят только его лицо. Я не знаю, насколько это ужасно – смотреть на него и понимать, что так же прекрасен сам дьявол, если он поднялся из ада, чтобы покарать меня за грешные мысли…покарать за то, что я не могу возненавидеть своего палача и хозяина. Он отпускает мой ошейник и берет в руки хлыст, разворачивается к несчастному доставщику…так, кажется, их назвали девушки. Сильные, накачанные мышцы моего палача выделяются под обтягивающей черной водолазкой, облепившей его тело. Смертельно опасный хищник. Невероятно изящен и в тот же момент смертоносно мощен. Он склоняется над задыхающимся и рыдающим доставщиком.
– Где ты ее взял?
– У…дороги. Менты отдали. Сказали, шлюха.
Замахнулся, и хлыст прошелся вдоль позвоночника мужчины, тот на секунду застыл, а потом затрясся от адской боли. Хлыст опустился ему на спину еще несколько раз, пока мужчина не растянулся на полу, задыхаясь и корчась от пронизывающих его волн электричества.
– Лакомьтесь! Эта девочка теперь ваша!
– Нет, император…молю, нееет! Только не…это…нет…
Это звучит как «фас» – на мужчину набрасываются банахиры, и меня выворачивает от понимания, что они с ним делают. Ко мне приближается Вахид с хлыстом в руках.
– Это не просто плеть…она пронизана током. Каждый удар причинит тебе такую боль, что ты сойдешь от нее с ума и будешь мечтать о смерти.
– Я…я готова ее принять…только отпустите его.
Кивнула в сторону мужчины, и брови Вахида приподнялись.
– Пожалела своего любовника?
– Н…нет! Человека…ему больно, он…плачет…не надо! Пощадите его!
– Он не человек!
Растягивая каждое слово, говорит Вахид, и меня начинает трясти от сковывающего все мое тело ужаса. Этот взгляд впился в меня и не дает даже вдохнуть.
– Ему больно…
– Конечно, ему больно…
Кончик хлыста поглаживает мою скулу и приподнимает лицо за подбородок.
– Скажи мне правду, и все мучения будут окончены. И его, и твои.
– Это…это правда!
Он ужасающе спокоен и под дикие вопли жертвы ведет кончиком хлыста по моему подбородку, по нижней губе, оттягивая ее вниз, потом по ключицам..ниже..между грудей.
– Роэн стал девочкой моих банахиров. Ему отрежут член и яйца за ненадобностью. Они будут играться с ним, пока им не надоест…но он все еще жив. Но я могу вырезать ему печень и заставить тебя ее съесть на ужин…Мотылек.
Содрогнувшись от ужаса, я вся напряглась, потому что кончик хлыста тронул сосок, и тот мучительно сжался в твердый камушек. Вахид опустил свои невыносимо зеленые глаза на мою грудь, а потом снова посмотрел мне в глаза.
– Я начинаю терять терпение…
Рывок руки, и ошейник снова сдавил мне горло с такой силой, что кажется, я сейчас умру.
– Хватит!
Детский голос заставил его вздрогнуть. Между мной и банахирами, грязно стонущими и матерящимися над скулящим доставщиком, опустилась непроницаемая ширма. Она оказалась со звукоизоляцией, и теперь я не слышала воплей заключенного и похотливого хрюканья его палачей.
– Айше!
Передо мной стояла девочка лет десяти. Полусогнутая, очень бледная с постриженными и свисающими ниже ушей прямыми черными волосами, в длинном платье до колен и тоненькими ножками и ручками.
– Мог не прятать. Я давно не ребенок и знаю, что банахиры всеядны, а у тебя появится новый импас, – скривила она свой красивый рот и приблизилась, хромая, ко мне. Только теперь я заметила на ее спине горб и судорожно глотнула воздух. Девочка обошла меня со всех сторон, потом остановилась напротив и долго смотрела мне в глаза своими ясными зелеными глазами.
– Отпусти ее, брат…она не лжет!
Затем протянула руку и провела пальцем по моему голому плечу. Я охнула от боли, когда ее ноготь вспорол мне кожу, и она поднесла палец с моей кровью к своему рту и жадно его облизала.
– Я хочу забрать ее себе! Она вкусная! И…хорошо пахнет!
Адская злость и едва сдерживаемая ярость. Давно я не испытывал ничего подобного. Словно внутри играют оттенки черного и красного. Эта дрянь могла попасть сюда с помощью любовника. Слова Раиса звучали в голове и били по нервам. Меня редко можно было вывести из равновесия, а сейчас, как по щелчку пальцев, я взвился и не мог успокоиться.
«Ей могли помочь. Кто-то из доставщиков. Возможно, он ее и привел. Возможно, он ее любовник. Кто знает, кому они продались. Вампиры слишком могущественны, чтоб можно было поверить, что все совпадения случайны».
Мне ли не знать, что девственность лишь формальность, и под этой невинной оболочкой может скрываться распутнейшая шлюха. Которая умеет и знает намного больше дефлорированной фригидной святоши. В женском теле достаточно отверстий и возможностей для секса, помимо маленькой дырки во влагалище. Есть рот, есть ложбинка между грудей, есть руки и расселина между ягодицами, углубление за ухом, когда волосы щекочут головку члена, и он трется о косточку за мочкой, ступни, ложбинка под коленом. Да, бл*дь, все тело можно использовать, как инструмент для секса, и при этом сохранить целостность девственной плевы. Я видел невинный взгляд у женщины с десятью детьми и голодный взор подзаборной шлюхи у самой тугой девственницы с нетронутой целкой. Я трахал и тех, и других, и вторые бывали в сотни раз более искушенными. И их плева не являлась символом невинности, а лишь незначительной преградой.
Мне нужно было просмотреть ей в глаза и понять, что там в них спрятано, но вначале я пытал сукиного сына, который ее привез. Того самого, который отбирал эскам не там, где положено, и засветился перед нейтралами или же действовал по науськиванию вампиров. Первым желанием было впиться в нее клыками, и выдирать куски плоти, и любоваться чистейшей, незамутненной болью на ее белоснежном лице. И не будет ничего вкуснее, чем эти эмоции, я в этом более чем уверен. Напитаться ужасом, напитаться паникой и оросить все это ее кровью, невероятно вкусной и пахнущей самым раскаленным соблазном во вселенной. Я готов ее попробовать даже необращенным. Хотя не делал этого более четырехсот лет. Я предпочитал держать зверя до полуночи или до полнолуния, четко разделяя свои сущности и не давая одной брать верх над другой. Но я всегда оставался высшим существом, зверем и осознавал это превосходство с самого рождения.
Пусть пожалеет о своем сговоре с ублюдком, а если он ее касался…ТО ее смерть будет страшной, я буду слушать ее мольбы о пощаде и причинять еще большие страдания. Для нее… я могу выпустить зверя раньше полуночи. В виде огромного исключения. Жалкая эскама, сумевшая разозлить меня и заставить трястись от ярости и от чего-то еще очень тёмного и страшного. Только от одной мысли, что волосатые лапы доставщика трогали это тело, меня скручивало чем-то острым и отвратительно липким, режущим тело острыми иглами. Ничего подобного я никогда не испытывал. Мое ничто, моя вещь дала какому-то убогому притронуться к себе.
Когда ее завели, у меня дернулось сердце и с грохотом застучало снова. Потому что волна ее ужаса была слишком прекрасной, невероятно аппетитной такой, что свело скулы. Увидела меня и…снова эта дрожь, снова этот поплывший взгляд, от которого у меня сжимаются челюсти. Что за гребаная реакция? Какого хрена я не могу ее понять. И…от нее пахнет возбуждением. И это не похотливая течка развратной шлюхи, а какой-то чистый запах плотского вожделения, смешанного с трепетом, как дуновение от крылышек мотылька. И эти крылышки словно касаются меня внутри, они острые, они заточенные, как осколки стекла с неровными краями, и царапают меня до крови. О чем она думает, когда смотрит на меня вот так? Сучка…почему у нее получается пронизать меня всего, как иголками, только одним своим взглядом таких чистых и прозрачных голубых глаз? Как же мне нравится в них отражаться и как зверски хочется вырвать их от понимания, что в них мог отражаться кто-то другой.
Мои челюсти заскрипели, и вдоль позвоночника протянулось ощущение удара огненного хлыста. Насколько она красивая. Соблазнительная, сексуальная до бешеного потока крови в паху, прилившего к члену, едва я увидел эти распущенные до бедер волосы, закрученные мелкими медовыми кольцами, это тело, просвечивающее через тонкую ночнушку, округлая тяжелая грудь, плоский живот и стройные длинные ноги. И я вдруг отчетливо увидел, как вчера, трахая очередную наложницу, я… я, бл*дь, вспоминал эти глаза и эти волосы и буду вспоминать еще.
Чувственная, нежная и в то же время вызывающая красота. Такая светлая, молочная кожа, пылающие щеки, блестящие голубые глаза и вздернутая юная грудь. От одного взгляда на нее у меня свело яйца, и я матом выругался про себя. Как мог устоять доставщик? Кто вообще мог бы устоять? Если эту девчонку нашли мои враги, то они прекрасно понимали, какое впечатление производит эта меленькая ведьма-человечка с узкими и крошечными ступнями, изящными руками, явно несозданными для тяжелой работы…руками, на которых остались шрамы от указки Сунаг. Раньше меня это не тронуло бы ни на секунду, а сейчас…сейчас захотелось оставить такие же метки на всем теле Сунаг. Мы с ней это еще обсудим…Не лично, разумеется.
Как Мотылек задыхается, отрицая, что знает этого вонючего ублюдка, который готов признаться во всем, и уже…уже рассказал мне, как трахал ее. Рассказал, потому что мог бы признаться в чем угодно под такими пытками, которым его подвергли мои инквизиторы. Я знал, что она девственница…и это не сходилось в его показаниях с информацией об эскаме. Мерзкой, откровенной информацией, как и в каких позах они это делали. Я проверял отчет о медосмотре – она девственная везде. Анализ микроскопических частиц это подтвердил.
Смотрит на меня и не трясется от ужаса, но я знаю, что ей страшно. Или что это за трепет во всем ее теле? Где истерика, свойственная человечкам? Где раболепное преклонение, к которому я так привык. Она словно бросает мне вызов этим своим взглядом. Всегда нагло смотрит в глаза. Никто не смеет, никто даже из моих подданных, из моих приближенных, а она – только в глаза. Не просто осмеливается, а будто не может удержаться, словно ей это необходимо, как воздух и…мне это нравится.
Когда ошейник захлестнулся на ее горле, я ментально взлетел в гребаный космос, потому что ее страх и боль оказались настолько предоргазменно вкусны, что у меня свело скулы и… я вдруг представил себе, как покрываю ее, как ложусь сверху и вдалбливаюсь в ее тело, а она выгибается, и мои руки ложатся на ее горло, чтобы ощутить вибрацию наслаждения в разрывающихся от оргазма венах. А потом мысль о том, что могла испытывать этот оргазм с этим…плебеем, и тошнота застряла в горле. Захотелось все же ощутить вкус ее боли на языке.
Появление Айше было столь неожиданным, что я резко обернулся к ней, и рука с плетью опустилась. Каждый раз, когда я видел мою младшую сестру, моя душа скручивалась в ржавый узел из колючей проволоки. Потому что я знал, какие страдания она испытывает, потому что я знал, что эти страдания рано или поздно окончатся ее смертью.
– Отпусти ее, брат…она не лжет!
Это особенность Айше. Она точно знает, когда человек или другое существо из нашего мира говорит правду. Айше покруче любого детектора лжи ощущает флюиды лицемерия. Она самый страшный судья и не менее неумолимый палач, и не стоит обольщаться ее хрупким видом. Она не ребенок…ей более пятисот лет, и она видела в этой жизни намного больше, чем многие из бессмертных, и прежде всего она видела смерть. Так часто, как никто из нас. Она заглядывала ей в глаза каждую ночь.
Айше протянула руку и провела пальцем по округлому голому плечу эскамы. Девушка застонала, когда острый ноготок моей сестры вспорол тонкую белую кожу, и она поднесла палец с капелькой крови к своему рту и жадно его облизала. В ответ в моих венах вспыхнул огонь. Этот адский, невыносимый запах крови заставил десна зачесаться от уколовших изнутри клыков. Я тоже хотел ощутить ее кровь на языке.
– Я хочу забрать ее себе! Она вкусная! И…хорошо пахнет!
Неожиданно. Пристальный взгляд на Айше. Она прекрасно знает, что я никогда не могу ей отказать…А я знаю, что, если она сказала, что эскама говорит правду, значит я могу верить. Только за это я мог подарить сестре всю вселенную.
– Бери…
Ответил, склонив голову в бок и понимая, что теперь никто и никогда не тронет эту эскаму, даже моя мать. Никто не посмеет тронуть то, что хочет Айше. Маленькая Айше, которую проклял при рождении отец и отвернулась вся наша знать, Айше, которую предлагали умертвить и никогда не показывать людям. Айше, которую я любил больше своей жизни.
– Но помни – она тебе не принадлежит.
– Все, что в этом доме, все, что в этом клане, принадлежит только тебе, мой Арх, мой любимый старший брат. Даже я и моя жизнь. Благодарю тебя.
Я кивнул банахирам, и девчонку отвязали.
– С этого дня ты прислуживаешь и подчиняешься Айше. Она твоя хозяйка. Но никогда не забывай, что в эту комнату ты можешь вернуться в любой момент.
Потом обернулся и посмотрел на доставщика.
– Импас мне не нужен. У меня их предостаточно. Вырвите ему печень! Голову отправить Воронову в подарок!