Глава 12
Я дышу голодом. Я впервые почувствовала его и поняла, что он нарастал годами, и сейчас он сильнее меня самой. Сильнее всего, что я когда-либо чувствовала. Голод по нему. Это мой собственный зверь, который жил внутри меня и обгладывал мои кости, пожирал меня каждый день, каждую секунду. Он получил первую порцию… первый кусок выдранного с болью мяса свежего, ароматного, вкусного, и жадно проглотил…
(с) Ульяна Соболева. Позови меня
Она меня пугала, эта девочка с горбом на спине и огромными зелеными глазами…Не детскими отнюдь. Ничего наивного и ребяческого я в них не видела. Только мудрость стариков, вековая разочарованность жизнью и боль. Но вместе с этой болью в ее глазах живет и мрачное зло, оно прячется на дне зрачков. Неприкрытая тьма. Точно такую же я видела и в глазах Вахида. И ни у кого больше, никогда…Нет…видела. У тех жутких волков той ночью, о которой я больше не хочу вспоминать, и которая мне кажется кошмарным сном.
Она идет впереди, хромая на одну ногу. И я вижу этот ужасный горб, за которым почти скрыто полголовы. Внутри появляется жалость. Наверное, ей очень больно и…и она ненавидит свою внешность.
Никогда раньше я не была в этой части дома. Мне было запрещено. Но я напрасно могла подумать, что здесь меня будет ждать детская розовость и рюшки с цветочками. Все выдержано в серо-черных тонах. На стенах картины знаменитых художников, светильники по всему коридору в виде свечей, пол устлан однотонными графитовыми коврами без узоров и вкраплений другого цвета, на окнах колыхаются от сквозняка длинные шторы черного цвета. Их бархатная тяжесть фалдами свисает до самого пола. Они не пропускают солнечного света. Строго, как-то даже гротескно для девочки…Но мне почему-то казалось, что Айше – не девочка. Архана не улыбалась, как ребенок, в ее лице не было ничего детского кроме самих черт. Как будто на лицо взрослого натянули детскую маску. Меня провели в отдельную комнату. Когда я в нее попала, и детский голос сказал.
– Это твои покои. Они смежные с моими. Ты будешь прислуживать мне круглосуточно. Двадцать четыре на семь. И жить будешь здесь.
Я молчала. Никто не давал мне права отвечать. Только смотрела в пол. Потому что ей в глаза я смотреть не могла.
– Мне ты можешь и должна отвечать. Не бойся, я тебя не съем. Пока.
И засмеялась. У нее маленькие аккуратные белые зубы и ямочки на щеках.
– Как тебе твоя комната, эскама?
Я нерешительно осмотрелась по сторонам. Просторное помещение, темно-синие стены, кровать у стены, шкаф для одежды, стол, зеркало. Очень красивая комната. Минимум мебели, но она стильная. Смесь старинного с ультрасовременным. Когда-то я мечтала стать дизайнером. Мне нравилось рисовать эскизы убранства дома.
– Красивая.
– Конечно, красивая по сравнению с тем сараем, где вас содержали. Можешь сказать мне спасибо.
– Спасибо.
– Как робко отвечаешь, а ты не кажешься мне робкой совершенно. Я видела тебя на церемонии посвящения. Видела, как ты нагло смотрела на моего брата.
И вдруг схватила меня за руку и дернула к себе.
– Ты понимаешь, что с тебя не содрали шкуру живьем только потому, что я вмешалась?
– Понимаю…
– Черта с два. Посмотри на меня! Посмотри, я сказала!
У нее хоть и детский, но очень властный голос. И я не могу сопротивляться. Есть что-то животное в этой девочке. Глаза сверкают, и от черных кругов под ними они кажутся огромными, как блюдца.
– Почему ты так на него смотришь?
– На кого?
– На моего брата, на великого Арха.
– Как?
Она обошла меня со всех сторон и остановилась где-то сзади.
– Не знаю. Мне непонятен и незнаком этот взгляд. Но это не страх. Я не знаю, что это.
Потом развернула меня к себе.
– Что это? Наблюдать за этим очень вкусно…что это, эскама?
– Я не понимаю, о чем вы, моя Архана…
Смотрит мне в глаза так пристально, что кажется, покалывает железными иглами саму душу.
– Верно…не знаешь. А жаль. Мне было очень интересно. Мне нельзя лгать, эскама. За ложь я тебя страшно накажу.
Кивнула и медленно выдохнула.
– Все, что ты увидишь в этих покоях, должно оставаться только здесь и не выходить за пределы! Проболтаешься хоть о чем-то, и тебе будут резать язык по кускам. Поняла?
– Поняла.
– После одиннадцати ты не выходишь из комнаты, и что бы ты не услышала, ты не выйдешь. Я буду звать тебя. Ты услышишь звук…из тех колонок.
Она ушла, а я осталась одна в огромной комнате, которая теперь была моей. Так странно это говорить – моя комната. После проживания в общей спальне с другими девушками я привыкла, что нет ничего моего, и пусть это только условно осознавать, что я здесь совершенно одна – невероятно приятно.
В дверь постучали…постучали? Сунаг никогда не стучала, она распахивала дверь нараспашку и вваливалась без предупреждения. Могла войти в душевую, в туалет. Могла нагло смотреть, как ты испражняешься и подгонять. А сейчас ко мне постучали.
– Да.
Вошла девушка тоже в одежде эскамы. Она принесла стопку вещей. Молча положила на кресло и вышла. Не глядя на меня. Мне было любопытно, что она принесла…это…это платье, кофта, чулки и нежнейшее хлопковое нижнее белье. Не грубые тряпки эскамы. Нет фартука, нет кокошника. Это мне? Я, не веря, дотронулась до тонкой и мягкой шерсти платья. Нежно-голубого цвета, с белым отложным воротником и тремя пуговками на груди оно было довольно скромным, но совершенно роскошным по сравнению с униформой. Чулки не грубые, в полоску, а тоже шерстяные, с кружевной резинкой и подвязками. Но больше всего понравилось нижнее белье. Очень скромное, совершенно белое, без украшений и в то же время качественное и явно дорогое. Ужасно захотелось переодеться во все это…Я стянула через голову свою ночнушку и в эту секунду услышала все тот же детский голосок.
– У тебя великолепное тело, эскама.
Вздрогнула и прижала к себе платье, резко обернувшись к двери. Айше стояла там и смотрела на меня с нескрываемым любопытством.
– Убери руки!
Скомандовала она и снова подошла ко мне. Обошла со всех сторон. Нет, в ее взгляде не было похоти, которой я испугалась. Там плескалось любопытство и…зависть. Особенно когда она посмотрела на мою грудь, а потом тронула ее пальцами. Не лаская, скорее, очерчивая ее формы. Ни нежности, ничего. Так трогают вещь. С интересом.
– Мне…никогда не иметь такое тело, как у тебя. Оно завораживает своей идеальностью и великолепием. Теперь я понимаю…ооо, как я понимаю…
Но она не сказала, что именно понимает, а я не спросила. Мне было неловко стоять голой под ее пытливым взглядом и не сметь пошевелиться. Но я терпела и ждала, когда осмотр прекратится.
– Когда вы повзрослеете…
Меня оборвал ее дикий смех. Он был безумным и каким-то болезненно истерическим. И вдруг прекратился.
– Одевайся, ты будешь сопровождать меня на прогулку. Я не люблю гулять одна. А моя бывшая эскама недавно умерла. Я не люблю вашу форму. Она убогая и страшная. Будешь носить то, что я скажу. Пока ты у меня.
Потом тихо добавила, продолжая смотреть мне в глаза.
– Я не повзрослею. Никогда.
И мне не захотелось спросить, от чего умерла та эскама. Мне кажется, я это знала, и от этого знания у меня вдоль позвоночника ползли мурашки.
Мне нравилась мягкая невесомая шерсть платья, после грубой робы она приятно ласкала тело, как и белье, которое не натирало кожу.
От меня больше не пахло общим шампунем и мылом, не пахло, как пахнет одинаково от стада. В ванной оказался персиковый шампунь и такое же нежное мыло невероятного цвета. Когда я намыливала им тело, оно благоухало, и этот аромат впитывался в поры.
Теперь я благоухала персиком в чистой новой одежде, черных полусапожках на невысоком каблуке. Мои волосы больше не спрятаны под кокошник, и я заплела их в косу, из которой выбились непослушные завитки. Мне казалось, что это царская одежда и я попала просто в рай по сравнению с теми казармами, в которых жила. Перед выходом мне принесли меховую накидку с просторным капюшоном и широкими рукавами.
Архана Айше была одета во все черное и походила на маленького зверька с пытливой мордочкой.
– Дай мне руку, эскама.
Я протянула ей ладонь, но она взяла меня под локоть.
– Я хромаю, и мою хромоту не скрывает даже специальная обувь. Я должна ходить с палкой, но предпочитаю палке живую сопровождающую. С ней еще можно поговорить. Ты опять молчишь!
– Я вас слушаю.
– Ты можешь задавать вопросы.
– Почему вы хромаете и…
– Почему я горбата? Я такой родилась. На меня не хватило материала. – она рассмеялась, – С младшими детьми часто так бывает. У меня редкая болезнь, и она не лечится. Мои органы не развиваются…И рано или поздно моя болезнь меня убьет.
Она говорила об этом совершенно спокойно. Даже обыденно. Как люди говорят о погоде или о том, что ели сегодня на завтрак.
– Медицина развивается, и люди излечиваются от самых разных болезней.
Моя попытка ее утешить казалась такой жалкой, особенно когда Айше вскинула на меня этот невероятно пронзительный взрослый взгляд.
– А я не человек.
Это прозвучало зловеще, но я подумала, что это образное высказывание, в связи с ее увечьями она не считает себя человеком.
Мы шли по заснеженному саду в южную сторону огромного особняка, и я обращала внимание на красивые статуи, большие беседки, увитые сухой лозой.
– Летом здесь все усыпано цветами. Вахид любит желтые розы. Такого светлого лунного цвета. Ему привозят их из разных уголков планеты. Он коллекционирует цветы, статуи, картины. Он настоящий фанат искусства.
Вдалеке послышались голоса, и я увидела женщину и с ней трех девочек примерно одного возраста. Они бегали по саду и играли в снежки, а женщина стояла неподалёку в окружении служанок и наблюдала за девочками. Высокая, черноволосая с длинными вьющимися локонами. Очень статная, крупная, даже издалека видно, как сверкает ее светло-серая шуба длиной до самой земли, и переливаются черные локоны на фоне меха. Очень красивая женщина. Жгучая, яркая. Девочки такие же черноволосые, их кудряшки выбились из-под меховых шапочек.
– Это Гульнара-Арх. Любимая наложница Вахида. А это его трое дочерей. Двенадцати, восьми и пяти лет. Милые малышки.
Любимая наложница… где-то в области сердца болезненно кольнуло и стало трудно дышать. Женщина заметила Айше и махнула ей рукой, на что девочка сдержанно кивнула.
– Сегодня у меня нет настроения с ней болтать, а у нее рот не закрывается.
Когда мы проходили мимо женщины, она впилась в меня сумасшедшим взглядом и… и принюхалась. Она реально принюхалась к воздуху, и ее темно-карие глаза сверкнули.
– У тебя новая нарджа, Айше?
– Да. Старая провинилась, и ей вырвали сердце.
Я вздрогнула и посмотрела на девочку. Она говорила на полном серьезе.
Но мне не хотелось в это верить. Мне во многое не хотелось верить. Пока что я еще не понимала до конца, куда попала.
– Это все покои Гульнары. Дальше покои остальных наложниц
– Их много?
– Около тридцати. Я их не считала, мне это не интересно. Брат постоянно привозит новых.
– В… наше время и… гаремы?
– Вот именно, что в ваше. Мы не живем в вашем времени.
Мне хотелось спросить, кто это – они, но я не посмела. По саду мы гуляли около часа, пока она не начала кашлять и не сказала, что замерзла. Когда я посмотрела на платок, который Айше прижимала, кашляя, ко рту, то заметила на нем капли крови. Внутри всколыхнулась волна жалости, и от нее сильно сжалось сердце.
– Ты испугалась?
– Нет.
– Твое сердце бьется как-то иначе… – рассеянно сказала она, позволяя усадить себя в кресло каталку. – Меня сейчас увезут… ненадолго. Вернись обратно сама. Через дом.
Ее быстро унесли, а она продолжала надрывно кашлять.
Ну и как вернуться обратно через дом? Можно подумать, я смогу разобраться в этих лабиринтах. Я здесь никогда не была. А еще в ушах пульсируют ее слова о моем сердцебиении. Можно подумать, она могла его услышать.