Глава 8

Быть счастливым – это, наверное, чувствовать, что ты живешь. Не знать, не понимать, а ощущать. Кожей, клетками тела, каждым вздохом. Ощущать его на языке со вкусом её поцелуев, под кончиками пальцев, ласкающих её скулы. Оно затаилось в глубине её глаз, там, где я видел отражение собственного взгляда.

– Почему любовь, Лия? – быстрым поцелуем в губы, не позволяя ответить, потому что тогда сорвусь, потеряю голову и наброшусь на неё, сминая такое отзывчивое тело в руках. А я хотел знать ответ. С ней я хотел узнать те вещи, о которых даже не задумывался до неё. – Почему смертные называют это состояние именно так? Ведь любовь – это не чувство… Это не одно чувство. В нём же тысячи, десятки тысяч оттенков, малыш, – прижал её к себе, заглядывая в глаза, падая в голубое небо её взгляда, – почему всего одним словом? Разве может оно передать всё то, что я чувствую к тебе?

– В любви есть ласка, есть нежность, есть забота, есть сумасшествие…– облизнула губы, шёпотом – страсть…

– Боль, в ней бездна боли, малыш. Когда я смотрю на тебя, мне больно от одной мысли, что ты можешь принадлежать не мне, и я знаю, что всегда смогу причинить тебе боль, посмей только ты…

(с) Ульяна Соболева. Позови меня

Моих братьев зарезали в кровати. Как, впрочем, и меня. Но я выжил. Нас было трое мальчиков. Три наследника династии Ибрагимовых. После смерти моего отца Азима на престол должен был взойти Варад – мой старший брат. Ему тогда было пятнадцать, и по нашим законам он уже мог управлять стаей под присмотром главного советника – Раиса Арха ибн Бархама. Но кому-то это было невыгодно. Не просто кому-то, а родному брату Азима – Ларсу. Если истребить весь мужской род по линии моего отца, то к власти придет ветвь дома Ларса Ибрагимова, и далее править будет он и его сыновья. Моя мать нашла нас всех бездыханными, и лишь ее чистейшая королевская интуиция подсказала, что я жив, когда придворный лекарь Мурад утверждал обратное и констатировал смерть всех наследников правящей династии. Она уловила слабое дыхание и едва слышное биение моего сердца. Она прижимала к себе мое тело и кричала: «Вахид жив! Я слышу! Я знаю! Он жив, мой маленький мальчик, мой волчонок». Я помню ее голос, разрывающий мертвую тишину, как и голос Раиса.

– Все должны считать его мертвым, если хотите, чтоб ваш сын выжил, Архбаа! Это не происки врагов – самый главный враг у вас за спиной и дышит вам в затылок.

Мне тогда было пять, и лезвие серебряного кинжала пронизало мое тело почти насквозь…но не задело ни одного жизненно важного органа.

Мне впервые было больно, так больно, что казалось, сердце стало каменным от боли. Я любил своих братьев, пусть любовь и была непозволительной роскошью в нашем мире…и я запомнил их искажённые в предсмертной агонии лица, чтобы воспроизводить снова и снова….пока не взгляну в остекленевшие глаза их палача.

Роксана и Раис Арх ибн Бархам позволили всем считать меня мертвым и спрятали наследного принца в горах в старом замке моего деда Рахима Великого. Власть перешла в руки Ларса. Не знаю, чего стоило моей матери это молчание, этот траур и похороны моих старших братьев вместе с якобы и моим телом, но она выстояла…Она смогла не видеться со мной долгие десять лет, чтобы никто не заподозрил, что ее сын выжил…единственный из всех сыновей. Дочерей не тронули – они не имеют право на наследие, и мои четыре сестры остались живы.

Все это время я провел в компании охранников, верного слуги Роксаны – Джанаха, моего тренера и учителя Захрана. Это был третий год после первого обращения. Я окреп, я получил должное образование, я прошел военную и стратегическую подготовку и был готов к правлению. Ненавидел ли я Ларса? Наверное, ненависть слишком лестное чувство для жалкого шакала, который убил детей во сне и таким образом завоевал трон, при этом свернув кровожадное убийство племянников на невидимых врагов и казнив за него ни в чем не повинных несчастных, которым отрезали языки заведомо до казни, чтобы те не могли отрицать свою вину, а затем вырезали органы наживую и скормили собакам.

Правящая династия – альфы. Мы крупнее и сильнее других членов стаи и происходим от самого первого Арха. Мы – волки-оборотни, и мы – бессмертны. Условно, конечно, как и все бессмертное в этом мире. Всегда есть кто-то или что-то, что может лишить жизни самого неприкосновенного существа на планете Земля. Нас учат убивать себе подобных. Как и учат соблюдать Маскарад. За чем пристально следит Нейтралитет. И у нас есть договор с Нейтралами. Мы не трогаем людей, мы не питаемся их плотью, но мы имеем право ежегодно пополнять свои ресурсы. Королевская семья имеет право на сто душ в год. За это мы вносим круглую сумму в казну нейтралитета, как и соблюдаем другие законы бессмертных.

Когда мне исполнилось пятнадцать, я убил своего дядю Ларса – отгрыз ему голову и сожрал его сердце, а потом взошел на престол. Суд Нейтралитета оправдал меня. Таковы наши законы, и не им их менять. Потому что мы возникли задолго до того, как те начали контролировать бессмертных по приказу Высших.

Наша раса произошла от горных волков, иметь потомство мы можем лишь с истинной, которая подходит нам по крови. Таких может быть несколько, а можно не встретить ни одну. Именно поэтому у правящей династии, у ее мужской половины есть гаремы, которые пополняются наложницами-рабынями. Полукровками, чистокровными оборотнями, пока не найдется та, что понесет и родит наследников. Люди же для нас – еда и секс. Ничего не значащая низшая раса, которая создана, чтобы кормить нас и обслуживать во всех сферах. Презренные существа, не вызывающие ничего кроме жажды утоления естественных потребностей.

Почти все они заканчивают свою жизнь одинаково – в Столовой. Там они ждут ту ночь, когда их выпустят на охоту, где их загонит и сожрет стая… Но есть и те, кто служат династии до самой смерти. Например, Сунаг – любимица моей матери, как и Манаг, которая обучает персонал.

К смерти я привык. Более того, я знал, что я и есть эта самая смерть. С того момента, как убил свою самую первую жертву, после обращения-инициации в свои двенадцать. Когда твои кости с адской болью ломаются и трещат, когда рвутся сухожилия и мясо нарастает заново совсем в других местах, а сквозь кожу пробивается острая, как лезвия шерсть, ногти ломаются, и из-под них продираются когти ты понимаешь, что пережил свою первую смерть и теперь готов нести ее каждому, кто станет поперек твоего пути.

Я убивал, чтобы жить, и в этом нет ничего шокирующего, ничего страшного или неприемлемого. В моем мире – это обычное дело. Пищевую цепочку никто не отменял. Когда я загонял своего первого Хамра (добычу), за мной смотрели десятки глаз. Все они оценивали, насколько я ловок, быстр и смертоносен. И они должны были понять, что так и есть, иначе моя армия не пойдет за мной, моя стая не признает меня своим архом. И я, мальчик с изумрудными и мертвыми глазами, равнодушно задрал своего хамра и сожрал его печень, а потом завыл на луну, вздернув окровавленную морду вверх. Они все вторили мне с уважением… а позже, когда черная голова моего дяди покатилась по сугробам к лапам его подданых, они выли на луну с восторгом и с леденящим ужасом, потому что знали – на месте дяди может оказаться кто угодно, и я лично стану палачом своему врагу. Я сильнее их. Не только по праву крови, но и физически.

Потом я уже убивал, не задумываясь…что значит чужая жизнь в моем мире? Ничто. Капля в вечности. Особенно если заплатил за нее копейками. И мне нравилась охота, нравилось отбирать жизни. Это было совершенно естественно для хищника. Так же естественно, как для человека есть, пить, испражняться и заниматься сексом. Охота доставляла удовольствие, и никто этого не скрывал, особенно я. Мне нравилось вдыхать ужас добычи и одновременно с ним ужас моих соплеменников, которые давали мне право загнать хамра, а потом подпустить всю остальную стаю. Каждый из нас имел свою сверхспособность – моя заключалась в том, что я жрал не только плоть, но и эмоции. Ментально наслаждался страхом, болью, смертью…

Обычные смертные были носителями самых разноцветных фантазий, эмоций, воспоминаний. О чем только они не думали во время агонии, пока я пожирал их жизнь и сознание, а поодаль стояли мои соплеменники и ждали моего знака, чтобы наброситься всем вместе. Было ли мне жаль свою жертву? Нет. Кто вздумает жалеть свою еду? Это иерархия. А я в ней главенствую. Они созданы, чтобы насыщать меня во всех смыслах этого слова. Презренны и ничтожны. В отличие от своих собратьев, я не брал в свою постель смертных женщин. Я не жрал там, где трахаюсь. Мухи отдельно, котлеты отдельно. Трахал я полукровок и чистокровок, а жрал людей. Моему примеру следовали немногие. Кто-то любил совместить трапезу вместе с сексуальным удовольствием. Для меня же люди были слишком ничтожны для плотских утех, слишком вонючие и грязные. Как можно трахать еду? Вы бы засунули свой член в пиццу или кусок стейка? Хотя я знавал бессмертных женщин с радостью запихивающих себе во влагалище или анус огурец или початок кукурузы…За неимением толстого, бугристого члена ликана рядом.

Мой первый хамр был пареньком моего возраста. Я загонял его в лесу один, сопровождаемый тренером и советником вместе с моей небольшой свитой, но они не вмешивались…просто шли следом. Это был первый раз, когда я завалил человека на спину, придавил лапами и заглянул в лицо, полное ужаса и боли. Он плакал, и я слизал его слезы, а потом впитывал все его эмоции и воспоминания о мертвой матери. Он все время спрашивал про себя – встретится ли он теперь с ней… и я мысленно обнадежил его, ворвавшись в его мозг своим твердым «да». А потом…потом он стал просто моей первой добычей.

И они все боялись меня, именно потому что я получал наслаждение, потому что наслаждался не только их плотью. Я казался им мерзким и конченым моральным уродом, который, прежде чем сожрать, впитывает агонию жертвы…Но никто из них не понимал – я не только наслаждался, я учился и видел то, чего не видят они.

Инициация эскам происходила каждый год. Сотня распределялась между правящей династией, к концу года от них останутся лишь единицы и появятся новенькие. Привычная церемония, которая обязательно увенчается вкусной трапезой – десятком бракованных хамр, которых мы загоним ночью, когда луна зальет своим мертвенным светом землю. А после этого я буду долго и безжалостно трахать одну из своих наложниц, поливая спермой ее лоно, тело или глотку…

А потом произошел п*здец вселенского масштаба, и я понятия не имею, какого хера он на меня обрушился так стремительно. Лишь при одном взгляде на эскаму, на жалкую, дрожащую от ужаса, презренную эскаму с прозрачными голубыми глазами и волосами цвета липового меда. Мое отражение трепетало в ее расширенных зрачках, а пухлые, влажные губы приоткрылись….и у меня, бл*дь, затрепетали ноздри от ее запаха…вместе с ослепляющей волной яростного презрения к той, что заставила все тело вздрогнуть от мощнейшей волны адреналина.

Мотылек…Смертная…Никто…

– Ты! Ты отнял у клана добычу! Ты нарушаешь все законы стаи! Если бы я не знала тебя, сын…

Она действительно меня знала, пожалуй, больше, чем кто-либо другой. Единственный выживший сын, которого мать боготворила. Но у каждого в нашем клане есть свое место и каждый это место знает, как бы сильно я ее не любил.

– Значит я так решил!

Взгляд на Архбаа из-под нахмуренных бровей и снова в окно. До полуночи еще восемь часов. У меня есть время встретиться с королем вампиров и решить самую важную проблему нашей династии, проблему горных оборотней в целом – как избежать обращения после полуночи и до самого утра, как контролировать своего зверя и перестать быть вечным заложником луны. Ради этого мой клан спустился с гор – за иной жизнью. Ради этого мы готовы соблюдать законы братства вампиров, господствующих в мире людей. Но любому господству рано или поздно приходит конец. Архи пришли к смертным, и теперь здесь кое-что точно изменится.

– Не много ли решений в пользу обычной смертной, сын?

Я не знал и сам, почему не дал им загрызть добычу…не смог. Представил, что ЕЕ запах исчезнет, и должен был вмешаться. Это сердце, крохотное человеческое сердце колотилось с адской силой. Нет, это не вызвало во мне жалости. Будь на ее месте кто-то другой, я бы даже не стал думать и единожды. Но это была ОНА. Мотылек. Человеческая девочка с васильковыми глазами и длинными, как у куклы, ресницами, такими длинными, что в них путались бледные лунные лучи, освещая самые кончики, осыпая золотистой пыльцой ее белую кожу. Настолько белую, что она кажется почти прозрачной и мне…а точнее, моему волку видна каждая венка, и я слышу пульсацию ее крови. И это самый сладкий звук из всех, что я слышал – движение жизни в человеческой плоти. В ее плоти. Плоти, которая будоражила зверя совсем не так, как он к этому привык.

И мне хочется пробраться под ее кожу, чтобы понять, какого хера она настолько невыносимо пахнет…так пахнет, что у меня мутится рассудок. И этот запах везде. Он преследует меня и не исчезает даже во сне…Неуловимый шлейф от вещей в моем кабинете, от постельного белья, от одежды и, бл*дь, понять не могу – то ли он въелся мне в мозги, то ли девчонка пометила им все, к чему я прикасаюсь. И за это ее можно было бы казнить. Нет, сука, нужно было бы казнить. И я прекрасно понимал…но не хотел. А я привык ставить свои желания на первое место. Меня так воспитывали. Правитель мира смертных и бессмертных прежде всего должен думать о своем благе – потому что он центр Вселенной, и лишь потом о благе своей семьи и своего народа, потому что без правителя не станет ни того, ни другого.

– С каких пор мы обсуждаем мои решения, архбаа?

Официально, намеренно так, чтоб она больше не задавала лишних вопросов, на которые у меня нет ответов. Я знаю, что обидел ее, знаю, что сейчас зеленые глаза матери светятся разочарованием. Но даже она, даже моя венценосная мать не имеет права обсуждать мои приказы. Ни в одной из своих ипостасей. Я император волков, я ее господин и повелитель, даже несмотря на то, что произошел от ее плоти и вышел из ее чрева.

– С тех пор, как они меня удивляют, мой король-волк. Что значит жизнь презренных смертных? Она ничто, капля в нашей вечности. Девчонка несколько раз нарушила правила…и одно самое страшное нарушение – это не вернуться после сабара к себе в комнату.

– Она была достаточно наказана за свою ошибку.

– Достаточно? Разве?

Обернулся к матери.

– Я сказал – достаточно! И это не обсуждается!

– Что с тобой? Тебя что-то тревожит? Ты слишком напряжен, Вахид. Ты нервный. Я никогда не видела тебя таким.

– У меня через час встреча с Владом Вороновым, и от этой встречи очень многое зависит, а мы с тобой разбираем, почему я не наказал смертную. Когда я решаю вопрос жизни и смерти нашего братства.

– Зачем ты унижаешься перед вампирами, сын? Разве они не низшая раса, и не слишком ли много чести для их короля встречаться когда вздумается с императором горных волков? Мы никогда не подчинялись им, и наши законы отличаются от их законов.

– Но у Влада есть то, что нужно нам всем – перстень, который сдержит обращение. Вся королевская семья должна уметь контролировать зверя.

– Не слишком ли высока цена?

– Я хочу, чтобы мой сын вошел в эру своего будущего правления с возможностью контроля своего зверя. Я пытаюсь изменить будущее династии, дать нам возможность не сидеть по ночам на цепи в подвале…как крысам!

– У тебя пока нет сына…А мы не крысы! Это наша сущность! С полуночи и до рассвета наш зверь берет власть над человеком, и раз в месяц мы кормим этого зверя мясом и сладкой плотью наложниц или сношаемся со своим истинным самцом. За это мы имеем бессмертие, силу, молодость, красоту, власть, регенерацию…много чего. Невысока плата за возможность жить вечно!

– Ничтожная плата!

Дернул воротник рубашки, показывая ей едва затянувшиеся раны от серебряного ошейника. Еще час и они исчезнут бесследно, как и шрамы на запястьях и лодыжках. Ежедневное напоминание о том, насколько человек слаб перед волком, вырывающимся из недр такой слабой плоти.

– Особенно если вампиры перестали бояться солнца…а мы все так же унизительно преклоняемся луне.

– За это ты отдашь ему деусталы?

– За это я отдам ему камни, которые для нас совершенно бесполезны.

– Эти камни были спрятаны в горах, в наших владениях и имеют адскую силу. Никто не знает, как они оказались там и кто их туда принес. Деусталы драгоценнее любого металла, бриллиантов и изумрудов, так как дают силу и энергию каждому, кто к ним прикоснется.

– Я отдам не все… – приблизился к ней в несколько шагов и склонился к ее красивому и удивительно молодому лицу, – И еще – это первый и последний раз, когда ты вмешиваешься в мои дела и диктуешь мне, как я должен поступить! Да, ты Архбаа, но ты не Арх! Займись наложницами и гаремом, мама! Не забывай свое предназначение! И не заставляй меня напоминать тебе!

– Я буду считать, что ты слишком обеспокоен будущим династии, и потому настолько груб, Вахид…Но мне больно видеть тебя таким.

Отвернулся и снова отошел к окну, вздрогнул, когда увидел, как эскамы идут в направлении площади…Взглядом безошибочно отыскал ЕЕ. Зачем? Хер его знает. Отыскал и осмотрел с ног до головы. Что в ней? Она так же ничтожна, как и все остальные. На ней та же темно-коричневая роба, фартук и меховая накидка. Мне не видны ее волосы, они спрятаны под капюшон, но я вижу ее лицо. Оно слишком красивое для простой смертной…Я в своей вечности видел предостаточно женских лиц. За более полутысячи лет правления они примелькались и превратились в серую массу раззявленных в оргазме или боли ртов, глаз разных размеров и разрезов, вздернутых и длинных носов, в клубок волос разных цветов. И тела…груди, соски, ноги, задницы, гениталии. Что меня могло зацепить в одной из тех, кого мы пренебрежительно называли мясом…Я и сам не знал. Но взгляд останавливался именно на ней, жадно ощупывал лицо, трогал молочно-белую кожу, задерживался на малиновых губах с четко очерченной очень пухлой верхней и маленькой, выпяченной вперед нижней. У меня во рту выделилась слюна от какого-то унизительно мерзкого желания укусить эту нижнюю губу, оттягивая вниз, впиваясь руками в ее курчавые длинные волосы…запрокидывая голову назад и всматриваясь в светло-синие глаза, где тает мое собственное отражение. Эскама…Вахид, она всего лишь жалкая эскама.

– Разговор окончен, мама, если тебе больше нечего сказать, ты можешь идти.

– Мне действительно больше нечего сказать…Но…ко мне приходила Гульнара.

Прикрыл глаза. Только не сейчас. Я не хочу говорить о своей фаворитке сегодня и именно в эту минуту.

– Она расстроена тем, что ты больше не проводишь с ней время. Последние месяцы ты ни разу не пригласил ее к себе.

– Значит, не хотел.

– Я понимаю…но ты не хотел не только ее. Сын не появится из воздуха, Вахид!

Резко обернулся, и мать отступила назад, отвела взгляд и опустила его в пол.

– Прости.

– Вы можете идти, архбаа!

С яростью выдохнул, чувствуя, как внутри все закипает и дрожит от злости. В комнату вошла служанка, но увидев меня, хотела уйти. Сделал несколько шагов к ней, захлопывая дверь. Развернул к себе – полукровка. Она тихо пискнула, а я уже опускал ее на колени, расстегивая ширинку и доставая каменеющий член из штанов.

– Открой рот пошире!

Обеими руками схватил за затылок и изо всех сил толкнулся стволом глубоко в глотку, доставая головкой до задней стенки, не обращая внимание на то, как девчонка давится, как течет по ее подбородку слюна и слезы струятся из выпученных глаз. Она здесь прежде всего для того, чтобы исполнять мою волю и исполнять мои желания. Сейчас я хочу кончить в ее горло…кончить, глядя на то, как опускается на колени маленькая, медоволосая эскама, протягивает руки и вздрагивает всем телом, когда хлыст вспарывает кожу на запястьях, а я впиваюсь в волосы девки, стоящей на коленях с моим членом во рту, и продираюсь глубже быстрыми и сильными толчками, придавливая ее лицо к своему лобку. У меня в голове взрывается запах крови Мотылька…взрывается мириадами разноцветных брызг удовольствия вместе с извержением семени в горло моей жертвы.

Я переступаю через распластанную в сдавленных рыданиях служанку и, застегивая ширинку, выхожу из кабинета. Через полчаса будет решена судьба королевского клана…или же я объявлю проклятым кровососам войну, и им не помогут ни Нейтралы, ни Высшие!