Глава 39

– Я тебя убью. Нет, сначала ты начнешь связно изъясняться, перестанешь мазать соплями мой диван любимый, между прочим, а потом… Ты вообще понимаешь, что мы тут чуть не охренели? Куда ты сбежала, Рита? Детский сад штаны на лямках, просто. Машка в полицию хотела заявлять. Я даже Сереже твоему позвонила, хотя его мерзкое козлячье хрюканье не могу терпеть, – рявкнула Валька, и свалилась наконец-то на стул. Слава богу. А то от ее хаотичной беготни у меня снова началось головокружение.

– Я ездила к Горячеву, – икнула я, вцепившись в кристально чистый стакан с водой, поданный мне подругой. – А он там… Оооо. Там у него… Голая… Ыыыы. И сиськи у нее красивые. Торчком стоят. А я… У меня… Я беременна, – уже совсем спокойно выпалила я, сделала глоток воды. Подавилась, закашлялась, красиво залила все вокруг водой и сжалась на табуретке.

– Ты какаменна? То есть, что? То есть… Сука, Сережа, мать его… Теперь он тебя точно не выпустит из своих паучьих лапок. Даже тут умудрился накозлить. Что ему раньше было не состругать тебе снегурочку? Это он специально. Привяжет тебя к себе. И ты не дернешься.

– Это не Сережа, Валь, – снова икнула я, стараясь на подругу не смотреть.

– Не Сережа… Эх. Чо делацца. Ой, чё делацца то. Ых. В сорок лет не знать, что такое презервативы, это прям…

– Я думала, что бесплодная, – вякнула я. Так себе оправдание, если честно. – И вообще. Дело к климаксу.

– Климакс в сорок лет?

– Ну, у меня в роду ранний климакс. Бабушку вон в тридцать восемь скрутил, маму…

– А болезни всякие срамные тебя тоже не испугали, как я понимаю, – нахмурилась Валюха. Вот права она во всем. Но почему мне так ужасно хочется треснуть ее по башке заварочным чайником?

– Такие, как Горячев не болеют половыми инфекциями, – дурацкий аргумент, конечно. Ну, а что еще сказать? Дурь конечно. Там вон у него девка молодая с титьками и в чулках. И фигура у нее… У меня такой не было даже в молодости. Да и откуда бы, если я родила сразу, как только замуж вышла. И пузо у меня хоть и плоское, но как у зебры все, в растяжках. Никакие крема и спортзалы не помогли. Эти стрии, как медаль материнству, остались со мной навсегда. И со шрамом от кесарева как-то не заморочились в нашем роддоме. Разрезали от пупка вниз. И… Черт. Я старородящая дура. А это значит, что увеличивается риск родить нездорового ребенка. Муж мой не примет чужого младенца, а это значит, что скорее всего он начнет мстить, и рожу я долгожданного сына от мужика, которого почти не знаю, на зоне. А Горячеву этот ребенок наверняка не нужен. И я его терпеть не могу этого мерзавца, но… Блин, я чувствую к нему совсем не отвращение. Да что там, я ослепла сегодня от злой ревности. Не значит это ничего. Точнее не так. Врать себе занятие тупое и неблагодарное. – Это неважно, Валя. Потому что ребенка не будет, – твердо сказала я. Ну, как твердо. Простонала слезливо, и руку на живот положила, будто пытаясь заткнуть еще несуществующие уши еще совсем крошечной разделившейся клетке, растущей внутри меня.

– Дура совсем? Столько лет пытаться забеременеть и вот так бездарно от мечты отказаться. Да я тебя… – заорала на меня Валюха, так, что я чуть не свалилась с проклятой неудобной табуретки. – Так, я трублю общий сбор. Сейчас приедут девчонки. Машку не зову пока. Мы с бабами поедем к этому стрелку ворошиловскому. Меткий, блин, Робин Гуд. И его сюда за его ружье притащим. Я его…

– Ты ничего не будешь делать. Валя, – вот теперь я точно сказала твердо и уверенно. Перед глазами тут же встала картинка, как мои подруги, стреножив несчастного монстроподобного олигарха, привязывают его к палке, чтобы нести, как дикари в котел. Он орет и сыплет проклятиями. А я я жду кровавой жертвы. Надо же какие фантазии. Я аж хихикнула нервно. – Никто не будет. Это только мое дело, ясно? А этот хмырь мне не нужен. Пусть валандается со своей шлюшкой, гад такой. Все они одним миром мазаны. Ненавижу. Ненавижу, – я всхлипнула и сжала кулаки.

– Ты ревнуешь. Ритка, как ты дожила то до сорока лет?

– Дурой, – уныло вздохнула я, признавая ее правоту. Да я ревную. И это самое страшное. Разве можно ревновать того, кто тебе не будет принадлежать никогда?

– Это факт. Мужик то может, обрадуется, когда узнает, что папашей станет. А ты от него бегаешь, как чеканько. Надо же, с черного хода смылась. Ведешь себя, как залетевшая первокурсница, ей-богу. Дожила до седых, этих самых, а сама…

– Без соплей как на льду. Поучи меня. Еще одного козла мне не хватало, который чуть что бежит искать себе утешение в шлюхах, – огрызнулась я, не желая признавать абсолютную правоту подруги. – Сама разберусь, поняла?

– Не сама. Мы поможем. Так что глупости из головы гони. У нас еще дел куча. И флешка первостепенное дело. А ты уверена, что он…

– А ты на чьей стороне вообще? – ну да. Сначала флешка. И слезы на глаза навернулись, от слов Валюшки. Справимся мы. Надо просто взять себя уже в руки.

Я вздрогнула от резкой трели дверного звонка. Кого там принесло интересно? Валька вроде не звонила никому. Неужели она ментально научилась подавать сигналы СОС?

Валюшка пошла открывать. Я сползла с табуретки и заковыляла в сторону туалета. Остановилась возле холодильника, достала из него банку мерзких анчоусов, прямо пальцами выловила филе вонючей рыбешки, заглотила не жуя. Подавила желание облизать пальцы. Жить даже как то стало приятнее, что ли.

Я украду у мужа флешку. Сделаю все, чторбы стать счастливой. И одна проживу. И ребенок этот… Права Валька, он мне просто богом дан, для того, чтобы я наконец поняла, что только я смогу свою жизнь себе вернуть. С Горячевым, без Горячева, с мужем, без мужа. Я была заводилой в юности. Сережа меня сделал бессловесной болванкой. А Горячев… Ну что ж, он молодец. Смог меня пробудить от бреда, дал почувствовать себя желанной и женщиной в принципе. Теперь просто нужно вернуть себя настоящую.

– Мама все решит, – чавкнула я анчоусом, положила на живот руку, уже осмысленно и совершенно точно осознав, что я теперь отвечаю не только за себя и Маруську. – Нам и так хорошо. Правда же, малыш?