Глава 11

Я нехотя поехал навстречу каторжникам. Не знаю, почему, но снова в душе появилась тревога. Что на этот раз?

Я дал себе слово, что просто проеду мимо этих людей и даже не взгляну в их сторону. Это не мое дело. Согласен с мужчиной, который в постоялом дворе рассказал историю о своем отце — ошибки случаются, и невиновные несут незаслуженное наказание, но все же в большинстве случаев каторжник совершил что-то очень плохое. То, за что был наказан тяжелым длительным трудом, во время которого мог умереть.

Спустившись с возвышенности, я направил Пепельную к противоположной от людей стороне дороги, стараясь не обращать внимания на грубые окрики конвоиров.

— Двигай, волчище, скорее ногами, пока я тебе зубы не выбил! А ты чего щеришься, полудурок? Давно по горбу не получал?

— Держать строй! Головы опустить! Не сбивайтесь с шага, сукины дети!

Когда подъехал поближе, не смог удержаться и посмотрел на каторжников. Они шли караваном, держась плотной связкой. Закованные цепями и кандалами, они двигались в одном темпе, чтобы не сердить конвоиров, которые то и дело кричали на них и пускали в ход плети, стегая, куда попадется.

Понурив головы с грязными нечесаными волосами и бородами, они смотрели себе под ноги, но кое-кто с интересом посматривал на меня. Многие из каторжников были босые и в рванье вместо одежды. Лица почти у всех загорелые и обветренные. Похоже, шли они уже довольно давно.

Еще я заметил, что тяжелые кандалы у многих содрали кожу, и из ран сочилась кровь на пыльную дорогу. Кое-кто был уже на грани жизни и смерти и двигался только благодаря соседям, которые держали под руки и вели вперед к месту каторги.

Я остановился, с сочувствием глядя на истощенных, болезненных людей, в глазах которых читалась безысходность. Захотелось хоть как-то помочь. Подумав, я решил, что вполне обойдусь без выпечки, которую набрал в селе, поэтому подъехал к одному из конвоиров — тучному усатому мужику с маленькими злыми глазами и красным лицом.

— Я бы хотел угостить этих людей выпечкой. Позволите?

— Еще чего! Вали отсюда, пока сам в кандалы не загремел, — он поднял плетку, будто намереваясь ударить меня.

Я смерил его долгим холодным взглядом. Конвоир будто понял, что меня лучше не трогать, ведь неизвестно кто перед ним, и от злости хлестнул плеткой мимо проходящего мужичка. Тот охнул и схватился за плечо, но даже взглядом не упрекнул злого самодура. Знал, что может еще получить, поэтому просто смолчал.

— Вы хоть кормите их? — не отступал я. — Почему они у вас такие худые и болезненные?

— Слышь, малец, не слишком ли ты борзый? Какое тебе дело, кормим мы их или нет? Иди своей дорогой, пока цел.

— Пока цел, говоришь, — в моей груди вспыхнул пожар праведного гнева. — А то что? Что ты сделаешь, жирный хряк?

— Ах ты, сосунок! Получай! — он снова поднял плетку, но тут его окликнул один из конвоиров.

— Кирилл, остынь!

К нам подъехал на вороном коне еще один из служивых и, насупив черные кустистые брови, посмотрел сначала на меня, затем перевел взгляд на краснощекого.

— Что тут у вас?

— Дерзить мне вздумал этот щенок, — пожаловался конвоир и плеткой указал на меня.

— Я всего лишь хотел поделиться с людьми своей едой, — спокойным голосом ответил я.

— Унтер-офицер Павлов, — представился он. — А ты кто таков?

— Степан Устинов.

— Паспорт свой покажи, — строго сказал он и протянул руку.

Я полез в рюкзак и вытащил паспорт. Мужчина бегло осмотрел его и вернул.

— Что тебе надо, Устинов?

— У меня выпечка свежая с собой есть. Хочу поделиться с ними, — я кивнул на каторжников, которые остановились и с интересом прислушивались к разговору.

— Оставь нам. Во время остановки мы им отдадим, — предложил Павлов.

Со стороны каторжников послышались смешки. Все понимали, что до них не дойдет ни крошки.

— Нет, вам не оставлю, — мотнул я головой. — Раздам, что есть, и поеду дальше. Некогда мне задерживаться.

— Куда едешь? — заинтересовался унтер-офицер.

— В Красноярск, а оттуда в Москву.

Я нарочно про Москву сказал, чтобы иметь больший вес в его глазах. Крестьяне не путешествовали. Это могли позволить себе только обеспеченные люди.

Павлов еще раз окинул меня взглядом, задержав цепкий взгляд на хороших дорогих сапогах и рюкзаке со вставками из мягкой кожи, и кивнул:

— Ладно. Раздавай и проваливай. И так из-за тебя простаиваем.

Я спрыгнул с Пепельной, открыл ворот рюкзака и принялся проходить по рядам, оставляя еду: кому-то кулебяку с мясом, кому-то сладкий рулет с маком. Отдал печенье, пастилу, кусковый сахар и вяленое мясо. Себе оставил только кусок сала и полбуханки хлеба — мне хватит.

Каторжники благодарили, делились с остальными и отправляли в рот тот кусочек, что оставался. Я видел, как измучены эти люди, с каким наслаждением они едят те крохи, что достались, и у меня сердце защемило от жалости. Однако я больше ничего сделать для них не мог, кроме…

— Позвольте мне подлечить больных, — обратился я к Павлову.

— Лечить? — удивился он, но тут же замотал головой. — Некогда нам здесь простаивать. У нас график. И так уже выбились.

— Много времени это не займет, — с нажимом проговорил я.

— Я сказал: нет! — сурово сдвинул он брови и крикнул, обращаясь к каторжникам: — Чего стоите, канальи? Шевелитесь, пока…

— Унтер-офицер Павлов, если вы не позволите оказать помощь больным и раненым, я по приезду в Красноярск доложу кому следует о вашем решении. Даже у этих людей есть право на лечение, — я выпрямил спину и смело посмотрел ему в глаза.

В этот момент я сам себе напомнил Сергея, который таким образом разговаривал с теми, кто отказывался выполнять свои обязанности. Главное — сделать вид, что у тебя есть влиятельные знакомые, остальное они додумают сами.

Павлов с раздражением выдохнул и кивнул.

— Ладно. Даю полчаса. Заодно лошадей напоим, — он кивнул на небольшой ручей, журчащий слева от дороги.

Первым делом я прошелся вдоль рядов каторжников и выявил тех, кому нужна срочная помощь, ведь мои возможности не безграничны и энергии на всех не хватит. Двум престарелым мужчинам уже нельзя было помочь — болезнь достигла своего предела и вот-вот начнет убивать, поэтому я лишь облегчил их боли. К остальным же применил руну «Исцеления» или «Чистоты» — в зависимости от тяжести заболевания.

Ровно через полчаса унтер-офицер взобрался на коня и, встав во главе колонны, объявил:

— Двигаемся дальше! Кто собьется с шага — будет нещадно бит прикладом!

Я вмиг дорисовал оставшимся двум больным по руне и отошел в сторону. Каторжники, скованные одной цепью, двинулись вслед за унтер-офицером. Проходя мимо меня, они шепотом благодарили за еду и лечение. Мне было приятно, что я хоть немного, но облегчил жизнь этим людям.

Когда мимо меня проехали конвоиры, замыкающие это шествие, я уже хотел подняться на Пепельную и продолжить свой путь, но тут увидел у самых ног сложенный лист пожелтевшей бумаги. Сначала подумал, что его обронил кто-то из каторжников, и хотел пройти мимо, но любопытство взяло верх, поэтому нагнулся и поднял лист с земли.

Поколебавшись немного, развернул лист и поднес к глазам. Почерк мелкий и неровный, но прочитать можно:

«Передайте моей жене, что Фофанова убил не я, а ее брат Ленька. Нож он спрятал в своем подполе за сундуком. Это ее адрес: д. Шилово, дом 15. Зовут Люся Свиридова».

Вытащил из рюкзака карту и увидел, что деревня с таким названием будет километров через сорок. Ну что ж, помогу невиновному и передам записку его жене, все равно по пути.

Взобравшись на Пепельную, проверил уровень энергии и с недовольством отметил, что едва на первый знак хватает. Надеюсь, в дороге ничего не случится, а то туго без энергии придется.

К вечеру я добрался до очередной почтовой станции, где поужинал и лег спать.

— Пс-с-с, — прозвучало откуда-то сбоку, когда почти заснул. — Эй, парень, дело есть.

Я нехотя повернулся и увидел худощавого мужчину лет тридцати. Он был одет очень странно: кафтан из разноцветных лоскутов, синие шаровары и сапоги с вышивкой на голенище.

— Что надо? — сухо спросил я, ведь уже почти уснул, а этот тип так бесцеремонно меня разбудил.

— У тебя портрет есть? — шепотом спросил он.

— Чей портрет? — не понял я.

— Твой, конечно. Чей же еще?

— Нет, а зачем он мне?

— Вот и зря. В старости будешь вспоминать, каким молодцем был. Хочешь, напишу твой портрет?

— Сколько? — спросил я, подавив зевоту.

— Пять рублей, — не задумываясь ответил он.

— Дорого, — отмахнулся я и отвернулся в надежде, что на этом разговор окончен.

— Четыре, — продолжил он, встал со своей лежанки и подсел на край моей. — Три… Соглашайся, очень деньги нужны.

Мне так хотелось послать его куда подальше и наконец-то заснуть, но горе-художник продолжил:

— На билет не хватает. Надо успеть к отцу. При смерти он.

Я посмотрел на него и, увидев тоску в глазах, понял, что он не врет.

— Ладно, давай за три. Сколько по времени будешь рисовать?

— Ну-у-у, — задумался он, внимательно осматривая меня. — Часов шесть. Может, восемь.

— Нет у меня столько времени. Максимум три часа. Нужно успеть отдохнуть и восстановить энергию.

— Ну три — так три. Только ты не обижайся, если не совсем получится.

— Ты уж постарайся, — я нехотя поднялся с лежанки и сел.

— Нет, здесь темно, — он кивнул на одинокую лучину, горящую у печи. — Пошли в зал. Там хоть лампы масляные горят.

Натянув сапоги, я вышел вслед за художником. Тот велел садиться за стол в углу и перетащил туда обе лампы, что стояли в разных углах зала.

— Меня, кстати, Маэстро зовут.

— Как? — переспросил я, ведь сначала мне показалось, что я ослышался.

— Маэстро. Вообще-то Миша, но так солиднее звучит. Художник-портретист Маэстро, — представился он, задрав нос, затем прижал руку к груди и низко поклонился. — А тебя как, молодой человек?

— Степан.

— Хорошее, мужественное имя, — кивнул он и принялся доставать из большой сумки все, что ему может пригодиться: набор красок, кисточки, деревянную рамку и кусок холста. — Кстати, ты задумывался, почему у нас не было ни одного правителя с именем Степан?

— Нет, не задумывался, — честно признался я.

— Между прочим, с древнегреческого твое имя означает «корона» или «венец». Так что тебе суждено стать императором, — Миша улыбнулся и принялся натягивать холст на раму и прибивать маленькими гвоздиками.

— Хорошо, учту, — я широко зевнул и оперся спиной о стену.

Художник справился с холстом и начал делать зарисовки карандашом, бросая на меня мимолетные взгляды. Чтобы не заснуть прямо за столом, я решил поговорить с моим новым знакомым.

— Куда ты направляешься?

— В Пермь. Сам я оттуда, но судьба-злодейка мотыляет по всей стране, — не отрываясь от своего занятия, ответил он. — Прибыл сюда, чтобы бурлаков писать, а тут письмо из дома. Вот, спешу, чтобы успеть с отцом попрощаться, пока жив.

— Бурлаки? Кто это? — я попытался вспомнить, но память Степана молчала.

— Ты что ж, про бурлаков ничего не знаешь? — его брови поползли вверх. — Видать, далеко от речных торговых путей живешь. Бурлаки — это, братец, рабочие, что суда против течения тянут. Ох и тяжелая у них работа. Видел бы ты их — никогда бы не забыл: измученные, изломанные, истерзанные тяжелым трудом. Каждое утро на рассвете они добровольно привязывают себя канатами к судам и тянут вверх, против течения, — Миша тяжело вздохнул и помотал головой, застыв на мгновение с карандашом в руке. — Как только я их увидел и пообщался, так жизнь моя вмиг переменилась. Нет в моей душе больше радости и праздности. Да и как можно веселиться, когда в это самое время на берегах наших рек трудятся эти несчастные люди?

— Ты успел их нарисовать? — прервал я молчание.

— Только одного. Хочешь, покажу?

— Покажи.

Миша-Маэстро полез в свою сумку и среди множества картин отыскал небольшое изображение мужчины.

— Я писал его в то самое время, когда он тянул свою ношу, — он отдал мне рисунок.

Я взял кусок холста и склонился рядом с масляной лампой. С картины на меня смотрел пожилой мужчина с изборожденным морщинами лицом. Взгляд тяжелый и уставший, плечи пережаты веревкой, спина изогнута в напряжении, голые ноги натерты до крови. Он был настолько худой, что через изорванную в лохмотья рубашку виднелись изгибы ребер.

При взгляде на бурлака я понял, о чем говорит Миша. Я почти то же самое испытывал после встречи с каторжниками. Если раньше мне было жаль крестьян, что трудились на барских полях, то за последнее время я понял, что есть люди, которые находятся в куда более худших условиях.

— Неужели нет другой работы? Почему они так изматывают себя? — спросил я, с трудом оторвав взгляд от бурлака, которого очень натуралистично нарисовал художник. Все-таки у него есть талант.

— Это тоже работа, и ее кому-то надо выполнять. Понятно, что не от хорошей жизни они оказались в таких условиях, но нужда и голод заставит делать и не такое, — Миша обмакнул кисточку в кружку с водой и запустил ее в металлическую баночку с краской. — Но не все так плохо, как кажется. Несмотря на тяжелые условия, они не падают духом и часто поют песни во время работы. Они поддерживают друг друга и делятся последним куском хлеба. Вечерами я встречал их в злачных местах, где можно было за пару копеек напиться вусмерть. В общем, каждый живет как может, и мы с тобой не в силах ничего изменить.

— Это точно, — подтвердил я. — Но это не значит, что мы не должны стараться.

Миша старательно делал мазки, а я окунулся в свои мысли. Путь от Иркутска к Красноярску показал мне, насколько мало я знаю этот мир, и к тому же я понял, сколько тяжелых испытаний проходят здесь люди. Не знаю, как сложится моя жизнь и чего я смогу достичь, но сделаю все возможное, чтобы облегчить жизнь простого человека.

— Кого еще ты встречал во время своих путешествий? — спросил я у художника, чувствуя, как усталость накрывает тяжелым одеялом и веки начинают слипаться.

— О-о, кого я только не встречал, — оживился Миша и оторвался от портрета. — Разных крестьян, старого речного казака, проповедника, ремесленника, ярмарочных артистов, купцов и торговцев. С кем-то вместе ехал, с кем-то сидел в трактире, кого-то писал, у кого-то жил. В общем, насмотрелся я всякого и узнал много чего. Но знаешь, что я понял?

Он наклонился ко мне и выжидательно уставился на меня.

— Нет, не знаю. Что же ты понял?

— Что нет одинаковых судеб. Что сила и слабость народа ходят рука об руку. Что нужно ценить простые радости и человеческую доброту. И что каждый человек — это отдельный мир, и нужно с пониманием и уважением относиться к любому.

Я кивнул. Все, что говорил Миша, мне очень откликалось. Пожалуй, мы бы с ним даже подружились, если бы двигались вместе.

— Завтра утром закончу, — художник устало вздохнул и принялся убирать краски. — Хочу при свете солнца нанести последние штрихи, а то сейчас очень много теней.

Я широко зевнул, встал из-за стола и пошел в комнату отдыха. Уже засыпая, подумал, что сегодняшний день принес мне много нового. Того, о чем я раньше даже не задумывался. Вот если бы я стал самым главным лекарем империи, то…

Додумать не успел — заснул.