Глава 8

Я вмиг проснулся и вскочил на ноги, отмахнувшись от руки и кинув на незнакомца кафтан.

— Ну и ловкий же ты, — усмехнулся небольшого роста старичок и скинул с себя кафтан. — Чего так скачешь? Я ведь не со злом пришел, а предупредить.

— Кто вы такой? — спросил я, стараясь успокоить взбесившееся сердце, готовое выпрыгнуть из груди.

— Прокоп меня зовут. Из Шиловских я. К дочери в Смородиновку иду. А ты-то кто?

— Степан, — ответил я и с подозрением уточнил: — По ночам ходите?

После того, что произошло в Теневодье, я больше никому не верил. Даже безобидному на внешний вид старику. Кто знает, что у него на уме?

— Да не-е, — махнул он рукой. — Припозднился просто. Корова слегла, а у дочери лекарства есть от всяких хворей. Из Ярграда привозит. Боюсь, как бы не померла моя кормилица.

— Понятно. Зачем меня разбудили?

— Так для того и разбудил, чтоб не пугался, — усмехнулся старик и, сняв котомку, опустился на бревно у костра. — Знаю, что здесь закуток хороший есть. С дороги его почти не видно, и вокруг лес сплошной стеной. Устал так, что аж ноги сводит, пока сюда шел. Гляжу, а тут уже занято, вот и решил разбудить, чтобы не подумал ничего плохого. Ты ведь не против, чтобы я к тебе присоединился? А то дальше идти сил уже никаких нет.

— Нет, не против. Оставайтесь, — я вернулся на свое место, положил под голову рюкзак с деньгами и снова укрылся кафтаном. — Мне нужно отдохнуть.

— Отдыхай-отдыхай, на меня внимания не обращай. Я сейчас тоже лягу. Только передохну немного и подкреплюсь тем, что старуха моя положила, — он развязал ворот котомки и вытащил кусок хлеба, завернутый в чистую тряпицу.

Я принялся украдкой наблюдать за ним. Вроде старик как старик: худощав, но жилист, руки натруженные, подслеповато щурится и шмыгает длинным крючковатым носом. Никакого оружия при нем не видно.

Прокоп отломил кусок хлеба и принялся есть, закусывая хрустящей луковицей, которую обмакивал в соль. Пепельная неподалеку зафыркала, отгоняя кровососов, и опустилась на землю.

Старик доел хлеб, отодвинул бревно от костра и лег на его место прямо на землю, подложив под голову котомку. Только когда он размеренно засопел, я смог расслабиться и наконец уснуть.

Проснулся от запаха дыма. Старик суетился рядом, разжигая костер. Сначала я не мог понять, где нахожусь, но хватило нескольких секунд, чтобы все вспомнить: лампа на крыльце, старуха, алтарь и монстр. Чудом удалось выжить. Если бы действие свечи не закончилось, меня бы на свете уже не было.

— С добрым утречком, Степан. Как спалось на новом месте? — доброжелательно улыбнулся Прокоп.

— Не заметил, как ночь прошла, — признался я, щурясь от яркого солнечного света, бьющего в глаза.

— Вставай, я уже за водой сходил. Сейчас чагу выпьем и разойдемся. Мне-то осталось часа три ходьбы, но без горячей еды не могу — нутро ноет.

Я поднялся и отметил, что болит все тело. Может, потому, что вчера меня носили и бросали, как тряпичную куклу, Или потому, что уже несколько дней спал на жестком ложе из ветвей.

Сняв боли с помощью руны, почувствовал, как живот заурчал. По привычке полез в рюкзак, но тут же остановился. В нем нет ни крошки еды. Остатки я скормил Пепельной, которая теперь прохаживалась вокруг березки и щипала траву.

Старик между тем вскипятил воду в котелке и насыпал дробленую чагу.

— У меня ведь пасека есть. Свой мед круглый год, — он вытащил из котомки берестяную посуду и снял крышку.

Внутри виднелся густой, янтарного цвета мед. Я сглотнул и начал собираться в дорогу.

— Ты садись-садись, Степа. Надо сил понабраться перед дорогой, — засуетился старик.

— Мне нечем вас угостить, — признался я.

— Фу ты, выдумал тоже, — всплеснул он руками. — Мне ничего не надо. А вот ты совсем худенький. Видать, плохо тебя кормили. Садись, позавтракаем и поедешь по своим делам.

— Ну ладно, раз вы настаиваете, — пожал я плечами, хотя был очень рад предложению.

Прокоп смазал хлеб толстым слоем меда и налил в мою кружку горячий чай. Я не притронулся к еде, пока не начал есть старик. А еще для подстраховки я нарисовал на ладони руну «Чистоты». Она обезопасит от яда, который может быть в еде.

С удовольствием съев хлеб с медом и напившись горячего чая, я хотел расплатиться со стариком и вытащил горсть монет из рюкзака, но он наотрез отказался от денег. Мы попрощались и двинулись в разные стороны.

Через пару часов езды я добрался до небольшой деревеньки под названием Шилово, растянувшейся рядом с трактом. Старик Прокоп был из этой деревни.

Спросив у слоняющегося от безделья паренька, где находится лавка, направился прямо к ней. Это было небольшое бревенчатое строение с крышей из тонких дощечек, называемых дранкой. Располагалось оно в самом центре деревни у главной дороги.

Я спрыгнул с Пепельной и заглянул в окошко с деревянными ставнями. Внутри почти никого не было, не считая молодой женщины за прилавком и мальчика, складывающего башню из кубиков на полу.

Привязав Пепельную к перилам крыльца, зашел внутрь. В воздухе витал запах свежего хлеба и квашенной капусты. Свет из единственного окна освещал полки с продуктами. В верхнем ряду были расставлены покрытые пылью банки с соленьями и вареньем, бутылки с маслом и прокисшим молоком. Чуть пониже располагались коробки спичек, пачки чая, кусковый сахар, пастила и печенье. В самом низу стояли мешки с сахаром, крупами и мукой. На небольшом стеллаже были разложены свечи разных размеров, мотки пряжи, мыло и бидоны с керосином.

Женщина лет тридцати в темно-сером платье, застегнутом до самой шеи, и с чистым передником, повязанным на талии, с удивлением посмотрела на меня. Затем перевела встревоженный взгляд на мальчика и велела:

— Васенька, иди ко мне.

Мальчик встал и, подволакивая левую ногу, поплелся к ней, испуганно посматривая на меня. Все ясно, боятся чужака. И правильно делают, ведь неизвестно, кто может заехать в деревню, которая находится у самой дороги.

— Здравствуйте, — я улыбнулся, чтобы разрядить напряжение. — Мне бы припасы в дорогу закупить.

— Здравствуйте, — женщина спрятала ребенка за полки и немного расслабилась. — Чего надо? Все на виду.

Я подошел поближе и внимательно осмотрел содержимое прилавков.

— Где же хлеб? Пахнет свежим хлебом, а его на полках нет.

— Хлебом здесь не торгуем. Каждый сам дома печет. Это я с собой из дома принесла, чтобы Васеньку накормить, — пояснила она.

— Жаль. Без хлеба никак, — вздохнул я. — А сухари есть?

— Нет. Откуда же им здесь взяться? — развела она руками.

— Ясно, — я еще раз окинул взглядом полки. — Овса для лошади килограмма три возьму, сахар кусковой, пастилу и… все.

Пока женщина выкладывала на прилавок все, что я озвучил, из-за стеллажа показалась голова мальчика. Он с любопытством посматривал на меня.

— Овес последний. Полтора килограмма осталось, — извиняющимся тоном сказала женщина. — Ячмень возьмете?

— Возьму, — кивнул я и предложил: — Может, я у вас куплю хлеб, который вы из дома принесли? Дорога длинная.

— Ну не знаю, — замялась она. — Нехорошо как-то свой хлеб продавать.

— Что ж тут нехорошего? Нехорошо оставлять человека голодным. Мне ведь до Красноярска еще ехать и ехать. Неизвестно, когда доберусь до следующей деревни.

Перед тем как попрощаться со стариком, я просмотрел карту и увидел, что после Шилово идет довольно большой участок, на котором нет ни одного поселения. Возможно, будет почтовая станция — об этом мне неизвестно, ведь их не указывают на карте. Во всяком случае, на моей не было.

Женщина еще с минуту посомневалась и кивнула.

— Ну хорошо. И в самом деле, почему бы не продать, если вам так надо. А я только поутру пять буханок испекла, нам еще хватит. Васенька, принеси хлебушка! — крикнула она.

Голова мальчонки исчезла, и вскоре он явился с буханкой хлеба, завернутой в чистый белый платок с выцветшими синими цветами. Подволакивая ногу, он приблизился ко мне и, смущенно опустив глаза в пол, протянул сверток.

— Спасибо, Вася, — я забрал хлеб, который был еще теплым, и обратился к женщине: — Сколько стоит?

— Даже не знаю, — задумалась она. — Никогда хлеб не продавала. Сколько же он стоит в других местах?

— По-разному. В постоялых дворах всегда завышена цена, но в среднем десять копеек, — прикинул я в уме.

— Ну, тогда за десять и продам, — оживилась она.

Судя по тому, что в лавке пусто, а на банках и бутылках лежит пыль, покупатели сюда редко заглядывали и хозяйка была рада возможности подзаработать. Расплатившись за хлеб и остальной товар, я сложил покупки в опустевший рюкзак и уже хотел продолжить путь, но тут мальчик Вася прошел мимо меня к кубикам, которые остались лежать посреди лавки, и, присев, сначала поправил непослушную ногу и только после этого с тяжелым вздохом опустился на пол.

— Что с его ногой? — вполголоса спросил я у женщины.

— Упал с печки в прошлом году да так и не восстановился, — печально вздохнула она, с теплом взглянув на ребенка. — Водила Васеньку к знахарке. Та компрессы ему делала, ногу массировала, но ничего не помогло.

— Понятно. Сам я тоже знахарь-духогляд. Если хотите, могу посмотреть его ногу. Может, смогу помочь, — предложил я.

— Хочу! — она поспешила к ребенку. — Посмотрите, пожалуйста, а то переживаю я сильно за него. Он ведь растет, а с ногой все хуже и хуже. Как бы калекой не стал.

Она взяла ребенка на руки и задрала штанину. Даже без способности духогляда было видно, что больная нога тощая и ступня кривая, однако я никакой болезни не увидел. Хм…

— Вася, где у тебя болит? — спросил я, осматривая ногу со всех сторон.

— Не знаю, — еле слышно ответил он, не понимая, что вообще происходит.

— Он коленку ударил, — подсказала женщина.

— Нет, с коленкой все хорошо. Ни воспаления, ни перелома, ни трещины… Снимите ему штаны. Надо выше глянуть.

Опустившись на лавку, она стянула с него залатанные штанишки и задрала длинную рубаху.

Ага, а вот и болезнь.

— У него не колено больное, а бедро. Вернее, сустав, — пояснил я, наблюдая за красным шипастым кружком в суставе больной ноги.

— Бедро? Но ведь он на колени упал, — удивилась хозяйка.

— Так бывает. Болезнь сидит не там, где мы думаем. Я ему сейчас помогу, — я принялся рисовать на больной ноге руну «Исцеления».

Женщина вдруг охнула и вытаращилась на меня.

— Так вы тот самый знахарь, что рунами лечит?

— Да. А откуда вы про меня знаете? — я с удовольствием отметил, что воспаление пропало, а ко мне полетел небольшой шар энергии. Дело сделано — мальчик здоров.

— Так все говорят. Моя соседка даже в Иркутск ездила, чтобы к вам попасть. Вы у нее грыжу вылечили. Как же вы здесь оказались?

— Направляюсь в Красноярск, — пояснил я и погладил мальчика по голове. — А ну-ка, пройдись.

Мать натянула ему штаны, и тот двинулся к кубикам, по обыкновению подволакивая ногу.

— Неужто не помогло ваше лечение? — испуганно выдохнула женщина.

— Помогло. Это от привычки.

Я быстро подошел к полкам, взял один из шерстяных мотков и крикнул ребенку:

— Вася, лови!

Тот вскинулся и с интересом посмотрел на меня. Первый раз я бросил моток точно в руки Васе. Радостный мальчик вернул мне новую игрушку и приготовился ловить следующий. В его глазах горел огонек интереса и азарта. То, что нужно, чтобы доказать ему, что больше не надо бояться боли.

— Лови! — снова крикнул я, но на этот раз кинул моток чуть выше.

Васе пришлось отбежать назад на несколько шагов, чтобы поймать его. Еще через три броска мальчик бегал по всей лавке за мотком пряжи. Ногу больше не подволакивал. Мать тихо радовалась, глядя на ребенка.

— Спасибо вам большое, — женщина порывисто подбежала ко мне, взяла мою руку и принялась ее крепко жать. — Как же я вам благодарна. Я уж думала, что Васенька никогда нормально ходить не сможет. Плакала ночами в подушку. А вы такое дело сделали. Спасибо вам большое, господин знахарь! Ой, а я с вас деньги взяла, — она испуганно прижала руку ко рту. — Я вам сейчас все верну. Все до копейки.

— Нет, не надо мне ничего возвращать. Бесплатно еду все равно не возьму, — строго сказал я.

— Но ведь у меня нет денег с вами расплатиться, — слезливо сказала она.

— Мне ничего не надо. Спасибо за хлеб, и берегите Васю, — я вышел из лавки, взял Пепельную под уздцы и повел к колодцу.

Надо фляжку наполнить и лошадь напоить. Женщина с ребенком вышли на улицу. Она, радостно улыбаясь, махала мне рукой, а мальчик подбрасывал вверх моток пряжи и ловил, даже не замечая, что бегает и прыгает на обеих ногах. Ну вот и хорошо.

Пепельная выпила два ведра воды, после чего я повесил ей на морду мешок с крупой и выехал из деревни на тракт.

Ближе к вечеру на горизонте показалась черная туча. Она сверкала молниями, но звук грома пока не доходил до меня. Чтобы не оказаться под дождем в низине, я решил остановиться на пригорке и в первый раз за последние дни сделать шалаш.

Лес замер, ожидая наступления ненастья, я же как мог быстро сооружал себе убежище. Гроза грохотала совсем близко, и между деревьев виднелись ослепительно белые всполохи, когда я наконец набрал достаточно сухого хвороста и, сложив его в шалаш, прислонил большие еловые ветки ко входу, чтобы обезопасить себя со всех сторон.

Для Пепельной тоже нашел хорошее, закрытое со всех сторон место у ели и срубил пару веток, чтобы привязать ее к стволу.

Ба-бах!!! Оглушающий звук, будто небо потрескалось над головой, прокатился по всей округе. Я не боялся грозы, но в такие моменты чувствовал себя незначительным и слабым. Даже в прошлой жизни, когда уже достиг больших высот, стал уважаемым человеком и одним из сильнейших руномагов империи, я будто снова становился ребенком, который боится грозного отца и прячется от него под кроватью. Я — всего лишь песчинка, всего лишь один из многих. И всего, чего я достиг, можно лишиться одним щелчком божественной руки.

Когда дождь забарабанил по кронам деревьев, а потом и по моему шалашу, я размышлял над тем, как попал в этот мир и в это тело. Неужели все люди, умирая, просто перемещаются в другое тело или даже в другой мир, как я? А может, это только я удостоился такой чести? Или, наоборот, меня решили наказать и засунули в тело тщедушного паренька-сироты? А может…

Обдумывая ситуацию, в которую попал после смерти, я сам не заметил, как заснул. Сон был беспокойный. Мелькали монстры, сущности, болезни. Меня будто окружили со всех сторон и медленно приближались. Однако я не из тех, кто сдается. Я бросился в самую гущу врагов и… проснулся.

Вокруг — темнота. Дождь по-прежнему льет, но уже не так сильно. Выглянув из шалаша, увидел, что лошадь прижалась к стволу ели, где до нее почти не долетали капли дождя, и стоя спит.

В животе призывно заурчало, поэтому я вытащил печенье, купленное в лавке, и принялся есть, запивая водой из фляжки. То ли от холодной воды, набранной из колодца, то ли из-за влажности, но мне стало очень холодно. Так холодно, что даже зубы застучали.

Полез в мешок, вытащил кафтан и жилетку. Кафтан принадлежал Ерофею, поэтому я сразу вспомнил о нем, хотя с тех пор, как уехал из Иркутска, он ни разу не появлялся в моих мыслях. Я его настолько презирал, что нисколько не жалел о содеянном.

Одевшись, отломал кусок хлеба и хотел продолжить ночную трапезу, но вдруг услышал неподалеку, совсем рядом с шалашом, чей-то тяжелый вздох. Это точно не лошадь.

Взявшись за топорик, поднялся на ноги и выглянул из шалаша. Вокруг было темно, только Пепельная виднелась среди очертаний леса. Настороженно прислушиваясь, я вышел под дождь и обошел шалаш, но никого не увидел. Кто ж тогда вздыхал?

Поежившись от холода, когда большая капля упала за шиворот, я забрался в свое укрытие, прикрыл вход ветками и не успел лечь на подготовленное ложе, когда снова послышался тот же самый вздох. Руночерть задери! Что же это такое⁈

Я пулей вылетел из шалаша, крепко сжимая в руке топор. Разбуженная Пепельная вздрогнула и зафыркала. Где-то ухнула птица и полетела прочь. Рядом никого не было, но ведь я явственно слышал вздох. Неужели этот звук принадлежал животному или птице?

Чуть успокоившись, я снова вернулся в шалаш, но сон никак не шел. Возникло какое-то тревожное чувство. Не нравится мне это. Ох как не нравится. Интуиция всегда подсказывает мне быть начеку раньше, чем что-то случится. Вот и на этот раз она будто вопила: будь осторожен!

Положив рядом топор, я доел кусок хлеба и принялся ждать рассвета, чтобы продолжить путь. Уснуть я точно не смогу, пока не пойму, в чем дело.

Время шло, дождь прекратился, и я понемногу начал успокаиваться. Веки налились свинцом, усталость брала свое.

Отложив в сторону топор, лег на лежанку из веток и, подложив под голову рюкзак, почти заснул, когда снова послышался вздох, а следом голос:

— За что ты так со мной?

У меня сердце замерло в груди и ноги похолодели, ведь я узнал… Ерофея. Нет, не может этого быть!

— Ведь я тебя кормил, поил, одевал, а ты… Ты убил меня, — продолжал Ерофей.

Голос слышался совсем рядом с шалашом, а я будто окаменел, не в силах подняться. Я больше не сомневался — голос точно принадлежал старому лекарю. Но как такое возможно? Ведь я лично закапывал его тело.

Стараясь внушить себе, что Ерофея здесь нет, я попытался успокоиться и привстал, а в это время голос продолжал:

— А я ведь сам мог тебя убить, да не стал. Ты же меня не пожалел.

— Ты убил родителей Степана и использовал его самого! — не сдержавшись, выкрикнул я, схватил топорик и выбежал из шалаша, раскидав ветки.

Разумеется, рядом никого не было. Только Пепельная вздрогнула и недовольно фыркнула из-за моего крика.

Ничего не понимаю. Неужели я начал сходить с ума?

Ради собственного успокоения я прошелся по округе, но ничего необычного не нашел и вернулся к шалашу. После сильного дождя хлюпало под ногами, и штаны с кафтаном намокли, но я очень не хотел возвращаться в шалаш, ведь именно когда я был внутри, слышались вздохи и голос умершего человека.

Послонявшись по округе, понял, что в шалаш все равно придется вернуться, но на этот раз я решил сразу разжечь костер. Благо заранее подумал об этом и собрал еще сухой хворост.

Когда костер весело затрещал, я немного успокоился. Разместившись у самого входа в шалаш, я еще какое-то время прислушивался к тому, что происходит в округе, но время шло, голоса больше не было слышно, поэтому я не заметил, как уснул.

Проснулся от холода. Костер уже не горел, и весь лес утопал в густом молочном тумане. Выглянув на улицу, чтобы проверить лошадь, увидел в белом мареве темную человеческую фигуру. Вмиг напрягшись, схватил топорик и вышел на улицу.

— Эй! Кто здесь⁈ — крикнул я, вглядываясь в туман, который будто заглушал мой голос.

— Ты — убийца, — послышался голос… Ерофея. — Ты убил человека, который делился с тобой всем, что было у него. Убийца.

Мое сердце провалилось куда-то в пятки. Этого не может быть. Лекарь мертв, и точка.

— Кто ты такой⁈ — я сжал топорик и пошел в сторону силуэта.

— Ты никогда не отмоешься от моей крови. Ты навечно будешь мучиться угрызениями совести, — продолжал он, отдаляясь от меня по мере того, как я приближался.

— Нет! Я поступил правильно! Если надо будет снова убить тебя, я это сделаю! — я бросился в сторону силуэта, цепляясь за ветки и спотыкаясь о поваленные деревья.

Силуэт не позволял приблизиться к нему, отдаляясь ровно настолько, чтобы я его видел.

— Все узнают, что это ты меня убил. Твоей репутации конец. Вся империя будет знать не о лекаре Степане Устинове, а об убийце Степане Устинове. Никто не придет к тебе за помощью. Будут обходить стороной и шептаться за спиной.

— Заткнись и перестань убегать! — закричал я, продолжая преследование. — Боишься меня? Тогда зачем пришел?

— Я не боюсь. Мертвецы ничего не боятся, — ответил он. — А вот тебе надо бояться. Тебя приговорят к смерти. Ты будешь болтаться на виселице. Твои глаза выклюют птицы. Мыши сгрызут ноги. Черви изрешетят твое тело.

— Этого не будет! — я продолжал преследовать темный силуэт. — Мертвые не возвращаются. Кто же ты такой? Зачем пришел ко мне? Чего тебе надо?

— Ты сам знаешь, кто я такой. И хочу я лишь одного — твоей смерти, — насмешливо ответил он и вдруг пропал. А вместе с ним исчез и туман. Я остановился и огляделся.

Вокруг все еще было темно. Небо заволокли тяжелые тучи, сквозь которые не мог пробиться лунный свет. Я очутился в незнакомом месте и понятия не имел, как вернуться к шалашу, ведь силуэт будто нарочно менял направление, отдаляясь от меня. Похоже, я попал в ловушку…