Глава 19

Ночь прошла беспокойно. На жестких нарах не было даже мешка с соломой, поэтому удобно лечь не получалось — чувствовал каждый неровный край досок, и шляпки гвоздей впивались в тело. По коридору мимо моей камеры часто проходили, звякая оружием или громко разговаривая. В углу шуршала мышь или крыса. После дождя капало в углу. В общем, мне не удалось отдохнуть, и я смог немного вздремнуть только под утро, привалившись спиной к каменной стене.

Утром, когда яркий луч солнца проник сквозь решетчатое окно и осветил камеру, в замке звякнул ключ, затем последовал скрежет несмазанного механизма, и дверь открылась. В проеме стоял жандарм, которого я видел впервые — лет двадцать пять, с редкими русыми усиками и синяками под глазами, выдававшими усталость.

В руке у него была кружка и кусок черного хлеба. Он с любопытством оглядел меня, затем подошел к столу и, оставив кружку с хлебом, не говоря ни слова, снова вышел и запер дверь.

Хотелось пить, ведь последний раз я ел и пил, когда мы заходили с Андреем в трактир. Нарисовав на ладони руну «Бодрости», чтобы снять усталость и помочь восстановиться затекшим конечностям, я поднялся со своего деревянного ложа и подошел к столу. В кружке была лишь холодная вода, но я был рад даже этому. Залпом выпил полкружки и взял хлеб. Корка подгорела, а мякиш лип к пальцам. Неужели нарочно задержанных кормят таким плохим хлебом?

Я откусил краешек и принялся жевать. Хлеб был кислый и прилипал к зубам, но выбора не было: либо есть, что дают, либо сидеть голодным и истощать магическую энергию на восстановление тела.

Вообще-то я мог силой вырваться из заточения и заодно расквитаться с жандармом, который лупил меня, а также научить следователя не вешать грехи других на невиновных. Но вступать в противоборство с властями — себе дороже. Меня объявят в розыск, и тогда мои планы полетят в тартарары. Нужно найти другой способ доказать свою невиновность. Осталось только понять, как это сделать.

Не успел я доесть хлеб, как ключ в замке снова повернулся, и дверь открылась.

— Устинов, тебя вызывают к следователю. Выходи, — проговорил молодой жандарм.

Я допил воду, вышел из камеры и завел руки за спину, ожидая, когда на меня нацепят кандалы.

— Иди, все равно никуда не денешься, — сказал жандарм и легонько подтолкнул меня вперед.

Пока шли по длинному коридору, он то и дело охал и прижимал руку к животу. Явно что-то болело.

Когда добрались до кабинета следователя, жандарм замер в нерешительности. Прошло не меньше минуты, когда он тяжело вздохнул и постучал.

Из-за двери послышался приглушенный голос следователя:

— Входите!

— Ну что ж, пойдем, — сказал мне жандарм и, поджав губы, открыл дверь.

Следователь сидел у открытого окна и дымил трубкой. Рядом на столике стояла чашка. В комнате приятно пахло свежесваренным кофе.

— Всеволод Денисович, я привел задержанного Устинова, — несмело проговорил жандарм.

— Сам вижу, не слепой, — мельком взглянув в нашу сторону, проговорил следователь и снова затянулся.

Я опустился на табурет, что стоял в двух метрах от письменного стола, и осмотрелся. Комната была довольно просторная, с высоким потолком и большими окнами, закрытыми решеткой. Стены окрашены темно-зеленой краской, которая местами потрескалась и осыпалась, обнажив серую штукатурку. Именно поэтому вчера при свете ламп мне все казалось мрачным и темным. Сейчас же, когда в окна лился теплый солнечный свет, комната приобрела совсем иной вид и больше не походила на казематы в старинной крепости.

За тяжелым письменным столом виднелось кресло с высокой спинкой из темной кожи. На стенах висели полки с папками и различными свертками. В углу высился массивный деревянный шкаф с торчащим из замка ключом. Небольшой столик у окна, за которым вчера сидел писарь, сегодня пустовал. Неужели следователь сам будет записывать мои показания?

Докурив трубку, Всеволод Денисович вытряхнул оставшийся табак в пепельницу, отпил из чашки и двинулся к столу. Все это время жандарм смирно стоял рядом и изредка тяжело вздыхал. Его явно тревожит какая-то боль.

Следователь опустился в кресло, взял в руки какие-то документы и пробежал по ним взглядом, затем недовольно скривил губы и равнодушно уставился на меня.

— Где вы взяли монеты? — сухо спросил он.

— Мне передали сверток, в котором…

— Кто? Назовите имя! — он подался вперед.

— Не знаю. Я уже говорил, что подошла старуха и попросила передать…

— То есть вы хотите сказать, что совершенно незнакомый человек просто так отдает вам старинные монеты, каждая из которых стоит несколько сотен рублей?

— Мне передали сверток, а что внутри, я не проверял.

Следователь по второму разу задавал одни и те же вопросы, видимо, в надежде, что ответы поменяются, но ошибся. Я буду говорить правду столько раз, сколько потребуется, и не пойду у него на поводу.

— Мне ясно, что вы всего лишь курьер, поэтому наказание будет минимальным. Но мы можем заключить сделку, и тогда вы просто выйдете отсюда и поедете дальше на «Графине» по своим делам, — следователь сделал довольное лицо, будто только что придумал эту идею, и она показалась ему замечательной.

— В чем смысл сделки? — спросил я, хотя предполагал, каким будет ответ.

— Вы подробно излагаете обстоятельства передачи, помогаете найти членов бандитской группировки, а я вас оформляю как свидетеля и после всех необходимых процедур отпускаю на все четыре стороны. А? Хорошо я придумал?

Теперь он напоминал кота, объевшегося сметаной.

— Хорошее предложение, но есть одна загвоздка, — улыбнулся я ему. — Я не имею к этому делу никакого отношения, поэтому не могу помочь с поимкой бандитов. Ищите в другом месте, а меня отпустите.

Лицо следователя исказилось злобой. Он явно полагал, что ночь в камере вразумит меня.

— Значит, упорствуете, — констатировал он и откинулся на спинку кресла. — Ладно, подождем. Мне торопиться некуда.

— А мне есть куда, — твердо сказал я. — У меня куплен билет на пароход, и я намерен продолжить свой путь. Вы ищете не там. Советую найти настоящих бандитов.

— Ни в чьих советах не нуждаюсь. Тем более таких людей, как вы, — сухо ответил он и кивнул жандарму. — Уводи его с глаз долой.

— Вставай, — велел молодой человек.

Мы вышли из кабинета и оба с облегчением выдохнули. Похоже, не я один не переношу этого человека.

Как только мы двинулись по коридору, жандарм опять охнул и оперся о стену.

— Погоди, постоим немного, — выдавил он.

Я взглянул на него и заметил, что лицо еще сильнее побелело и по вискам стекает пот.

— Что с тобой? — поинтересовался я.

— Все нормально. Сейчас чуток передохну, и пойдем дальше, — еле слышно сказал он, прерывисто дыша.

— Как знаешь, но я знахарь, поэтому мог бы помочь, — ответил я.

— Знахарь? — удивился он.

Я кивнул и выжидательно посмотрел на него. Жандарм огляделся и шепнул:

— Плохо мне. Такая боль внутри, что хоть ножом режь. Как думаешь, что это может быть?

— Не знаю. Нужен осмотр.

Молодой человек снова огляделся и прижал палец к губам, так как в это самое время из кабинета напротив вышли двое жандармов, придерживая под руки избитого мужика в кандалах.

— Здесь нельзя. Пойдем в твою камеру, — все так же шепотом сказал он.

Как только мы добрались до места моего содержания, жандарм завел меня внутрь и закрыл за нами дверь.

— Живот оголить? — спросил он, расстегивая мундир. — Если надо, могу лечь на нары.

— Не надо, я — духогляд, поэтому вижу болезни. Мне не надо как лекарям ничего щупать.

— Хорошо, — он уже хотел расстегнуть рубашку, но опять охнул и схватился за живот. — Вот ведь дрянь привязалась. Так болит, аж жить не хочется, — пожаловался он и, отдышавшись, распахнул рубашку.

Снаружи ничего не было видно, ни синяков, ни покраснений, ни вздутия, но, как только я переключил зрение, увидел болезнь. Темно-синий комок с шипами то раздувался, то съеживался вновь.

— Ох, снова прихватило, — выдохнул жандарм, когда сущность раздулась, выпятив шипы.

Эту болезнь я видел не раз и знал, что даже обычная руна «Исцеления» с ней легко справится, но мне нужно было выбраться из жандармерии, поэтому решил воспользоваться ситуацией.

— Я облегчу боль, но лишь на время, — предупредил я и принялся рисовать руну «Облегчения боли» прямо на том месте, где сидела сущность.

Мужчина внимательно следил за тем, что я делаю, и, как только руна сработала, с облегчением выдохнул.

— Уже не колет и не ноет. Неужто вылечил? — радостно улыбнулся он, дотрагиваясь до живота.

Я же посмотрел на притихшую сущность, которая не пропала, а лишь замерла и перестала себя проявлять.

— Нет, не вылечил. Болезнь вернется с новой силой через несколько часов. Но я могу тебя полностью избавить от нее, если поможешь.

— Я не могу тебя отпустить. Даже не проси. Меня самого за такое посадят. Да и не сможем мы выйти. У двери охрана, без пропуска от следователя тебя не выпустят, — ответил он извиняющимся тоном.

— Ладно, — я лег на нары, положил руки под голову и уставился в некогда белый потолок, сейчас же он был в пятнах и разводах.

— Хочешь есть? Я могу принести, — с готовностью предложил он.

— Неси, — кивнул я.

Жандарм ушел, не забыв при этом запереть дверь камеры. Прошло не более получаса, когда послышалось звяканье ключей и дверь открылась вновь. Воровато оглядываясь, жандарм зашел в камеру и закрыл за собой дверь.

— Вот, принес, — он вытащил из-за пазухи что-то завернутое в плотную белую ткань. — Кулебяка с мясом, матушка моя испекла.

Он развернул ткань и показал выпечку, от которой исходил аппетитный аромат, и рот сразу же наполнился слюнями.

— Оставлю на столе, только ты сразу съешь, пока никто не увидел, — предупредил он, положил на стол и торопливо вышел.

Кулебяка оказалась — просто объедение: тонкое подрумяненное тесто, внутри — сочная мясная начинка.

Я съел выпечку, допил воду из кружки и опустился на нары. В голове вновь возникла мысль сбежать, но я ее отринул. Нет, нужно сделать все по правилам, иначе будет только хуже.

Время шло, ко мне никто не приходил, хотя я каждый раз напрягался, когда около двери моей камеры кто-то проходил. В конце концов я не заметил, как уснул.

Кабинет главы жандармерии был совсем небольшим. Кроме стола, кресла и громоздкого книжного шкафа здесь находились мягкий диван с двумя креслами и круглый столик, на котором стоял графин с водой и стаканы. Однако все убранство говорило о высокой должности хозяина: над головой висела большая хрустальная люстра с несколькими десятками свечей, на полу лежал шерстяной персидский ковер, письменные принадлежности покрывала позолота, все стены увешаны картинами известных художников, красные бархатные портьеры обрамляют высокие арочные окна.

Илья Петрович представился и ждал приглашения сесть в кресло, но полковник, представительный мужчина шестидесяти лет, не торопился приглашать. Он внимательно осмотрел посетителя и сухо поинтересовался:

— Что вас привело ко мне?

— Господин полковник, я пришел к вам за справедливостью, — уверенно сказал капитан, хотя заметно волновался. — Вчера ваши люди взяли не того. Взяли невиновного.

— О ком речь? — нахмурил брови полковник.

— О Степане Устинове. Его обвиняют в попытке вывезти драгоценные монеты, но, уверяю вас, он к этому делу не имеет никакого отношения.

— А-а, вы об этом. Мне докладывали, — кивнул глава жандармерии и расслабился, ведь сначала подумал, что произошло что-то, о чем ему было неизвестно.

— Он не виноват. Его просто попросили передать сверток. Он не знал…

— Как вы можете быть в этом уверены? Давно его знаете? — прервал его полковник.

— С того самого дня, как мы отплыли из Томска, — ответил Илья Петрович, понимая, что это не пойдет на пользу.

Получается, что они знакомы всего около двух недель и он не может ручаться за практически чужого человека, но и врать главе жандармерии он не хотел.

— Ясно, — губы полковника тронула снисходительная улыбка. — Я не понимаю, зачем вы пришли ко мне? Неужели мои люди перестарались, и ваш Устинов пострадал?

— Так и есть, — твердо произнес капитан. — Его ударили по голове, хотя он не оказывал сопротивления. Что с ним случилось дальше, я не знаю.

— Я вам скажу — он пришел в себя и уже дал показания.

— Какие показания? — напрягся капитан.

В душе мелькнуло сомнение: а что, если он чего-то не знает и зря заступается за Степана? А вдруг он действительно причастен к этому делу?

— Отпирается. Говорит, что он не виноват и сверток принесла какая-то старуха. Правда, старуху он тоже не может внятно описать, а это значит, что никакой старухи не было. Это все уловки, чтобы уйти от ответственности.

— А вот и неправда! — возмутился капитан и полез в карман. — Старуха была. Мы с командой нашли трех свидетелей, которые видели рядом с Устиновым старуху. Я собрал их показания, записал имена и адреса проживания. Вот, здесь все записано, — капитан сделал шаг к столу полковника, но тот махнул рукой.

— Потом передайте в канцелярию. И не волнуйтесь — мой следователь во всем разберется. Он опытный человек, и у него большой процент по раскрытию серьезных преступлений.

Капитан хотел сказать, каким образом следователи жандармерии раскрывают дела, ведь пассажиры из числа местного населения многое рассказали, например, о том, что жандармы часто закрывают невиновных только ради наград и прочих плюшек, но передумал: сейчас точно не нужно портить отношения. По крайней мере, пока Степан у них взаперти. А вот когда он освободится, в различные ведомства полетят письма, после которых наверняка последуют проверки, но это потом, а сейчас нужно сделать все возможное, чтобы Степан оказался на свободе.

— Позвольте хотя бы принести ему одежду и кое-что из еды, — попросил Илья Петрович. — Ведь нам нужно продолжить путь, а все его имущество на моем судне.

— Насчет личных вещей — хорошая идея, — оживился полковник. — Принесите все нам. Возможно, это поможет быстрее раскрыть имена его соучастников.

— Нет у него никаких соучастников — не виновен он, — капитан исподлобья взглянул на главу жандармерии.

Он понял, что все зря. Если уж эти люди ухватились за Устинова, то даже если он не виновен, все равно осудят. Чтобы бороться с целым ведомством, нужно время и связи. Связей из высоких чинов у него хватает, а вот времени — в обрез.

— У вас ко мне еще какое-то дело? — спросил полковник, демонстративно взглянув на свои карманные часы.

— Могу я увидеться с Устиновым?

— Нет, он в одиночной камере нарочно, чтобы ни с кем не контактировать и не иметь возможности ни о чем договориться со своими подельниками. Единственный человек, с которым он может разговаривать — это наш следователь Всеволод Денисович Ткачев.

Именно про Ткачева ходило больше всего слухов. Капитану докладывали, что те, кто смог оправдаться или уходил от наказания, долго не жили: либо пропадали без вести, либо кончали самоубийством. Всем было ясно, что мстительный следователь не желал терпеть неудачи и убирал тех, кто напоминал ему о его непрофессионализме. Илья Петрович не был уверен, что все слухи о нем — чистая правда, но точно знал, что дыма без огня не бывает.

— Он же еще совсем мальчик. Ему семнадцать лет. Неужели вы хотите сломать ему жизнь? — предпринял последнюю попытку капитан. — В пути Степа не раз выручал меня и пассажиров судна. Он лучший знахарь, каких я встречал. Будет обидно, если его талант и умения просто пропадут. А еще…

— Хватит! — полковник ударил кулаком по столу. — Я не хочу больше тратить свое время на разговоры о каком-то приспешнике бандитов. Идите! Надеюсь, мы больше не увидимся.

Илья Петрович продолжительно выдохнул, чтобы не наделать глупостей, развернулся и вышел, намеренно с силой захлопнув дверь кабинета. Он был просто в ярости, поэтому вышел из здания жандармерии и просто пошел по улице, стараясь совладать с собой. На горячую голову лучше ничего не предпринимать, а то можно сделать еще хуже.

Я проснулся от звука проворачиваемого ключа в замке. В дверях появился молодой жандарм. Он снова держался за живот.

— Устинов, мне снова поплохело, — пожаловался он.

— Знаю, я же сказал, что на время снял боль. Чтобы вылечить, нужно гораздо больше энергии, а зачем мне ее тратить на человека, который не хочет мне помочь? — я сел, потянулся и привалился спиной к прохладным каменным блокам. — Кулебяка была вкусная. Передай спасибо матушке.

— Как ты хочешь, чтобы я тебе помог? — жандарм зашел в камеру и прикрыл за собой дверь. — Отпустить не могу, я уже говорил.

— Я смогу найти старуху, которая принесла сверток, но для этого мне нужен платок, в который было все завернуто, а еще я должен выйти на улицу.

— Нет, этого я сделать не могу, — категорично заявил он. — Нас поймают и обоих посадят.

— Ну ладно, как хочешь, — я пожал плечами, лег на нары и отвернулся к стене.

Жандарм немного потоптался у двери и вышел, замок защелкнулся. Посмотрим, кто кого. Болезнь, что поселилась в его животе, довольно опасная, если ее не вылечить, будет становиться все хуже, пока в конце концов она не убьет хозяина тела.

Сколько прошло времени, я не знаю. Здесь, в этой каменной клетке, я мог определить время лишь по солнцу, которое переместилось, и теперь его луч перешел на другую стену. Значит, сейчас где-то часа два или три. Я знал, что могу положиться на Андрея, тот позаботится о моих вещах, и ни один рубль не пропадет из рюкзака, который я, к счастью, оставил в каюте под своим матрасом. Надеюсь, жандармы его не нашли и не забрали. Однако меня беспокоила моя судьба. Я хотел жить по местным правилам и законам, хотел влиться в этот мир и стать своим, но, похоже, пришло время полностью поменять свои планы.

Если мне не удастся законным способом выйти из тюрьмы, то я просто сбегу. И тогда мне придется бегать всю жизнь. Или поменять имя и затеряться где-нибудь в глубинке. В общем, о карьере дипломированного лекаря-руномага придется забыть и подрабатывать так же, как я делал все это время. Правда, нужно будет еще сильнее скрывать свои истинные возможности, чтобы меня не вычислили.

От всех этих мыслей стало тяжело на душе. Вот так на ровном месте взять и вляпаться в темную историю. Не зря моя интуиция вопила и не давала мне успокоиться. Еще бы научить ее подсказывать, откуда конкретно ждать беды.

В это время за дверью снова послышались шаги. Звякнул замок, и в проеме показался вчерашний тучный жандарм. Не здороваясь, он прошел к столу, оставил на нем кусок черного хлеба и подлил воды в кружку из медного кувшина.

Без единого слова он вышел и запер дверь. Неужто молодому совсем плохо, или просто дежурство сменилось?

Когда я уже хотел снова окунуться в свои нерадостные мысли, снова защелкал замок, и в камеру юркнул молодой жандарм, прикрыв за собой дверь.

— Знахарь, я сделаю все, о чем ты просил, только помоги мне, — взмолился он. — Болит сильно, нет больше мочи терпеть. Вот, достал, держи, — парень полез в карман и вытащил тот самый платок, в который были завернуты носки и варежки с монетами. — Пришлось потрудиться, чтобы стянуть.

Я забрал платок и еще раз внимательно посмотрел на него. Да, это он, сомнений нет. В груди появилось тепло — надежда, что я смогу выпутаться из этой ситуации.

— Дальше, что делать? Знаешь ведь, что не смогу тебя вывести, — он прислонился к стене, держась за живот.

— Есть у меня одна идея. Только нужно действовать быстро.

— Не знаю, смогу ли быстро. Совсем разболелось, аж дышать трудно. Может, сначала подлечишь? — он жалостливо посмотрел на меня.

— Как только я это сделаю, ты тут же запрешь меня снова и больше не придешь, — сухо ответил я. — Хочешь выздороветь — придется потрудиться. Раздевайся.