Глава шестнадцатая

Сначала услышал мужской спокойный голос, речитатив. Вроде язык знакомый, но не понимаю смысла. Потом два голоса, узнал латынь, догадался – молитва. Думаю, слава Богу, если помер, то в Раю, если жив – у добрых людей. Боль в голове как молоточек: тюк-тюк, тюк-тюк, беспрестанно. Привык, даже почти замечать перестал. Тело совсем не болело, просто чувствую, есть оно, но словно чужое, неуправляемое. Свет сквозь закрытые веки проникает, но открыть глаза не могу. В другой раз очнулся, когда меня теплой водой обтирали, опять молитва, да с душой, с верой. Почувствовал что дышу, грудь поднимается и воздух движется во мне. Никогда не обращал внимания на эти процессы. То темно за веками, то светло. Понимаю – время идёт. Потом вкус стал чувствовать: вот вода, горький отвар, бульон мясной, молоко. Вдруг вспомнил себя, имя, семью, жизнь, события недавние. Воспоминания причиняли физическую боль внутри, в голове. Я начал стонать, тот, кто смотрел за мной, стал снова молиться. Время памяти моей словно отматывалось назад как кинопленка, если её запустить наоборот. Тысяча девятьсот сорок четвертый год. Лето. Войска Третьего рейха отходят. Скорость наступления русских ужасающая. Вот бомбят нашу переправу. Вздыбились понтоны, в воздухе свистят пули, осколки. Тонут вокруг люди. Кто – то кричит, цепляется, некоторые тонут молча, покорно. Я уцепился за привязанное к понтону орудие. Хочу закрыть глаза, чтобы не видеть эту кипящую от осколков и барахтающихся тел реку, но они против моей воли как две кинокамеры фиксируют происходящее. На наш плот камнем падает тело солдата, точнее нижняя часть, фонтанируя кровью, прямо с неба. С неба же льются потоки поднятой взрывами авиабомб розовой воды… Мне уже не страшно, скорее бы конец. Вдруг на сердце становится горячо – горячо и я слышу как напевает в наступившей тишине мама. Офицеры абвера моего уровня, а я целый полковник, в прямых военных действиях не участвуют. Однако, после провала операции «Валькирия», в которой я выполнял роль простого курьера, друг нашей семьи барон фон Герсдорф, предупредил меня, что на фронте больше шансов уцелеть. Можно и погибнуть, но без пыток и унижений в своих же застенках гестапо. Рапорт, приказ. Назначение. До линии фронта сейчас близко. Два дня. Всего два дня и две ночи на автомобиле, с остановками. Я опередил приказ об аресте, но не смог обогнать смерть. Старший брат погиб еще раньше, где то в военно-полевом госпитале под Сталинградом. Он был человеком самой мирной профессии – детским хирургом. И ушел из жизни, прикрыв своим телом раненого на операционном столе. Хорошо, что мама не дожила до этой войны, думал я, читая извещение о смерти её любимца, первенца. Она не любила меня меньше, нет, разве можно говорить о количестве любви? Мама любила его по-другому, словно пуповина всё ещё цела. Она не пережила бы брата надолго. После её смерти хозяйство в свои ручки взяла помощница – Эмма Кляйн, смешная мелкая девчонка из местного приюта. Мы относились к ней как к сестрёнке, члену семьи. Каждая более менее зажиточная семья Хаггена помогала с трудоустройством сиротам. Через знакомых устраивали, помогали профессию приобрести, замуж выдавали. Наша Эмма уезжать в Берлин и учиться дальше не желала, от удочерения наотрез отказалась, говорила, что её всё и так устраивает. Своё скромное жалованье тратила на книги, наряды и парикмахерскую, потихоньку копила в своём шкафу приданое. Претенденты на руку и сердце миленькой хозяйственной девушки были, но быстро исчезали. Её требования казались им непомерно завышенными. Девушке было уже лет двадцать пять, когда мне стали понятны причины. Я приезжал домой из Берлина редко, на Рождество и в отпуск на неделю, каждый раз надеясь, что Эмма нашла себе парня. Никаких других чувств, кроме братских, она во мне не вызывала, никакого повода даже надеяться я не подавал. В тридцать девятом году стало ясно, что грядет большая заварушка. Моя служба позволяла правильно оценить обстановку. Вторая мировая война будет скоро, будет долго, будет хаос и разруха. Назревает очередной передел мира. В сорок первом мы с братом приняли решение надежно спрятать семейные ценности, накопления и реликвии. Смутные времена выносят уголовно-маргинальную пену наверх. Свои солдаты, захватчики, дезертиры всех армий, мародёры – каждый хочет свою долю военных трофеев. Мы втроём перевернули весь дом в поисках надежных потайных мест. Бережно пакуем ценные вещи, посуду, коллекцию оружия в ящики со стружкой. Хочешь спрятать – положи на виду. Девица Кляйн похоже всерьез решила добиться взаимности, она уже не отводит глаз, не отдергивает случайно коснувшейся меня руки, вот уже и не случайно берет меня за руку, щеки её полыхают румянцем. Хорошая девушка, шепчет мне разум. Проверенный, свой человек. Жениться и жить тихо мирно, дом большой, семья, дети… Даже в отставку можно подать. Стоп. Уже нельзя. Ничего нельзя. Какие дети? Какая отставка? Война идёт. Наша политическая верхушка во главе с фюрером хочет причинить благоденствие своему народу, через порабощение и уничтожение других народов. Я крепко, двумя руками беру маленькую ладошку, жму её и трясу в дружественном рукопожатии. Мы ценим твою преданность нашей семье, дорогая Эмма. Просим сберечь накопления и реликвии баронов фон Мюнних за несколько веков. На следующее Рождество не ждите, я буду не в Германии. Она поднимает вверх руку, потом бессильно её роняет. Глаза Эммы гаснут. Мне больно, но точно не больнее, чем ей. Мы с братом, не смотря на строжайший запрет отца уже не первый раз лазаем по развалинам большого дома. Так мы зовём небольшой замок, где жили наши предки еще лет полтораста тому назад. В подвал мы тоже спускаемся не впервые, тут нет кирпичных куч, битого стекла, но хлама хватает. Решили оборудовать тайный штаб в одном из отсеков. Потихоньку, постепенно, в отсутствии родителей дома, таскали туда мебель. Ржавая, но вполне пригодная керосинка. Три сломанных стула с мансарды дома, круглый низкий столик на витиеватой ножке, подставка тоже сломана, деревянная вешалка стойка с недостающим рожком и картина грубо намалеванного пейзажа. Цветные карандаши, альбом, будем рисовать карты. Столик всё время падает. Брат принёс из сарайчика лопату, мы вкапываем ножку в глиняный пол. Лопата обо что- то глухо стукает… В этот вечер нам досталось и родительского ремня и объятий. Найденный клад бесценен, он принадлежит нам по праву потомков. Родители не собираются заявлять государству. Мама и отец взяли с нас клятву молчания на Библии. Мы с братом уже в том возрасте, когда понимаем опасность разглашения такой тайны. Ему четырнадцать, мне двенадцать лет, похвастаться перед друзьями хочется до мурашек на языке. Но Библия это серьезно. Значимые и не очень события всплывают в памяти как проявляются фотографии, постепенно – сначала общий контур смутно, потом всё четче и вот, наконец, детали. Я углубляюсь дальше, в более раннее детство. Всё это время ощущаю, слышу. Появилось обоняние. Лучше бы мне нюх отшибло! В мужском коллективе, на войне ко всякому привыкаешь, но не так же ядрёно и стабильно! Естественно воняю я, лежачий, но чужие запахи мне ещё более отвратительны. Через пару дней принюхался, привык. Что ты хотел учуять в госпитале на передовой, розы? Очень зудит тело, просто нестерпимо. Почесаться бы, предел моих мечтаний! Скорее бы помереть, чем так бревном лежать. Речь у санитаров странная, смутно понимаю. Видимо, мозг у меня сильно поврежден, функции органов чувств постепенно восстанавливаются. Управления телом пока нет. Глаза бы открыть, хоть на секунду! Ну! Ну!!! Ну и рожа…Лучше бы не открывал. Почти месяц был уверен, что происходящее галлюцинация. В моём собственном бреду, меня, мной же выдуманные монахи, считают убогим, точнее умом скорбным, так тут говорят. Появилась речь. Приходили иногда другие люди, одетые как на картинах у нас дома, допытывались чего то. Я всем улыбался, на все вопросы отвечал «Да» и кивал. Хотя мог бы сказать больше, например, послать их всех. Голова, руки уже двигались. Ноги нет. Тот страшный монах, с вытекшим глазом и отрубленным кончиком носа, стал считать меня совсем уж недоразвитым. Иногда ему на помощь приходил парень в «гражданском». Переворачивали, обтирали, меняли повязку на ноге. Мазали голову. Говорили друг с другом, не со мной. Стал лучше понимать их речь, словно вспоминал давно забытое. Узнал много интересного о себе, данном времени, окружающем мире, сильных мира сего. Я снова фон Мюнних! Мелочь, а приятно. Только не Вольдемар, а Вальдемар. Все еще барон. А вот это обидно, столько времени прошло, а карьера по титулу так и не продвинулась. Действительно, сколько же времени прошло? Год какой? Не спросишь. Зачем слабоумному. Пока я решил таковым оставаться. Слабоумный он как дитё, что с него взять? Я в этой эпохе среднего Средневековья и есть ребенок по знаниям нужным для жизни. Нужно вспомнить поведение маленьких детей, они во все времена одинаково противные. Тетушка Матильда с целым выводком погодков трех, четырех, пяти лет каждое лето к нам из Ольденбурга приезжала. Две недели летних каникул превращались у нас с братом в сущий кошмар. Мы должны были присматривать и развлекать братиков, которые таскались за нами как собачьи хвосты и всё время канючили. Надо же, никогда не знаешь, какой жизненный опыт пригодится. Кем мы только в разведшколе не прикидывались, принципы вживания в роль изучали, практику проходили. В полевых условиях. Я глухонемым неделю был, сосед мой по комнате – влюбленным. Жениться ему в итоге пришлось… Не зря урод Адольф Шикльгрубер интересовался эзотерикой, ох не зря… Есть оно, перемещение душ. По логике должен бы родиться младенцем и в своём времени, может позднее. Видимо логика тут другая или вовсе её нет. Почти пять месяцев я снова учился жить, жевать, сидеть, вставать, ходить. Чесаться. Ну ужас, просто невыносимо, как то надо помывку организовать. Дядя, ням-ням! Или ку-ку? Нет, дядя куп-куп! Хотю куп-куп! Куп-куп-куп!!! А-а-а-а-а! А ещё говорят дети неразумные. Два дня орал, пока догадались. Когда в лохани меня мыли, обнаружил недостачу – шрама нет от аппендицита. Вспомнил, что должен быть, заменили его на безобразный, кое как стянутый шрам от рубленого удара на ноге. Хромаю. Мышцы усохли, атрофировались от бездействия. Лицо вряд ли увижу скоро, волосы длинные, моего цвета. Сложно возраст определить без зеркала, да еще тело болеть начало, оживает, значит, периферическая нервная система, даёт сигналы боли. Похоже, столько же, что и в прошлой жизни, тридцать пять, нет уже тридцать семь, случайно услышал, что два года уже тут обретаюсь. Нет, неправильно. Тело не моё. Откуда мне знать его возраст? Бароном выгодно быть, это даёт привилегии, даже в богадельне. У меня палата отдельная – ширмой огорожено место в углу с окном, горшок собственный, не общий. Когда стал вставать, принесли стул. Кормят пока с ложки, но я делаю попытки есть сам, чем заслуживаю одобрение страшного монаха. Отец Магнус такой же инвалид войны, как и я. У него кроме обезображенного лица, подсечены подколенные связки на одной ноге. Он её подтаскивает за собой. Ухаживает за мной с сочувствием, умело, не симпатичная медсестричка конечно. Помню только последние пять месяцев, до этого вообще видимо овощем был. Родственники оказывается приходили, навещали. Деньги вносили за лечение и содержание. Скоро опять навестят, Магнус пытается мне это втолковать, я, радостно улыбаясь, отвечаю – кака! Меня не просто навестили, меня забрали из этого кошмарного места, обратно в семью! Слава тебе, Господи! Женщина в возрасте даже напоминает мне Эмму. Любвеобильная какая родственница, тискает как кота. Парни доброжелательные, один похож на брата в молодости. Пухлая девица с дерзкими глазами прямо в мозг заглядывает. Её поостерегусь. В карете удобно, тепло, сиденья широкие. Говорят ехать долго. Лежу головой на коленях у дамы, сплю. Хорошие люди, видимо поладим. Даже ссать по ночам в постель перестану, из благодарности. Бытовые дела обсуждают и меня как устроить. Уборка, стройка, ярмарка… Не всё в речах понятно, но я же только учусь жить. А к языкам у меня талант, испанский, французский, итальянский, английский – мало кто из нашего выпуска мог со мной сравниться, мама всегда гордилась – полиглот! Муттер… Я произнёс в дрёме вслух. Какие ласковые у неё руки. Приехали домой! Наш дом, только новый, словно заново отстроенный. Замок жилой неподалеку, прямо в точности – картина из гостиной. Значит действительно – родня, точнее предки. Моё тело родственнику их принадлежит. Личность мне. Макушку беречь надо, мало ли что. Тюк – и снова овощ. Темечко у меня пульсирует как у младенца, кусочка черепа нет. Чудо, что это тело выжило. Вот будем теперь вместе с ним жить. А что? Ем, сплю, гажу, мыслю – следовательно, существую! Потихоньку буду взрослеть, год за пять. Приспособиться успею, и себя не выдам. Упаси Боже, догадаются про вселенца в это тело. По их разумению вселиться может только дьявол. С ним у них разговор короткий, историю проходили, знаем! Из обрывков разговоров, странных для аристократов поступков, понимаю – что то тут непонятное творится и люди они с секретом, надо стремиться больше времени в из компании проводить. Когда они без посторонних, все вместе собираются по вечерам на кухне. – На данный момент в ситуации разобрался, имею много полезной информации и знаний, навыков, готов работать на общее благо, так сказать в команде. Линда, Вы так на меня всегда смотрели, особенно на уроках, думал вот – вот догадаетесь. – Интересная у Вас манера рассказывать о себе: от первого лица, но вроде со стороны. Чужих воспоминаний не было? Не свойственных привычек, движений? – Нет, ни разу, ничего подобно. От неловкости к такой форме рассказа видимо обратился. Как бы: я не я. Защитная реакция. Ситуация щекотливая. Притворство, обман, шпионаж. – Не стыдно тебе, Вальдемар? Мне ты мог признаться? – Прости, Эмма, дорогая. Перед тобой мне не то слово, стыдно – стыдобища полная… Я, как порядочный человек, после всего, что между нами было, просто обязан на тебе жениться! – А что такого между нами было? Задницу я учила тебя вытирать? Купала? Сопли вытирала, колыбельные пела? Мелочи. Забудь. Предпочту второй раз жизнь прожить старой девой, чем по обязанности на мне кто-то женится. Андреас, сынок, закрывай благородное собрание. Дел очень много, ярмарка скоро. Можно ведь остальным министрам после ярмарки отчитаться? Особенно мне по финансам. Целый полковник абвера был морально уничтожен нежно любящей женщиной в один момент. Он побагровел и стал хвататься за воротник. Присутствие медика в сочетании с любимым методом лечения в Средневековье быстро возымело результат. Но никто уже не сидел возле его постели. Честно говоря, не ожидала от столь хладнокровного человека столь бурной реакции. Хотите влюбить мужчину – постарайтесь вызвать у него сильные эмоции, не всегда положительные. Не зря стервозные женщины часто имеют у них успех, тут главное не перегнуть палку Так его, Эмма. Наш милый малыш думает, все сильные впечатления от жизни у него позади? Мы ему докажем и покажем, что всё самое интересное у него ещё спереди!