Глава 23

Я медленно приходила в себя. Воспоминания опять выпили из меня всю энергию. Но лучше бы я и дальше не верила в историю Этьена о том, что я Ревнская роза, чем получила этому полное подтверждение в воспоминаниях прежней Аники.

Словно в калейдоскопе я увидела один из многочисленных балов, на которых успела побывать Аника, красивого смазливо парня с надменным лицом, графа Сквонатти, который стал ее первой любовью. Встречи украдкой, горячий шепот, признания в любви, холод подаренного медальона в руке, сомнения, переживания, решимость, подспудная вера, что ей все равно все простят, побег, венчание, познание мужчины, корабль, ощущение счастья и ветра в волосах и толчок за борт, который совершила приставленная мужем служанка. Злое почти иступленное торжество на лице женщины и отпечатавшаяся в памяти рука, которую служанка положила на свой живот.

Потом была толща воды, из-под которой Аника вынырнула, жадно хватая ртом воздух, беззвучный крик и дикое отчаяние. Она старалась плыть за кораблем, смотрела ему вслед, не теряя надежды, что ее хватятся и спасут. Проклинала вероломную служанку, мужа, все это путешествие вообще и свой побег в частности. Ноги путались в платье, и лишь то, что она умела и любила плавать в бухте рядом с имением, позволяло держаться на поверхности воды. Она боялась отвести взгляд от корабля, который был для нее единственной точкой опоры в бескрайнем море, раскинувшемся вокруг до самого горизонта, боялась поверить, что ее исчезновения никто не заметил и уже никто не спасет. Холодела от ужаса, понимала, что под ней огромная глубина, и стоит ей перестать барахтаться, как она пойдет ко одну, канет в эту темную непроглядную толщу.

И тут, когда казалось, что ни моральных, ни физических сил бороться уже не осталось, когда тонкая грань между жизнью и смертью оказалась как никогда близка, Аника ощутила, что не одна, что в ней совсем недавно зародилась жизнь! Пожалуй, она бы и не поняла, что значит внезапно возникшее на грани восприятия ощущение биения жизни и магии, если бы не та самая рука, которую держала у себя на животе обрекшая ее на смерть служанка. Отчего-то именно она стала ключом к понимаю, что Аника беременна. Странно, иррационально и непонятно...

А еще Аника поняла, что не сможет выжить, не сможет выносить и родить это дитя, не сможет откликнуться на этот призыв жить и сражаться. Она привыкла, что все в ее жизни легко и просто, только пожелай — и все доставят. А тут. желай не желай, а некому ее спасти. Она одна. Слезы опять полились из глаз, и она несколько раз хлебнула соленой воды, закашлялась, начала беспорядочно молотить руками по воде, бессмысленно растрачивая последние силы, и внезапно закричала, срывая голос:

— За что?! Пресветлый! За что?! Спаси! Спаси хотя бы ради него!

В эти мгновения Аника чувствовала биение зародившейся в ней жизни так остро, что казалось даже странным, что она не ощущала его раньше. А потому прошептала, теряя последние силы:

— Спаси его.

И вода сомкнулась над головой девушки.

А дальше начинались уже мои воспоминания в этом мире. Как тело Аники оказалась на том берегу, когда моя душа в нее вселилась? Кто и как помог ей выплыть? Наверное, об это никогда не узнаю, но вряд ли обошлось без божественного вмешательства. Иначе все произошедшее объяснить просто невозможно.

Только почему я? Высшие силы, выполняя последнюю просьбу умирающей, нашли подходящую душу той, кто сможет сохранить жизнь этому ребенку, не смотря ни на что? Сама ведь я ничего не помню: ни пресловутых тоннелей, ни Вселенского ничто, ни промелькнувшей в одночасье перед глазами жизни или хотя бы беседы с каким-нибудь божеством — ни-че-го. Да я даже испугаться толком не успела, когда меня сбила машина, помню только, что сильно удивилась, когда поняла, что отчего-то уже не иду по пешеходному переходу, а лежу на асфальте и смотрю в небо. И все...

Меня все еще не отпускали тяжелые воспоминания тонувшей девушки, но я остановила делившуюся со мной магической энергией Лею — я не могла контролировать, сколько ее осталось у девочки. Конечно, как только я вычитала о защите, мы с ней тут же ее поставили, но я не хотела, чтобы она доводила себя до такого состояния.

Странный вопрос Этьена об имени ее матери заставил сосредоточиться на том, что происходило здесь и сейчас, и осознать, что тайна Леи раскрыта, а странные переглядывания графа с графиней и вовсе разволновали не на шутку. Я сжала руку Этьена, заставляя посмотреть на себя, и попросила, лихорадочно пытаясь подобрать нужные слова:

— Не надо!

— Что не надо? — нахмурился он.

— Не забирай у меня Лею. Она ведь ребенок. Одаренный, но ребенок, которому нужны любовь и тепло родных людей. Не забирай! Пожалуйста!

— Ани, успокойся! Прошу тебя, не нужно так нервничать, — он погладил меня по волосам.

— Обещаю, все будет хорошо. Никто не отнимет у тебя Лею.

Я вглядывалась в его глаза, искала подвох и не находила, а потому поверила и выдохнула:

— Правда?

— Да, Ани, все будет хорошо. Успокойся, ты и так сегодня перенервничала. Только пришла в себя — и вот опять.

— Это были не нервы, — призналась, — просто я вспомнила. — Села, поправила волосы, притянула к себе испуганную Лею и крепко-крепко обняла. Девочка, наконец, вспомнила мои наставления не показывать никому свою силу. Поздно только. Но ругать ее не имело смысла. Она всего лишь маленький ребенок, который испугался за свою маму. — Солнышко мое, опять меня спасаешь, — чмокнула ее в носик.

— С тобой точно уже все хорошо? — глядя на меня зелеными глазищами, спросила она.

— Конечно! Ты же сама видишь.

Она кивнула и попросила:

— Мам, а можно я здесь с тобой посижу?

— Леечка, взрослым еще нужно немного поговорить на взрослые темы, да и Ноэль тебя уже заждался. Смотри вон, мнется у двери. — А потом заговорщицки добавила: — И разрешаю сейчас порыться в моей шкатулке. Только ничего не потеряйте.

— Здорово! — обрадовалась девочка возможности поковыряться там, где я обычно не позволяла. В шкатулке нет ничего ценного — откуда? — но я складывала туда всякую интересную мелочь, и детям казалось, что там сокрыт настоящий клад. — А с тобой точно все хорошо? Может, я лучше останусь? Вдруг тебе понадобится моя помощь?

— Не переживай. Я замечательно себя чувствую. И, если что, мы тебя обязательно позовем. Все, беги! — и я снова чмокнула ее в носик.

Лея не хотела оставлять меня, но понимала, что взрослые все равно не разрешат ей слушать их серьезные разговоры, да и шкатулка звала и манила.

— Хорошо, мам. Если что — позовите, и я тут же прибегу!

Стоило детям скрыться за дверью, как Этьен задал вопрос:

— Что значит — ты просто вспомнила? С каких пор обычные воспоминания лишают сознания? — это было сказано не с претензией, а волнением и заинтересованностью и явно затем, чтобы сбить меня с другой, более важной мысли.

Мне хотелось поговорить на совершенно другую тему, как раз на ту, от которой он хотел меня увести, но я устало откинулась на спинку дивана и ответила:

— Почему-то мои воспоминания завязаны на мою магию. Чем больше удается вспомнить, тем больше ее для этого требуется. Сегодня вот даже защита сработала.

— Но защита обычно не лишает сознания, — недоумевал Этьен.

— Видимо, Анике нужно было время, чтобы принять свои воспоминания, потому она и лишилась чувств. Но почему они завязаны на магию? Не понимаю, — графиня рассматривала меня с новым, исследовательским интересом.

Этьен задумчиво пробарабанил пальцами по коленке.

— Получается, что магия в данном случае выступает неким сдерживающим фактором, который не дает Анике вспомнить все разом и перегрузить свое сознание...

— Но как это может быть? Это ведь ее собственные воспоминания! Как они могут что-то там перегрузить? — задала резонный вопрос графиня.

А вот для меня слова Этьена многое разъяснили. Действительно, неизвестно, что бы произошло с моей личностью и рассудком, если бы у меня в голове резко поселились воспоминания сразу о двух жизнях! Меня даже озноб прошиб. Страшно представить, что бы из этого вышло. Я и так ощущаю, как личность предыдущей владелицы этого тела меня изменила, подарив какое-то более легкое отношение к жизни и стерев часть багажа разочарований и боли. И это только то, что я заметила.

— А может, это как-то связано с беременностью Аники? — внезапно спросила госпожа Ловель и, сама того не ведая, подарила мне прекрасную возможность переложить все странности на мое материнство.

Признаваться в том, что я вовсе не та Аника, о которой они думают, я не собиралась. Конечно, мне очень хотелось поделиться этим, чтобы не прятаться, не выдумывать оправданий и просто быть собой, но по здравому размышлению я решила, что ничего, кроме новых проблем и непонятностей, это в мою жизнь не принесет. А то и вовсе посчитают меня спятившей, а сумасшедшие маги — это мертвые маги. Таких здесь никто в живых не оставляет.

— С беременностью? — повторила графиня и задумчиво уставилась на мой живот. — Даже и не знаю... Никогда с таким не сталкивалась и ничего о подобном не слышала, — и вопросительно посмотрела на внука.

— Я тоже. Но других мыслей и у меня нет. Кстати, Ани, что ты вспомнила?

Я поморщилась:

— Я и правда дочь герцога Нанского, и все было почти так, как ты рассказал, — вдаваться в подробности не хотелось, да и не нужно было.

В комнате опять повисла тишина, и я решила, что самое время перевести тему разговора и спросить о том, что сейчас волновало меня больше всего:

— Графиня Бриэн, Этьен, — переводила обеспокоенный взгляд с бабушки на внука и обратно. — Лея. Я.

— Мы обязательно об этом поговорим, дорогая, — оборвала меня графиня. — Но не здесь и не сейчас. Ты слишком устала, чтобы поднимать такую серьезную тему.

И я поняла, что сейчас никто не будет говорить со мной о Лее. И дело не только и не столько в моем здоровье, сколько в присутствии госпожи Ловель, которой, видимо, слышать это не нужно.

— Да, уже поздно, Ани нужно отдохнуть, — подбадривающе улыбнулся мне Этьен. — Но я не рассказал об еще одной важной вещи, о которой обязан упомянуть. — Он внезапно замялся, но продолжил. — Когда у меня появились весомые доказательства насчет твоей личности, я написал герцогу Нанскому.

Внезапно в горле у меня пересохло. Одно дело — знать, что у тебя в этом мире есть прошлое, даже заглядывать в чужие вспоминания, которые потом ложатся рядом с твоими собственными, будто присыпанные пеплом, а другое — понимать, что это прошлое совсем скоро превратится в настоящее и сметет все, что за это врем построила своими силами.

— И. Он что-то ответил? — выдавила я, понимая, что иначе Этьен об этом и не заговорил бы.

— Меньше чем через неделю твой отец прибудет в Бравель.

Известие просто оглушило.

— Так быстро? — вырвалось у меня.

— На самом деле он выехал больше двух недель назад, письмо с гонцом отправил в тоже время, поэтому фора у нас небольшая.

— Фора? Для чего? — не понимала я, потерянно глядя на свои руки.

— Ани, — Этьен взял мои ладони и заглянул в глаза. — Ты — дочь герцога, а живешь в доме старой художницы. Я не спорю — дом замечательный, но посмотри на это с другой стороны: Аллирия в моем лице сейчас выступает принимающей тебя стороной. И что увидит герцог, когда приедет?

До меня начало доходить. Действительно. Что увидит высокопоставленный вельможа, когда навестит дочь? Старый маленький домик не в самом престижном районе; дочь, одетую в наряд горожанки; полное отсутствие слуг и привычного ей комфорта. Что он подумает? Да ничего хорошего. И пусть его дочь беглянка и сама умудрилась влететь в эту ситуацию, но пренебрежения со стороны аллирийских аристократов он точно не потерпит.

— Что же делать?

Этьен облегченно выдохнул. Неужели боялся, что я заартачусь и не захочу ничего менять? Наверное, если бы я не была уверена, что являюсь Ревнской розой, то переезжать не согласилась бы, но сейчас... Да-а, хорошо же он успел меня изучить, если даже не пытался завести этот разговор раньше.

Этьен перевел взгляд на бабушку, и я поняла, для чего она была сегодня приглашена на этот ужин. Графиня, видимо, поняла это гораздо раньше, потому что мягко улыбнулась:

— Аника, я буду безмерно рада, если ты и твоя дочь примете приглашение погостить в моем доме.

Я перевела взгляд на госпожу Ловель, и она грустно, но подбадривающе улыбнулась. Она тоже все прекрасно понимала.

— Конечно. Мы с дочерью признательны вам за приглашение и с радостью его принимаем,

— вздохнув, ответила я в той же куртуазной манере.

— Что ж, тогда сегодня отдыхайте, а завтра утром я пришлю за вами карету.

— Но... у меня же работа, — опомнилась я.

— Ани, ну какая теперь работа? — мягко укорил Этьен.

Я нахмурилась и выдернула у него свои ладошки.

— Что значит — какая работа? Я столько сил и времени вложила в эти цветы!

— Ани, но ведь ты уже не беспамятная горожанка без роду и племени. Никто, в том числе и сам господин Мовельдик, не поймет, если ты останешься там работать, — терпеливо объяснял он.

Но ведь. Я же.

Этот аргумент добил меня окончательно. Разом навалились тяжелые, только что пережитые воспоминания смерти Аники; понимание, что нашу с Леей тайну раскрыли и чем это закончится — неизвестно; нервозность ситуации и сегодняшнего дня; прошлое Аники и, как вишенка на торте, полное отрицание всех моих хоть и невеликих, но достижений в этом мире.

И я, спрятав лицо в ладонях, разрыдалась. Слезы полились нескончаемым потоком, а всхлипы больше походили на завывания.

Этьен растерялся. Но пересел ко мне на диванчик, обнял и начал гладить по спине, говоря что-то успокаивающее. Что — я не разбирала, да это и не было важно. Главное, что я слышала его успокаивающий голос и выплескивала рыданиями страх, неуверенность, обиду и только Пресветлый знает, какой еще сгусток самых противоречивых эмоций.

Когда я начала успокаиваться, поняла, что в гостиной, кроме нас с Этьеном, никого нет. Все еще всхлипывая и вытирая нос и щеки платком, который сунул мне в руки граф, я произнесла:

— Дамы так испугались моей истерики, что решили оставить тебя одного на растерзание?

— Как-то так, — чуть улыбнулся он, ловя мой взгляд. — Госпожа Ловель пошла успокаивать и укладывать детей — Лея к тебе рвалась, поэтому это было непросто.

— О-ох, — я снова уткнулась ему в грудь и почувствовала, что изрядно намочила слезами его рубашку.

— Еще она сказала, что уложит девочку сегодня у себя, чтобы ты смогла спокойно отдохнуть.

И я была ей за это искренне благодарна. У меня просто не хватило бы душевных сил сегодня что-то объяснять ребенку.

— А графиня? Наверное, подумала, что я та еще истеричка.

— Ничего такого она не подумала, — улыбнулся он. — Она просто не захотела смущать тебя еще больше, немного помогла госпоже Ловель справиться с детьми и отбыла домой...

У меня опять вырвался всхлип — привет от прокатившейся истерики. В душе и в голове поселилась опустошённость и усталость.

— .Пойдем, я провожу тебя в комнату. Тебе нужно хорошенько отдохнуть и выспаться.

Он довел меня до кровати, усадил, встал передо мной на одно колено и заглянул в глаза. Так и я сама часто делала, когда хотела поговорить с Леей о чем-то важном или что-то ей разъяснить.

— Ани, не нужно переживать и расстраиваться из-за оранжерей Мовельдика. Поверь, это не то, что должно тебя сейчас волновать. Но я думаю, мы всегда сможем с ним договориться, что ты будешь и дальше в свое удовольствие выводить в его оранжереях новые растения, только уже на правах не работницы, а, скажем, компаньонки. Пока у тебя не появится свой дом в Бравеле, подобное воспримут как твою эксцентричную причуду.

— Спасибо, Этьен, — я чуть снова не расплакалась, уже от благодарности. Он столько для меня делает, так старается поддержать и помочь...

Но сил уже ни на что не оставалось.

— Не нужно благодарности, Ани, — поморщился он. — Я хотел бы сделать для тебя гораздо больше. Но ты ведь все равно пока не позволишь.

Мы смотрели друг другу в глаза и общались без слов. Но я все же произнесла:

— Этьен. Я ведь, оказывается, замужем.

Он словно окаменел:

— Ничего не знаю. На твоей руке сейчас мой браслет, и мы еще посмотрим, кто будет называться твоим мужем, — его лицо смягчилось, и он признался: — Я люблю тебя, моя голубоглазка, моя Ани, — и поцеловал мои ладошки. — Ни о чем не волнуйся и ложись спать.

.Когда Этьен ушел, я разделась и легла в постель. Думала, еще долго буду ворочаться и смотреть в потолок, обуреваемая беспорядочным потоком мыслей, но уснула, стоило голове коснуться подушки.