Глава 4

Слава в тот вечер возвращался домой без особой спешки. День выдался тягучим, как пережаренное масло. Вроде бы ничего не произошло, а внутри всё равно ощущалась какая-то липкая усталость. Он шёл привычной дорогой, автоматически кивая соседям и запрещая себе смотреть в сторону скамьи. Потому что один черт, она больше не придет. Так какой смысл надеяться и себя мучить? Стоило признать, что он все испортил, когда полез к ней. Точнее, полезла она, дуреха. А он позволил. В любом случае, это ровным счетом ничего не меняет.

Он уже почти прошёл мимо, когда что-то всё же заставило его поднять взгляд.

Она сидела там. И в первую секунду все в нем рвануло к ней. Но в последний момент что-то в ее сгорбившейся фигуре заставило его настороженно замереть. Была в этой ее позе какая-то обреченность. Слава, который было метнулся к ней, остановился на полпути. Ведь если ей надо собраться с силами, чтобы прийти к нему… То зачем это все?! Зачем, а?!

Сердце неприятно толкнулось в груди. Он заставил себя подойти ближе. Подойти, чтобы сказать, что если ей нужна помощь, он поможет без всяких «если»… Но тут Маша подняла голову. Он увидел наливающийся синяк у нее на щеке и чуть припухшую губку... Но, главное, взгляд — не испуганный, нет. Скорее… пустой.

Внутри что-то резко сжалось.

— Это что? — спросил он тихо, хотя в глубине души знал ответ.

Она отвела глаза. Плечи чуть дрогнули, но голос прозвучал спокойно, почти буднично:

— Да так… Ничего.

Это «ничего» ударило сильнее, чем если бы она разревелась.

Слава присел рядом. Медленно, тяжело. Он не смотрел на неё в упор — боялся, что злость вылезет наружу. Потому что она уже поднималась. Горячая, густая, знакомая до тошноты.

— Кто это сделал? — спросил он, не повышая голоса. Маша помолчала несколько секунд. Потом дернула плечом:

— Мамин новый хахаль.

Этого оказалось достаточно.

Слава почувствовал, как в висках начинает стучать кровь. Руки сами собой сжались в кулаки. Картинку перед глазами затопило алым. Он слишком хорошо знал, чем заканчиваются такие истории. Слава не мог этого так оставить.

— Где он живёт?

Маша резко вскинулась. В ее черных влажных от слез глазах впервые мелькнул страх.

— Не надо. Не лезь в это.

Слава медленно к ней повернулся. Но в его взгляде уже не было мягкости.

— Где.

— Я же попросила тебя! Не надо! — психанула она, и тут же добавила уже тише: — Пожалуйста.

Слава закрыл глаза на секунду. Вдохнул. Выдохнул. Злость не ушла, но в голове чуть прояснилось.

— Ладно, пойдем домой.

Зачем-то он снял с себя легкую куртку и накинул ей на плечи, хотя вечер был тёплым.

— Пойдём, — повторил настойчивее.

Маша поднялась. И только тогда Слава заметил, что она едва заметно переносит вес на одну ногу. Чуть-чуть, почти незаметно. Но все же.

Внутри снова полыхнуло.

Он, сцепив зубы, молча поднял её рюкзак. Вместе они вошли в подъезд, а потом и в лифт, где между ними повисло тягостное молчание.

В квартире Слава включил свет и скомандовал:

— Садись, — сказал он, указывая на диван.

Ворона послушно присела. Ей казалось, что спорить с ним сейчас бесполезно. И это было действительно так.

Слава пошёл на кухню, достал аптечку. Движения его были чёткими, выверенными, почти механическими, несмотря на то, что руки тряслись.

Когда он присел перед ней и осторожно коснулся ватным диском её пострадавшей губы, Маша едва заметно вздрогнула.

— Терпи, — хмыкнул Слава, заботливо подув на ранку.

Пальцы его задержались у её подбородка чуть дольше, чем это было необходимо. Слава отчетливо понимал: если он сейчас позволит себе сорваться и пойти туда, где ее обидели, наломает конкретных дров. Сядет. И тогда ей вообще некуда будет податься. За то и держался.

— Под одеждой есть ещё? — спросил он, не поднимая глаз.

Маша пожевала губу. Потом кивнула.

Слава отвёл взгляд.

— Дуй в ванную. Посмотри сама. Если что серьёзное — скажешь.

Когда дверь за ней закрылась, Слава медленно выпрямился и подошёл к окну. Во дворе кто-то смеялся. Жизнь продолжалась. И, наверное, нужно было решать, как ее дальше жить… Чтобы, по крайней мере, этого больше не повторилось. Это хорошо, что она переступила через себя и пришла! А если бы не решилась? Что тогда? Вернулась бы в дом, где в любой момент может снова выхватить?

От этой мысли у него противно заныло в груди. Внутри поднималось навязчивое желание вмешаться, взять под контроль, решить за другого. Он это умел. Он всю жизнь так делал. На службе иначе нельзя. Там либо ты контролируешь ситуацию, либо она тебя. И вот теперь эта привычка тянула его за рукав, нашёптывала простые решения… Проблема в том, что Машка могла легко перепутать помощь с попыткой ее присвоить. И опять чего-нибудь начудить. А ему ее подачки были без надобности. Говоря откровенно, они были даже унизительными, вот так.

Слава сглотнул и потер переносицу. Внутри, под рёбрами, будто кто-то сжимал в кулак его сердце. Ему давно не мешало обследоваться. Тем более что теперь, похоже, ему было ради чего цепляться за жизнь.

Главное, правильно ей все объяснить. Чтобы никаких не осталось двусмысленностей.

Он отвернулся и прислушался. В ванной шумела вода. Кран, короткий всплеск, как будто она умывалась или пыталась стереть с кожи то, что не оттирается.

В голове тут же замелькали совершенно дикие, невозможные в их ситуации картинки. Она голая. Стекающая с ее тугих вершинок вода…

Слава тряхнул головой, напомнив себе, что не имеет права воспользоваться ей в таком положении. Даже если от одной мысли о девчонке у него к чертям перехватывало горло. Нельзя Машку ставить в ситуацию, где ей придется быть с ним из жалости или потому, что ей тупо некуда больше идти. Однажды он и так уже оступился. То, что произошло ночью… он вспоминать не хотел, но память упрямо подсовывала детали. Её рука. Его срыв и жадность. И то, как она потом исчезла, едва не доведя его этим поступком до ручки.

Нет, конечно, он бы соврал, если бы сказал, что не хотел большего. Наоборот — его пугало, насколько сильным было это его желание. Но он также понимал, что ей совсем не до этого. Он не имеет права становиться для неё ещё одной угрозой. Даже если она эту угрозу в упор не видела.

Дверь ванной тихо скрипнула. Маша вышла, держась чуть ровнее, чем раньше, но по тому, как осторожно она двигалась, было заметно, что ей все еще больно. Она остановилась на пороге, будто не знала, куда себя деть. Посмотрела на него с настороженностью, которой, скорее всего, не отдавала отчета.

— Вроде бы ничего не сломано, — сказала, будто отчитывалась.

Слава кивнул.

— Садись.

Ворона села на край дивана, предпочитая все так же держаться от него на расстоянии. Славе захотелось это расстояние сократить, накрыть её плечи пледом, сказать что-то простое и одновременно с тем обнадеживающее.

— Слушай, — начал он, усаживаясь на стул напротив. Помолчал, покусал щеку… Провел ладонью по лицу, будто что-то стряхивая. — Я думаю, тебе будет лучше пока пожить здесь. Я не буду лезть к тебе… — поспешно добавил он и сам поморщился от формулировки. — В смысле… как мужчина. Мое предложение, как я и говорил, ни к чему тебя не обязывает. Поняла?

— Зачем ты мне это говоришь?

Слава пожал плечами:

— Потому что ты сейчас в таком положении, что любая помощь может выглядеть как сделка с дьяволом. А мне это не надо.

Маша невесело усмехнулась.

— Вам не надо. А мне, типа, надо?

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Я не знаю, что тебе надо. Я знаю только, что туда… — он кивнул в сторону, будто за стеной был её дом, — тебе возвращаться нельзя.

Маша упрямо подняла подбородок.

— Со своими проблемами я разберусь сама.

— Разберёшься, — спокойно согласился Слава, хотя так не думал. — Но я не понимаю, зачем тебе утруждаться, если все довольно просто решается.

Она сжала губы. В глазах мелькнула злость — не на него даже, на ситуацию. Слава выдержал паузу, давая ей переварить.

— Можешь остаться у меня, сколько нужно. Просто так. Без… — он поискал слово, — без обязательств. Без того, что ты мне что-то должна. Вообще.

Маша замерла. Несколько секунд она смотрела на него так, будто он предложил ей что-то неприличное. Потом от нее повеяло холодком. А почему так — Слава понять не мог.

— То есть вы меня… жалеете.

Слава нахмурился.

— Скорее сочувствую. Жалость — дерьмовое слово.

— Я тебе стала отвратительна? — неожиданно для Славы вызывающе бросила Маша. Он заглянул в ее черные глаза. Медленно покачал головой.

— Не говори глупости.

— Тогда почему ты меня больше не хочешь?

— Я не хочу тебя вынуждать, — отрезал Слава. — Это разные вещи.

— А может, я сама хочу!

— Кого ты хочешь? Стареющего разваливающего на части деда?

— Ну, какой ты дед! — возмутилась она. Слава провел по ежику на затылке.

— Странный разговор, Маш. Ты же сама все понимаешь…

— Нет!

— Ну, значит, поймешь, — устало вздохнул он. — Я тебе постелю в спальне, чтобы не разбудить утром. Сам я рано встаю.

Он отвернулся, будто разговор уже закончен, но на самом деле просто собирался с мыслями. Потому что объяснить всё это коротко было невозможно. И не объяснить — тоже нельзя. Слишком многое уже между ними произошло, чтобы делать вид, будто ничего не было.

Когда-то у него была семья. Нормальная, как он тогда думал. Жена, которую он любил, как умел. Дом, какие-то планы… А потом ранение. Он до сих пор помнил запах госпитальной палаты — лекарства, йода, старого белья. Помнил, как приходил в себя после операций и пытался понять, почему никого нет рядом. Сначала думал — забыли сообщить, дорога дальняя опять же... А потом узнал, что она подала на развод.

Слава тогда долго смотрел в экран телефона и не чувствовал почти ничего. Ни злости, ни боли. Только странную, холодную ясность. Как будто кто-то внутри него выключил свет и сказал: всё, хватит.

С тех пор он никому особенно не верил. Даже не женщинам не верил, самой жизни. Потому что жизнь, как выяснилось, умеет выбивать из-под ног опору даже тогда, когда ты лежишь и не можешь на них встать.

Слава провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. И только потом повернулся к Маше.

Она сидела всё так же на краю дивана, сжав пальцы на коленях. Смотрела на него внимательно, и было в этом ее взгляде что-то упрямое и одновременно с тем хрупкое.

— Маш, ты просто знай, что ничего мне не должна. Я к этому.

— Странный ты.

Он пожал плечами, думая о том, что эта девчонка — единственное светлое пятно в его безрадостной серой жизни. Он бы ей так и сказал — не обломался бы. Но побоялся, что она не поймет. В силу молодости и кучи других причин, которые не позволяли ей распознать его мотивы.

— Иди отдыхай. Тебе нужно поспать.

Она медленно поднялась. На секунду задержалась, будто хотела сказать ещё что-то. Но передумала.

А когда она ушла в спальню, Слава ещё долго стоял посреди комнаты, глядя в пустоту и пытаясь убедить себя, что всё делает правильно. Что он сможет… Никогда и ничего у нее не попросить взамен.