Глава 48

Не знаю, откуда у меня возник талант к вокалу. Может быть, я родилась с задатками, а может посланники Филлагории принесли мне его на белых крыльях, но пела я, забывая обо всём. О том, что потеряна между двух огней и не могу ступить ни шага, о безрадостной перспективе заключения под стражу, об улыбке Олафа и его словах, которые когда-то казались бриллиантами на дне чёрного колодца Вселенной… Филлагория, да я даже имя своё забыла! Лишь поцелуй Рэнимора всё ещё горел на губах и распускался пламенной розой с каждым словом, с каждым выдохом.

Пусть слово — ложь, но ты поймёшь:

Он научил меня врать безгрешно.

И станет твердь седым песком

Когда меня ты коснёшься нежно. [1]

— Довольно неплохо, — со снисхождением прокомментировала вторая концертмейстер, снимая очки. Звали её Анна, и на проверку она оказалась куда приятнее Агаты с её безбрежным пафосом. — Но ты слишком зажата. Отпусти себя. Представляй, что тут, — она легонько коснулась моего солнечного сплетения, — распускается цветок.

— Мне воспринимать это, как комплимент, — не сообразила я, — или как намёк, что мне лучше не соваться в эту стезю?

Анна добродушно рассмеялась, и по её щекам побежали мелкие морщинки:

— Одного дня очень мало, чтобы сделать из неогранённого камня драгоценное украшение. Ты понимаешь это, девочка моя. При всём при том, я считаю, что ты не станешь худшей на выступлении. Ты умеешь вкладывать в песню смысл. Она идёт у тебя от сердца.

Я бросила взгляд в добрые голубые глаза Анны. «Ничего не бойся!» — отражалось в их льдистой глубине. Знала бы она, что если я завалю выступление, станет только лучше. Для меня и для остальных. Но вот проблема: в то же время меня разрывало страстное желание посвятить Рэнимору песню. Иррациональное, необдуманное и немного сумасшедшее. Странное и сладкое помешательство не терпело противоречий, не заглушалось шальными мыслями, не вытеснялось утекающими секундами… И пугало оно, пожалуй, посильнее предстоящего испытания.

— Я справлюсь, — проговорила я в конце концов. И, что странно, на этот раз я верила себе.

На обед я благополучно опоздала: желание ещё раз опробовать возможности своего голоса перевесило здравый смысл. Лишь когда Анна вытолкала меня из зала почти взашей, будто бродячую собаку, что забрела в лавку погреться среди зимы, до меня дошло, что грядут проблемы.

Впрочем, у страха глаза велики: ничего интересного я не пропустила. Разве что, место мне досталось отвратительное: между Шанти и Роттильдой. От одной воняло, будто от мусороприёмника, а от присутствия второй просто было мерзко. До тошноты и противных мурашек под коленками. Шанти натягивала во мне какие-то невидимые нити, даже будучи за пределами видимости. И от этого внутри тлело едкое, разрушающее, кислотное пламя.

Рэнимор теперь оказался в опасной близости: их с Шанти, кажется, даже тяговая повозка растащить не могла! И, если честно, мне слабо верилось в историю про подругу детства. Но на всякий случай я дала себе обещание не есть слишком быстро и не чавкать.

На первое подали весьма странный супешник в больших круглых мисках. Смотрелось-то варево весьма аппетитно и внешне даже напоминало Фергазийский томатный суп. Но ровно до тех пор, пока мне не пришла в голову безумная идея ковырнуть в нём ложкой. Помимо томатов, в густой и разваренной алой жиже плавали тощие мойвины, цельные дольки чеснока и треугольные кусочки глибби [2]! Будто кухарка схватила дворцовую мусорницу и вывалила её содержимое в кастрюлю! Страшную иллюзию рушила, разве что, оценочная карточка под каждым из блюд.

— Даже пробовать не буду, — высказалась я.

Бруна на другом конце стола подняла два пальца, одобряя мой жест доброй воли.

Роттильда, задумавшись, поднесла ложку ко рту и отхлебнула кровавой жидкости. Тут же раскраснелась и напрягла лицо, дабы не сморщиться. Шанти же во всю стучала ложкой о миску, поедая жуткое зелье. А я глядела в свою тарелку, где капельки жира танцевали на алой гуще, и думала о том, что кто-то, видимо, хочет вылететь с отбора сильнее, чем я. А ещё о том, какой же эффект хотела вложить в это зелье его автор: ветрогонный или слабительный. На Рэнимора, старательно пытающегося покончить с жутким кулинарным шедевром, я и смотреть боялась. То ли из-за Шанти, что с презренной ревностью перехватывала каждый мой взгляд, то ли из-за нашего поцелуя накануне.

Когда кухонные работницы унесли суповые тарелки, большая часть из которых осталась непочатой, стало ещё веселее. Потому что на белоснежной скатерти появились широкие и плоские блюда, на которых возлежало нечто, покрытое запечённой сырной корочкой. Из золотисто-белёсого нечта, чуть пахнущего белорыбусом и овечьим сыром, выглядывали пышные головки зелёноцветочницы.

О, Филлагория! Неужто это тошнотное зелье, что я старательно выдумывала специально для принца?!

Вместо аппетита к горлу подкатил страх, и я точно знала: не смогу и кусочка проглотить. Руки предательски затряслись, и зубья вилки принялись отстукивать бешеный ритм по краю тарелки. Должно быть, Фелисия решила поиздеваться над нами, выбрав для обеда два самых мусорных рецепта! Точно! Не зря же нам выходной день сегодня выделили…

Вилки застучали о фарфор, и страх пророс глубже. Сердце рухнуло в живот и перестало биться. Захотелось провалиться на месте. Или раствориться в горячем воздухе, пропахшим овечьим сыром.

— Это блюдо — приятное открытие, — раздался справа голос Роттильды. — Экономно, но при этом почти по правилам здорового питания. Дип из овечьего сыра заслуживает отдельного внимания.

— Суховато, — заметила Бруна. — Но есть можно.

Стараясь не поднимать глаза, я повернулась к Рэнимору и убедилась, что зельевар из меня так себе. И аптекарь — тоже. Ибо моё зелье не оказалось ни тошнотным, ни рвотным, а напротив: возбудило у него аппетит. Шанти, к моему удивлению, тоже опустошила свою тарелку. Оставалось лишь удивляться: как только в её тощем теле помещается так много еды?

— Очень интересное сочетание, — отметила она своим дрожащим и печальным голосом. — Никогда ничего подобного не ела.

Коварные Низшие! Да они издеваются, что ли?

Пытаясь раскусить странный Вселенский замысел, я неловко отделила вилкой небольшой кусочек запеканки и отправила его в рот. И, справедливости ради, отметила, что на твёрдую четвёрочку блюдо-таки тянет. Верно сказала Бруна: суховато, но есть можно.

Возвращая девушкам с кухни наполовину опустошённую тарелку, я краем глаза заметила, как Шанти стирает защитный слой на карточке напротив наивысшего балла.

— Итак, — объявила Хельга, когда все тарелки собрали, — время объявить имена наших кулинаров! Автор рецепта томатного супа — ибреса Ровена Гри!

Я подпёрла подбородок ладонью, чтобы голова не упала на стол. А эта девочка умеет быть экстравагантной не только в одежде! Но, кажется, на троне ей не бывать.

— А автор запеканки из белорыбуса и зелёноцветочницы — ибреса Лира Крэтчен! — добавила Хельга и посмотрела на меня почти с гордостью.

Шанти бросила на меня косой взгляд, подобный лезвию. А мне даже приятно стало. Сколько раз она мои нервы крутила: теперь моя очередь.

После обеда, незаметно зажав в кулаке корочку золотистого кукурузного хлеба, я вышла в сад. Солнце почти вошло в зенит, очертив на земле густые фиолетовые тени. Эстер должна была прилететь с минуты на минуту. Я тосковала по ней, словно по родной сестре.

— Эстер! — закричала я в дрожащие яблоневые кроны. — Морда ты нерасторопная! А ну, лети сюда!

И листья зашелестели под взмахами мощных крыл. Сухие веточки затрещали и, обломившись, полетели в траву. Моя Эстер всегда была рядом. Трава зашелестела, и ворона, сложив крылья, опустилась на землю.

— У меня кое-что есть для тебя, — проговорила я, раскрашивая золотистую корочку на землю. — Лакомство из королевского дворца. Держу пари, ты такого никогда…

Слова оборвались, перейдя в шёпот, и страх резанул грудь, как отточенное лезвие. Вальяжно переваливаясь, Эстер побежала мне навстречу. В её клюве белел крохотный кусочек бумаги…

~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~

1 — Фрагмент лирического перевода песни «The humble servant» группы «The murder of my sweet». Автор перевода — Мария Бородина.

2- Глибби — сладкий десертный фрукт, по вкусу напоминающий ананас. Имеет вид цилиндра, покрытого твёрдыми чешуйками. Мякоть глибби розово-алого цвета и практически не содержит косточек.