Глава 49.

С самого утра стою у двери в реанимационное отделение. Усталая медсестра качает головой:

– Ну нельзя пока к Герману Демьяновичу! Что жы вы все никак не поймете!

И ворчит, обращаясь к другой сестре милосердия:

– Ты смотри, Зойка, а говорят, что чиновники у нас жируют, что им лучше всех живется. Да тут в реанимации полежать человеку не дают. С самого утра прут, то один, то другой.

Приходится доставать удостоверение и заверить, что зайду всего на пять минут. Наконец, проворчав еще немного, королева отдела интенсивной терапии передает пластиковый пакет с бахилами и одноразовым халатом.

– Учтите, что состояние тяжелое, сознание спутанное. Даже если придет в себя – ненадолго.

Запах антисептиков давит на ноздри, делая дыхание тяжелым и неприятным. Тишина разбавляется только шипением аппаратов, к которым был подключен Кантинин. Будто почувствовав постороннего, Кантинин открывает глаза – мутные, с плавающим взглядом. На лице ни узнавания, ни тревоги. Проходит несколько секунд, прежде чем его взгляд цепляется за меня.

– Он… Учитель сам приходил… домой. Значит, готов на многое. Значит, дела в «Воронке» ... совсем плачевные. Я думал…ждал киллера…шестерку. А он сам… На нем худи… Капюшон… Голос… Узнал… – Кантинин будто пытался все высказать, пока чувствовал наличие сил – хоть каких-то.

Выходило плохо. Он закашливался, его мучили рвотные позывы. Несколько сказанных слов уже выбили из него остатки сил.

Кантинин прикрывает глаза. Его грудная клетка ходит ходуном, дыхание сбивается. Что-то заставляет его кашлять, но сил на это, очевидно, не было, из-за чего выходили только уродливые звуки.

И все равно я нутром чую: не все сказано. Несмотря на знаки медсестры выйти из палаты, упрямо жду Кантинина.

Наконец, веки дрогнули. Он снова открывает глаза. На этот раз очень, очень медленно. Его взгляд блуждает, не останавливается ни на чем.

– Как же он смог заставить тебя выпить эту гадость? – спрашиваю его, хотя вопрос, скорее, риторический. Вероятно, угрожал. Никаких следов борьбы нет, но учитывая специфику деятельности Учителя, ему нет необходимости применять физическую силу. Он привык добиваться своего шантажом, манипуляциями. Приговор Кантинину он уже вынес, так что, вероятно, не видел причин, чтобы дополнительно пачкать руки. Да и чревато это – драки, даже не такие сильные, оставляю после себя простор для работы криминалистов.

Вижу, что Кантинин силится что-то сказать. Наклоняюсь почти к его рту, чтобы услышать обрывки фраз:

– Не смог…я... бороться. Он сказал… если я не…стукнул по портрету… тогда не увижу…

Я помнил про спутанность сознания Кантинина, но разве при спутанном сознании люди так стремятся донести информацию? Вряд ли Герман Демьянович нес сейчас бред. Да, хорошо было бы его расспросить тщательнее, но даже я понимаю, что это уже будет за гранью. Кантинин в больнице в первую очередь для того, чтобы остаться в живых.

Медсестра, видимо, думает то же самое, потому что на этот раз не ограничивается знаками, а переходит почти к угрозам:

– Послушайте, давайте чуть-чуть повременим с распроссами. Ну вы же видите, совсем без сил остался. Иначе я буду вынуждена пойти за главным врачом!

И уже почти ласково обращается к Кантинину:

– Отдыхайте, а то голова будет кружиться. Сейчас придет доктор, посмотрит, подключим вас к диализу. Кровь будет чистая, еще один шаг к выздоровлению, да? Давайте, отдыхайте, доктор будет через пять минут. – И, метнув на меня полный неприязни взгляд, строго добавляет:

– А вы на выход, пожалуйста. Дайте человеку чуть-чуть сил набраться, в конце концов!

Все же, прежде чем уйти, я легонько дотрагиваюсь до ладони Кантинина в знак благодарности:

– Отдыхайте, Герман Демьянович, везде камеры и охрана. Все будет хорошо.