Глава 12

Через пару дней я привыкла к походному ритму жизни: подъем чуть ли не с рассветом, быстрые сборы, легкий перекус, затем – утомительная тряска на до смерти надоевшей телеге, потом – небольшая остановка, второй перекус, снова пыльная (или раскисшая – по обстоятельствам) дорога. Наконец вечерняя суета, разбивка лагеря, обязательная готовка и сытный ужин. И только потом крепкий сон, за которым наступало новое утро.

На меня, конечно, по-прежнему косились, стараясь лишний раз не задевать и не трогать. Но в целом караванщики оказались народом весьма общительным, отходчивым, жизнерадостным и, в общем-то, не злым. Меня никто ни в чем не упрекал, не ругал и не корил. Я тихонько ела в сторонке, помогала Зите с хозяйством, исправно занималась лошадьми, когда просили, но не больше. И только гораздо позже сообразила, что причина их поведения крылась вовсе не в том, что меня опасались, а в том, что я сама пожелала остаться в стороне. Мне просто предоставили свободу выбора. В чем довелось наглядно убедиться уже на третий день пути, когда на одном из привалов ко мне на колени бесцеремонно залез с каким-то вопросом маленький Лука, но никто из присутствующих даже не обеспокоился.

Мальчишка, кстати, оказался на диво подвижным, говорливым и на редкость неугомонным. Озорным, конечно, как и положено восьмилетнему сорванцу, хитрым, но совсем не гадким. Он охотно подражал старшим, обожал слушать всевозможные истории, без конца подбирал в лесу шишки, веточки и живых лягушек, а затем с детской непосредственностью совал взрослым под нос и громко интересовался, что да почему. В отличие от многих, я каждый раз терпеливо объясняла и не гнала маленького проныру, за что довольно скоро удостоилась обожающего взгляда и шумной компании на долгие вечера – кажется, Лука признал меня хорошей тетей, потому что с некоторых пор на привалах приставал только ко мне одной. И совершенно не боялся схватить за руку или потащить куда-нибудь в чащу, чтобы показать очередную диковинку.

Брегол при виде моего обреченного лица тихо посмеивался, старожилы снисходительно кивали, оставленные в покое родители благосклонно улыбались, а я до позднего вечера отдувалась за них за всех, занимая этого любопытного крольчонка всем, чем могла. Показывала деревья, говорила про травы, ловила бабочек и рогатых жуков, при виде которых пацан просто визжал от восторга. Безропотно водила его к реке и вообще совершенно неожиданно оказалась в роли заботливой няни.

И только поздним вечером, когда Лука начинал засыпать на ходу, у меня оставалось немного времени, чтобы заняться собой и Лехом.

Кстати, тот уже на третий день попытался самостоятельно встать. И довольно успешно сумел сделать несколько шагов, что вызвало на его жестком лице удовлетворенную усмешку, а на моем – негодующую гримасу. Остальные такой прыти удивились, но от осторожных расспросов Лех только отмахнулся и теперь что ни день настойчиво разрабатывал поврежденную ногу, стремясь как можно быстрее вернуться в строй.

О разбойниках мы больше не слышали, дорога была чистой и свободной. Завывания нежити по ночам тоже не раздавались, так что напряжение в караване постепенно спало. Кольчуги и шлемы никто, разумеется, снимать не спешил, но прежней настороженности больше не было. И немалый вклад в воцарившееся в душах людей ощущение безопасности внес снующий по лесу оборотень, которого мы, хоть и не видели, но буквально кожей чувствовали его незримое присутствие. А потому могли быть полностью уверены, что поблизости нет ни одного опасного существа.

Ширра появлялся в лагере только один раз, вечером – приносил какого-нибудь жестоко загрызенного зверя, небрежно подбрасывал к костру и, мимолетно оглядев присутствующих, так же стремительно исчезал. Сперва на него опасливо косились, вздрагивали от неожиданности. Но потом незаметно привыкли. И теперь каждый вечер Зита встречала его улыбкой, Лука азартно махал руками, порываясь погладить мягкую шкуру или подергать за жесткие усы, Брегол уважительно кивал, а остальные просто вежливо сторонились. И в последние дни даже начали специально оставлять пустое местечко, где оборотень мог отдохнуть.

Ширра от такой чести демонстративно отказался. Как неуклонно отказывался от предложенного мяса или налитой в миску воды. Он, как и я, старательно избегал чужого внимания, а на неуклюжие попытки наладить отношения лишь презрительно фыркал.

Целыми днями он держался в стороне от повозок, где-то за деревьями и кустами, изредка мелькал среди листвы размазанной тенью, потом надолго исчезал на охоте, а принеся добычу, снова пропадал в лесу. Не поев, не напившись и ни у кого не спросившись. Вроде бы и шел с нами, да всегда был сам по себе. Когда же кто-то из воинов однажды отделил здоровенный кус от принесенной им туши, Ширра так выразительно на нас посмотрел, что даже дураку стало ясно – есть с рук или унижаться до подбирания еды с чужого стола он никогда не станет.

Кстати, кабанов он нам больше не приносил. Косули, молодые лоси, олени, зайцы, куропатки… все что угодно, кроме диких свиней. Добычу мужчины тут же освежевывали и потрошили, умничка Зита спешно варила или пекла ее на углях, поэтому мяса обычно хватало и на следующий день, позволяя двигаться без длительного перерыва на обед. Лука частенько совал нос в ежедневную возню взрослых и не упускал случая поиграть с массивными рогами. А я… я внимательно следила, чтобы он не подходил к Ширре слишком близко. И каждый вечер обязательно находила себе какое-нибудь занятие, чтобы ни под каким предлогом не притрагиваться к проклятым тушам.

Лех только хмыкал, когда я принималась за его ногу, но больше не возражал против заботы. Рана его с каждым днем выглядела все лучше и лучше, необходимость в эликсире отпала, перевязки со временем стали походить на ежевечерний ритуал, и вскоре мне пришлось крепко задуматься над другим благовидным предлогом, который позволил бы и дальше избегать утомительного общества Ширры.

Не скажу, что оборотень стал нервировать меня меньше. Не стану врать, что прекратила бояться или вдруг переменила отношение на противоположное. Но с его присутствием в караване пришлось примириться, как с неизбежным злом, от которого не сбежишь и не избавишься. Тем более что я сильно подозревала в словах Леха горькую правду: что бы мы ни делали, куда бы ни пошли, он непременно последует за нами. Будет держаться рядом, хотим мы того или нет, охотиться и ненавязчиво охранять. Он не отступится и никуда не уйдет, пока… что? На этой мысли я всегда спотыкалась и зябко ежилась, потому что чуяло мое сердце – что-то ему от нас нужно. Вернее, от меня. Только что? Амулет я ему отдала. Долгов за мной тоже не числилось. Тогда в чем же дело?

Ширра, к сожалению, молчал.

Я молчала тоже, стараясь обращать на него внимания не больше, чем на пустое место. К добытому им мясу традиционно не притрагивалась, кормить его, в отличие от сердобольной Зиты, не пыталась. Луку проворно ловила каждый раз за руку, чтобы не вздумал гладить «большую красивую кису» по шерстке. Иногда чувствовала на себе его напряженный взгляд, но делала вид, что напрочь ослепла и оглохла. А когда оборотень наконец уходил, вздыхала с таким облегчением, что вскоре даже Лех начал удивленно оборачиваться.

– Что между вами произошло? – поинтересовался он, улучив момент. – Почему ты от него так шарахаешься?

Я машинально потрогала плечо, где не так давно красовались четыре глубоких раны от когтей, и ровно ответила:

– Ничего.

– Уверена?

Я кивнула и, убедившись, что Ширра снова ушел до утра, излишне быстро направилась в сторону близлежащей речушки – надо было смыть дорожную пыль и заняться внешним видом, пока Лука помогал матери со свежеубиенной оленухой. Иначе потом он мне такой возможности не даст, да и стемнеет окончательно. Какое тогда будет купание?

Лех, заметно прихрамывая, нагнал на полпути.

– Трис? Подожди… ак чего вы не поделили?

– Тебе не все равно?

– Нет.

Я резко остановилась и внимательно взглянула в карие глаза, которые он даже не подумал отвести. Несколько секунд просто смотрела, пытаясь понять, а потом быстро отвернулась: не понравилось мне это беспокойство. Ненужное оно, лишнее, совершенно неуместное. Да и не просила я его ни о чем, ничего не ждала и не искала чужого сочувствия. Не привыкла просто.

– Он обидел тебя? – вдруг нахмурился Лех. – Сделал что-то плохое? Вы поругались или?..

У меня сам собой вырвался горький смешок.

– Мы и виделись каких-то несколько минут, а потом разошлись в разные стороны. Так что для меня его появление стало не меньшим шоком, чем для вас.

– Ясно, – растерянно отозвался Лех, ковыляя рядом со мной по лесу. – И теперь ты не знаешь, как от него отвязаться.

– Что-то вроде того.

– Гм… – Мы вышли к реке почти одновременно и нерешительно замерли.

Я привычно оглядела ближайшие кусты, пытаясь разглядеть в быстро сгущающейся темноте посторонние огоньки чужих глаз, но ничего подозрительного не нашла и незаметно перевела дух – отчего-то меня не оставляло ощущение, что мы в этой темноте не одни. Лех неловко мялся, отводя глаза и благоразумно помалкивая. Птички пели, ветерок шуршал молодой листвой, на небе уже начали появляться первые звезды, но никто, против ожиданий, за нами не являлся.

Наконец я решилась и скинула куртку: плевать, а хоть бы и торчит лохматое чудище поблизости, но грязной из-за него ходить я больше не собираюсь.

– Тебе помочь?

Я даже вздрогнула от неожиданности и изумленно воззрилась на спутника, о котором, каюсь, едва не позабыла – так тихо он стоял. В ответ Лех негромко кашлянул, и до меня наконец начало доходить.

– Прости, мне послышалось? – нахмурилась я. – Или ты сейчас предложил потереть мне спинку?

Лех снова кашлянул, засмотревшись на пышный куст.

– Нет, потереть не смогу – нога, как понимаешь, не позволит. Но посторожить на берегу вполне способен. Если, конечно, ты не боишься мне довериться. Просто ночь на ночь, в лесу темнеет быстро, да и мало ли кто поблизости бродит? Звери, опять же, дикие, болота неподалеку…

Я только раз взглянула на его смущенное лицо и молча выругалась.

Вот незадача!

Кажется, мы слишком долго сидели в одной повозке. Слишком близко располагались на ночлег и слишком много общались по пути. Кажется, его неудачно расположенная рана тоже способствовала резкой смене отношения к моей персоне. И теперь это уже не просто благодарность, смешанная с подспудным чувством вины за первое недоверие, а самая настоящая симпатия. Тем более тогда, когда, кроме замужней Зиты, в немаленьком караване есть только одна свободная женщина – я.

Мне вдруг стало так тоскливо, что никакими словами не описать. В груди что-то нехорошо заныло, затянуло, на сердце легла неимоверная тяжесть, а перед глазами набежал серый туман. Нет, не в Лехе дело – он прекрасный воин, отличный товарищ, хороший друг и умный собеседник. Он холост, достаточно состоятелен и смел, чтобы принять отцовское дело и обеспечить семью хорошим достатком. Наконец, приятен чисто внешне и очень даже в моем вкусе, но… он видит перед собой лишь очередную маску. Симпатичную, удачно скроенную и весьма привлекательную маску, к которой я имею довольно посредственное отношение. И он не знает, что за этим скрывается. Не подозревает, насколько сильно я изменюсь в первое же полнолуние. И никогда не поймет, из-за чего я так боюсь своего отражения – я просто не позволю ему это сделать.

– Спасибо за заботу, Лех, – как можно естественнее улыбнулась я. – Я не боюсь темноты. Просто не привыкла соблюдать гигиену в чьем-то еще присутствии. Так уж меня воспитывали. К тому же тебе нельзя долго оставаться на ногах – рана может открыться, а мне бы не хотелось снова тратить на нее эликсир из-за какой-то глупости.

– Твоя жизнь – не глупость, – возразил он, досадливо поджав губы.

– Твоя нога – тоже. Тем более что эликсира осталось на донышке.

Лех тихо вздохнул.

– Ладно, как хочешь. Если что, крикнешь. И постарайся не утонуть ненароком – мне все еще нужна твоя помощь… будь осторожна, Трис. Я серьезно. И зови, если что случится.

Он еще раз вздохнул и, развернувшись, неохотно поковылял в сторону лагеря. А я досадливо тряхнула головой и потерла виски. Вот влипла! Мне только ухаживаний для полного счастья не хватало. Одно хорошо – Лех не дурак и быстро сообразил, что его забота сейчас неуместна. Уйти, конечно, далеко не уйдет – не такой он тип, чтобы пустить мои ночные прогулки на самотек, любит держать все под контролем и не захочет потом глядеть на мой хладный труп в соседнем ельничке.

Я вдруг задумалось.

А может, показалось? Может, он просто хочет держать меня на виду? Да нет… я же видела его глаза – не было там угрозы. Только сомнение, беспокойство и напряженное раздумье. А еще – настойчивая мысль про невесть куда запропастившегося оборотня, который нервировал его не меньше, чем меня.

Кстати, о Ширре…

В нескольких шагах левее вдруг послышался невнятный шум и тихое, знакомое до боли рычание, в котором отчетливо зазвучала угроза. Даже не столько угроза, сколько внятное предупреждение, смешанное с таким же отчетливым раздражением.

Меня как холодной водой окатило: Ширра! Правильно чутье предупреждало, что он где-то поблизости. Он же вообще далеко от нас не уходит. Никуда, кроме как на охоту. Зато потом упорно кружит возле лагеря, надеясь… на что? Или ожидая кого? Не знаю. Я совершенно ничего о нем не знаю, кроме того, что зачем-то ему понадобилась. Но сейчас он снова был совсем близко, как раз в той стороне, где пропал Лех… и не надо быть гением, чтобы сообразить, что они должны были столкнуться нос к носу.

Нет! Только не это!

Я почти бегом кинулась обратно. Стремглав проскочила пышные заросли папоротника, лихо перепрыгнула через какой-то валун. Выметнулась на небольшую полянку и как раз успела увидеть, как Лех с тихим проклятием прижался спиной к молодому деревцу, лихорадочно озираясь в поисках спасения. Его нож валялся на земле, рубаха на груди оказалась порвана, лубки отлетели прочь, словно по ним небрежно ударили чьи-то когти. Спина перепачкалась в земле и травяном соке, потому что его явно умудрились опрокинуть, да, хвала Двуединому, вскочить после первого шока на ноги он все-таки успел. А громадный кот, низко пригнув голову, с неумолимой неторопливостью приближался к раненому воину и явно не собирался отпускать его живым.

– Не смей! – рявкнула я, опрометью ринувшись зверю наперерез.

Лех вздрогнул и качнулся навстречу.

– Стой, Трис! Не надо! Он тебя убьет!

– Не смей, кому сказала! Не трогай его!! – Я буквально втиснулась между ними, отпихнув попытавшегося меня перехватить Леха, зло уставившись на замершего оборотня и чуть не двинув кулаком по черному носу. – Не тронь его, понял?! У тебя нет никакого права!

Ширра хищно прищурился, прижал уши к голове, но все-таки медленно, крайне неохотно отступил на шажок.

– Трис, что ты делаешь? – почти простонал сзади Лех, пытаясь вдвинуться между мной и зверем, но не тут-то было – я стояла как скала, бешено раздувая ноздри и гневно глядя в такие же злые глаза напротив!

Я сделала вид, что не услышала.

– Не смей! – зло прошипела прямо в рассерженную морду, на всякий случай поднимая руку для удара. – Ты меня понял? НЕ СМЕЙ!

И Ширра отступил. Несколько долгих секунд еще сверлил меня горящими глазами. Но затем его взгляд потух. Вместо прежнего бешенства там снова проступили спокойные золотистые искры, а потом оборотень прерывисто вздохнул, отвернулся и неслышной тенью скользнул в темноту.

Я медленно разжала зудящие кулаки, чувствуя, как постепенно втягиваются на место звериные когти, и незаметно перевела дух.

Надо же… Не стал он со мной связываться. Руки увидел? Почувствовал, что на этот раз я буду биться с ним до конца? Впрочем, какая разница? Главное, что он ушел и не успел никого поранить.

Я устало обернулась и, взглянув на виноватое лицо Леха, покачала головой.

– Дурак. Просила же…

– Извини, – отвел глаза Лех. – Он тебя не задел?

– Нет.

– Ииров оборотень! Похоже, с самого начала за нами следил, а как увидел, что я повернул назад… мне даже показалось, что все, больше не выпустит, а он вон как… послушался. Значит, за хозяйку тебя признал.

Я только фыркнула.

– Ты глаза его видел?! Такому не хозяйка, а цепь нужна! Тоже мне, великий кошачий король… Некоторых, как оказалось, даже клетка ничему не учит – все считает себя пупом земли. Засадить бы его обратно на пару месяцев… видно, мало досталось! Тьфу! Ты сам-то как?

Лех озадаченно пожевал губами.

– Живой вроде. Он просто не успел… ревнивый!

Я зло сузила глаза.

– Был бы у него для ревности хоть один повод, я бы, может, и поняла. А так… засунул бы он эту ревность себе знаешь куда?

– Тебе лучше вернуться, – обеспокоенно огляделся Лех.

– Нет. Мне надо вымыться и привести себя в порядок. А вот тебе действительно пора – не думаю, что он далеко ушел.

– Я тебя одну не оставлю!

Я так же неожиданно успокоилась.

– А что мне грозит? Ну сожрет он меня… вам же проще будет. Ну а если нет, то хоть живность по округе распугает. Тем более тебе все равно с ним не справиться. Поверь, я видела, на что он способен – это действительно страшно. Так что не дергайся и иди спать. Спокойной ночи. – Я обогнула Леха по широкой дуге, ободряюще похлопала его по плечу и как можно быстрее покинула поляну, пока он не опомнился. А чтобы ни у кого не возникло иллюзий или соблазна совершить какую-нибудь глупость, намеренно ушла гораздо выше по течению, отыскала уютное местечко, где меня и днем-то было бы затруднительно заметить. После чего скинула сапоги, разделась, оставив на себе только длинную белую рубашку, и с нескрываемым удовольствием забралась в теплую воду.

Ох, как же хорошо…

Оборотня я, как ни странно, бояться перестала. Скорее, внутри меня поселилась какая-то веселая, бесшабашная, ничем не объяснимая злость, слегка дурманящая голову и заглушающая робкий голос разума. Надо было, наверное, испугаться или почувствовать себя неуверенно от самого факта этой недолгой стычки с существом, которое могло одним ударом переломить меня пополам. Да я еще и в морду ему чуть не заехала сгоряча, наорала, обругала, едва не пнула… должно быть, он сейчас сильно злится? Но мне до смерти приелись его замашки. Надоело все время ждать подвоха. Шарахаться от каждого куста и с холодеющим сердцем высматривать, не появился ли где этот клыкастый монстр. Да Двуединого ради. Пусть себе рыскает по окрестностям. Пусть подсматривает, сколько хочет. Хоть язык себе от злости откусит, но больше я не поддамся и отказывать себе в удовольствии тоже не стану. А если это кому-то не нравится, то пускай катится на все четыре стороны!

Да-да, так я и сообщила вслух, искренне надеясь, что меня услышали. А потом занялась собой и выбралась на берег, только когда почувствовала себя совершенно спокойной. После этого мне стало так хорошо, что я даже не отказала себе в удовольствии поваляться на мягкой травке, тихонько намурлыкивая под нос старую песенку, которую так любил распевать но выходным мастер Ларэ. И в какой-то момент так увлеклась, что позволила себе улыбнуться, сладко жмурясь в свете выглянувшего месяца и наслаждаясь его мягкими объятиями. Неслышно урча, будто сытая кошка. Щурясь и едва не облизываясь.

Конечно, круглая луна нравилась мне намного больше, потому что и сила у нее была не в пример активнее, но и маленький ее краешек мог принести ни с чем не сравнимое удовольствие.

Под этим светом хотелось плыть, танцевать, отрастить себе белоснежные крылья и кружиться до упаду, словно трепещущий возле лампы, привлеченный ее светом мотылек. Казалось, только-только я закрыла глаза, а ноги сами собой меня куда-то понесли и начали двигаться в такт неслышной мелодии. Сначала одной, потом другой, третьей… и вот я уже снова танцую во сне. В кромешной тьме, под изогнутым куполом неба, купаясь в струях теплого ветра и несказанно радуясь своему счастью…

Наверное, ни у кого нет таких запутанных отношений с этим небесным светилом, как у меня. Но я не жалуюсь: луна дает мне силу и скорость, она исцеляет, защищает и бережет меня так, как не умеет никто в целом свете. Конечно, иногда она становится чересчур настойчивой, и тогда моя истинная сущность всеми силами рвется наружу. В эти моменты я ее немного боюсь. А временами начинаю думать, что однажды это нечто вырвется из моего тела и расправит крылья, словно юная бабочка, выбравшаяся на свет из тесного кокона.

Но пока мне хорошо – я молода, полна сил и стремлений. А оберон… ну он – всего лишь неизбежное зло, с которым я рано или поздно столкнусь лицом к лицу. Правда, надеюсь, это случится после того, как я-бабочка обрету свои настоящие крылья. Ведь тогда мы с ним будем на равных. И у меня больше не будет повода от него убегать.

Я даже не заметила, как миновала полночь. Не сразу услышала торопливый топот бегущих ног и далеко не сразу сообразила, что этот топот был каким-то неправильным. Слишком легким для мужчины, слишком мягким для женщины и слишком громким для подкрадывающегося из темноты зверя.

Лишь когда сквозь кусты продралась хрупкая фигурка в коротких штанишках и с совершенно белым лицом, на котором двумя яркими звездами горели неподвижные, какие-то пустые глаза, меня неожиданно осенило.

– Лука!

Мальчишка, только что мчащийся на всех парах, внезапно встал как вкопанный, невидяще глядя куда-то сквозь меня, и я наконец смогла его рассмотреть. Он был бос, почти гол, если не считать обрывков рубашки и изорванных в клочья штанов. Руки и стопы перепачканы в земле, жестоко исцарапаны и выглядят так, будто немалый путь до реки он проделал не на двух, а на четырех конечностях. Грудная клетка бурно вздымалась, словно от быстрого бега. На тонкой шее быстро-быстро колотилась синяя жилка. Глаза стали огромными, нечеловеческими, почти черными, хотя только утром казались теплыми и живыми. Вместо зрачков возникло два глубоких провала, в которых в такт биению сердца пульсировали крохотные желтые мотыльки. Губы стали бледными, кожа тоже неестественно побледнела, будто кто-то высосал из мальчишки всю кровь. Но серьезных ран на теле нет. Так, небольшие царапинки и ссадины от веток, на которые он в каком-то странном забытьи совершенно не обратил внимания. Просто мчался, будто дикий зверек, на один ему слышимый зов и, позабыв обо всем на свете, стремглав спешил кому-то навстречу.

Я осторожно, боясь спугнуть, заглянула в мерцающие странными огнями глаза мальчишки. Да, ошибки нет – сейчас они действительно казались угольно-черными, а не синими. Глубокие, бездонные, почти без белков… и почти как у меня в лунные ночи. Проклятье! Что же такое с ним творится?! Неужели мы в чем-то похожи?! Эти странные зрачки…

Золотой месяц щедро пролил на нас теплый свет, моментально выбелив мою кожу, но я этого не заметила – неотрывно смотрела в широко распахнутые глаза мальчика и в какой-то момент поняла, что и впрямь читаю его душу так, словно он специально распахнул ее для меня.

«Домой… домой… домой… – билась в его голове настойчивая мысль. – Домой… скорее домой!»

Не знаю, что меня подтолкнуло: то ли недавний рассказ Леха, то ли плещущееся отчаяние в глазах Луки, то ли яркий свет, льющийся с темных небес. Я не думала в тот момент, а просто опустилась на корточки перед замершим парнишкой и протянула ему руки.

– Твой дом теперь здесь, Лука, – едва слышно шепнула я. – Рядом с людьми, с отцом и матерью. Ты помнишь ее? Зита… твою маму зовут Зита, а отца – Велих. Ты нужен им. И они тебе тоже нужны. Они теперь – твоя семья. Не ищи другой доли, это не твое.

Лука несильно вздрогнул и быстро моргнул.

– Не мое?

– Нет, Лука. Ты уже дома. Рядом с теми, кто тебе дорог и кто тебя любит больше всего на света.

– А как же они?

– Они отпускают тебя, – зачем-то сказала я и сама удивилась тому, как искренне это прозвучало. – Они поймут, поверь. И я пойму тоже.

– Ты тоже меня отпускаешь? – неверяще переспросил мальчик.

– Конечно, малыш. Ты свободен в своем выборе.

Лука крепко зажмурился, словно пытался проснуться, по его щекам быстро пробежали две мокрые дорожки, из груди вырвался тихий всхлип, а за ним – долгий, прерывистый вздох, полный неимоверного облегчения.

– Спасибо…

Я с радостью улыбнулась и, едва он качнулся навстречу, осторожно обняла худенькие плечи. А потом неожиданно поняла, что подозрительный блеск в его глазах был не чем иным, как старательно сдерживаемой запрудой слез. Именно из-за них мне показалось, что глаза так странно потемнели. Нет, не болезнь это была и не проклятие. Что-то странное, пока непонятное, но смутно знакомое и почти такое же сильное, как и мое стремление к жизни. Казалось, мальчик настойчиво бежал от каких-то воспоминаний, не понимая, как поступить, когда что-то сильнее воли зовет вперед, просыпаясь в редкие моменты озарения, однако родной дом и голос матери упорно тянули его обратно.

Что с ним случилось? Отчего произошло такое раздвоение? Я не знаю. Рум как-то говорил, что иногда люди помнят прежние жизни и долго не могут определиться, где реальность, а где ее отражение. Вот и Лука не мог найти себя. Может, он просто запутался в воспоминаниях?

– Спасибо, Трис.

Мальчик на миг отстранился, глядя на меня самыми обычными, синими, как прежде, глазами. Тихонько шмыгнул носом, размазывая по щекам новые слезы. Зачем-то всмотрелся в мое лицо, освещенное на редкость яркими звездами, а потом порывисто прильнул и обнял за шею, будто я сделала для него нечто очень и очень важное.

Терпеливо дождавшись, когда он окончательно придет в себя, я подхватила его на руки и быстро зашагала в сторону лагеря. Зачем нам лишнее беспокойство? Ведь ничего страшного не произошло. Ну подумаешь, малыш в кустики отлучился? Заблудился, да я вовремя отыскала…

– А ты красивая, Трис, – вдруг шепнул Лука, заставив меня замереть на полпути. – Очень красивая. И мне понравилось, как ты танцуешь.

Вздрогнув от неожиданности, я быстро наклонила голову, но мальчишка только вздохнул и крепко уснул, все так же обнимая меня за шею и доверчиво прижавшись щекой к груди.