Глава 15

– Уйо-о…

Я со стоном открыла глаза и несколько секунд просто лежала, пережидая ослепительную вспышку в многострадальной голове, которой спросонья так лихо приложилась о деревянный бортик телеги.

Как я в ней оказалась – уже другой вопрос. На данный момент меня заботила лишь стремительно набухающая на лбу шишка, которой еще секунду назад и в помине не было.

Нет, ну почему мне так не везет?! И что за безобразие тут вообще творится?!

Телега стоит на месте как вкопанная, никто никуда не едет, за пологом – мягкие сумерки, из чего можно сделать вывод, что меня не просто бережно донесли до нужного места, но еще и будить не стали, дав возможность поправить пошатнувшееся здоровье. Благодаря эликсиру и заботливым ручкам Зиты, раны на ладонях полностью зажили, кожа совсем не болит, унизительная слабость тоже почти прошла… Так какого демона я вдруг дернулась и со всего маха встретилась с этим дурацким бортиком?!

Ох, грехи мои тяжкие…

Я зашипела, растирая больное место, и мимолетно отметила, что руки действительно в порядке: вместо ссадин виднелись только еле заметные черточки, от которых к утру (если, конечно, ночь будет лунной) не останется даже следов. То же самое творилось и с животом, и с ногами. Даже левая пятка оказалась в порядке. Бегуньи из меня, разумеется, пока не получится, но сложно требовать от усталого тела большего.

Снаружи, как и ожидалось, царили сумерки.

Эх, красиво-то как…

Сверху над притихшим лесом красиво изгибается черный купол, где уже можно разглядеть первые звезды. На небе ни облачка, ни ветерка. Величественные сосны стоят вокруг, словно вытянувшиеся по струнке часовые – прямые, молчаливые, неподвижные. Понизу сплошной стеной идет пышный кустарник, плавно огибая небольшую прогалину и заключая ее и усталых путников в свои зеленые объятия. Громоздкие повозки выстроились с одной стороны тесным полукругом, отгораживая остальное пространство от любопытных глаз. В центре тихо потрескивает костер, над ним побулькивает аппетитно пахнущая похлебка. Рядышком деловито снует хрупкая девичья фигурка, время от времени демонстративно замахиваясь половником на самых нетерпеливых. Караванщики со смехом отходят, но вскоре не выдерживают и степенно собираются к ужину…

При виде этой картины я против воли улыбнулась.

– Трис! – ахнула Зита, первой меня заметив.

– Ой, и правда Трис… – подхватился Яжек и со всех ног кинулся навстречу. – Живая? Все нормально? Ничего не болит?!

Я и опомниться не успела, как вокруг стало неожиданно шумно.

Люди побросали все дела, позабыли про ужин и столпились вокруг, будто я была им близкой родственницей. За Яжеком подтянулись и дружно разулыбались Олав с Олером, от которых было странно видеть подобное единство. Меня крепко обняли, повертели на месте, словно перед зеркалом, убедились, что страшных ран нет, и восторженно похлопали по плечу. Молчаливые зиггцы вежливо наклонили головы, но потом не выдержали и тоже приобняли. Яжек со смехом предложил расцеловать воскресшую меня в обе щеки, но я вовремя отказалась. Обошлись четвертыми по счету, кратковременными, но теплыми объятиями. Потом подошли Шикс и Бугг, на которого я посмотрела чуть ли не с ужасом, но, хвала Двуединому, пронесло – он прогудел, что рад меня видеть, и очень осторожно пожал мои пальцы. Шикс просто кивнул. Возницы особо не настаивали на общении, и только Янек, слегка смутившись, решил извиниться за прошлую выходку. Пришлось заверить его, что я уже забыла и никаких гонений по этому поводу больше не будет. Затем примчалась и закружила меня в каком-то безумном танце Зита, с радостным криком подбежал Лука, с ходу обняв так, будто сто лет не видел…

Я наклонилась, чтобы потрепать русую макушку, но он неожиданно вцепился в меня обеими руками и с прерывистым вздохом повис на шее, пряча лицо и тесно прижимаясь щекой. А потом взглянул с таким обожанием, что мне даже неловко стало – я ведь ему совсем чужая. Всем им чужая… да, видно, они так уже не считали.

И это было так странно – чувствовать, что я хоть кому-то нужна.

От этой мысли на душе неожиданно потеплело.

– Лука, ты чего? – тихо спросила я, присев на корточки.

– Я знал, что ты живая, – мальчишка шмыгнул носом и поднял на меня горящий взгляд. – Я знал! Ты просто не можешь умереть!

– Это еще почему?

– Потому что ты танцуешь! – торжественно выдал он и выжидательно на меня посмотрел.

Ну… что тут можно сказать?

Во сне, может быть, и танцую иногда, но разве можно объяснить разницу мелкому сорванцу? И откуда бы ему об этом знать, интересно? Разве что он прекрасно помнит наш ночной разговор и те странные слова, что так поразили меня на пути в лагерь. Ведь тогда он тоже сказал, что я умею танцевать. И мне показалось, что он имел в виду совсем не обычный танец.

Я внимательно глянула в неистово горящие глаза мальчика, и он упрямо сжал губы, чуть ли не с вызовом глядя на меня в ответ. С тревогой, сомнением и такой отчаянной надеждой, что мне снова стало неудобно за свое полнейшее непонимание. Выходит, и правда, помнил. Весь этот странный, непонятный, но удивительно уместный в тот момент разговор. И думается, даже понимал в нем гораздо больше, чем я сама. А отцу с матерью, судя по всему, ни словечка не сказал. Так это надо расценивать? А, малыш?

– Ты не сердишься? – нерешительно уточнил он, вдруг отстранившись и опустив взгляд.

– На что мне сердиться? Разве ты сделал что-то плохое?

Лука быстро покосился по сторонам, взглянул на озадаченные лица родителей и не менее озадаченные физиономии остальных. Заколебался, помялся и наконец тихонько вздохнул:

– Я тебя видел.

Ах вот оно что. Кажется, мое купание не осталось для него тайной за семью печатями? Или же смутила короткая рубашка, о которой в тот вечер я напрочь позабыла? Может, напугали мои голые ноги? Да они же не кривые и не страшные, хотя, говорят, дети в этом возрасте бывают ужасно впечатлительными.

– Я тебя – тоже, – доверительно шепнула я, чтобы сгладить воцарившееся неловкое молчание. – И даже с голыми пятками, представляешь? Но не думаю, что в этом есть какое-то преступление, потому что свои собственные пятки я могу охотно продемонстрировать любому желающему. Веришь?

Лука непонимающе хлопнул ресницами.

– Я танцую когда хочу, и с тем, с кем считаю нужным. И уж поверь, не позволю вмешиваться в это тем, кого видеть не желаю.

Мальчик неожиданно просиял, словно действительно понял мою путаную фразу. И хвала Двуединому, потому что она мне самой была решительно непонятна.

Я погладила вихрастую макушку и, поднявшись, наткнулась на беспокойный взгляд Леха.

– Ну? – Я скептически оглядела его с ног до головы, мысленно отметив, что он все еще мнется, явно не зная, как себя вести. – И это – все, что ты можешь мне сказать? После того, как я страдала от твоих острот, пачкала руки мазью, кормила с ложечки, терпела громкий храп…

– Какой храп?! – на мгновение опешил Лех.

– А разве это был не твой? – демонстративно задумалась я под тихие смешки караванщиков.

– Нет!

– Странно. Но согласись, что за такую заботу меня надо хотя бы обнять после чудесного спасения, а не стоять истуканом, дожидаясь особого приглашения.

Лех изумленно вскинул брови, силясь понять, сколько в сказанном было шуткой, а сколько вполне серьезным, а потом неуверенно кашлянул.

– Ну ты такая недотрога, что я прям даже не знаю, стоит ли.

– Хочешь сказать, что отказываешься пользоваться случаем и отдаешь меня на растерзание остальным?

– Нет, – наконец усмехнулся Лех, быстро подходя и крепко обнимая меня за плечи. – От такого случая грех отказываться. И уж тем более – грех отдавать тебя в чьи-либо руки.

Я мысленно вздохнула, прекрасно понимая все, что он не договорил.

– Ну вот. Сразу видно, что ты выздоровел. Надеюсь, это не сопровождалось бесцельным уничтожением припасов, и я смогу отыскать в этом лагере хоть одну корочку хлеба? А, Лех? Ты ведь еще не все съел?

Брегол вдруг негромко рассмеялся.

– В точку, милая. Честно говоря, у него с детства был преотличный аппетит. А с годами он только растет. И боюсь, если у Леха когда-нибудь будет жена, она замучается кормить такого проглота.

– Какие ужасы вы рассказываете, уважаемый! – притворно отшатнулась я, одновременно выворачиваясь из рук сконфуженного воина. – Это ж сколько придется готовить! А я, к сожалению, вообще этого делать не умею.

– Ничего, научишься.

– Нет, – тяжко вздохнула я, правильно расценив внимательный взгляд многоопытного купца. – Боюсь, это – то единственное, что мне, увы, не под силу.

Мы на мгновение пересеклись взглядами и тут же отвели глаза: пояснять что-либо дальше стало не нужным. Он отлично понял, что я хотела сказать, а я прекрасно увидела, что он был бы не прочь иметь в большой семье еще одну красивую невестку. Да, видно, не судьба. Лех, конечно, неплохо бы мне подошел, а я бы, в свою очередь, многое бы ему доверила и даже вполне могла бы быть счастлива… если бы точно знала, что это вообще возможно. Тем более когда за моей спиной невидимым призраком маячит неутомимый оберон, впереди лежит неизведанное и дикое Приграничье, а рядом со мной просто опасно находиться долго. Не могла я обречь хорошего человека на такой риск. Просто не могла, поэтому и начинать не стоило.

Лех, к счастью, не заметил нашего молчаливого диалога, а я, отодвинувшись в сторонку, с преувеличенным энтузиазмом спросила в пустоту:

– Так что? Могу я рассчитывать, что меня сегодня покормят?

– Конечно, Трис, – в голос рассмеялась Зита, чудесным образом сняв возникшее напряжение. – Пойдем, я тебя накормлю. Кстати, ты знаешь, что твой оборотень все-таки убил ту змею? Сразу за тобой в воду кинулся, схватил ее и разорвал на части, представляешь? А потом дальше поплыл, когда тебя унесло… там было так страшно, так жутко страшно… когда кровь показалась, я даже подумала, что больше тебя не увижу, потому что змея действительно была огромная! Такая здоровая, что я никогда таких еще не видела! Вон, сама посмотри, какое чудовище!

Он неожиданности я даже споткнулась и неверяще уставилась на распятую на колышках змеюку, мысленно соглашаясь с тем, что тварь была действительно чудовищной. И это сейчас, когда она гарантированно мертва, когда от нее осталась, собственно, одна только морда и шкура. Но даже так на нее невозможно смотреть без содрогания. На эти жуткие зубы, шипастый гребень, толстую чешую, пустые глаза за толстыми кожистыми веками – мать честная! Да неужели я с таким монстром один на один в реке барахталась?!

Меня пробила запоздалая дрожь.

– Ее Велих нашел, – доверительно сообщила Зита и с гордостью покосилась на недозревшее чучело. – Прибило дохлую тварь недалеко от берега, вот он и подобрал. Правда, она ужасная?

– Еще какая, – поежилась я и поскорее отвернулась, правильно рассмотрев зияющую рану на прочной шкуре, нанесенную двумя рядами острейших и очень крупных зубов.

– Половина полагается каждому из добытчиков, – неожиданно добавил Брегол. – То есть Ширра имеет полное право на шкуру и клыки.

Мне отчего-то захотелось рассмеяться.

– Думаешь, ему это надо?

– А тебе?

– При чем тут я?

– Это твой зверь. Значит, тебе и решать, – совершенно спокойно сообщил купец, кивнув куда-то в сторонку. – Точнее, вам обоим, раз уж вы идете вместе.

Я быстро обернулась и только сейчас заметила, что под роскошной разлапистой елью на самом краю поляны темнота сгустилась не сама по себе: непроницаемо черный и почти незаметный на фоне кустов оборотень неловко поджал под себя переднюю лапу и пристально смотрел на меня из-под полуопущенных век. Не пошевелился, не встал, не подошел и даже не зарычал, пока меня тут обнимали и нацеловывали. Да и сейчас только выжидательно посматривал, словно пытался понять мое отношение.

А вот я не понимала… снова его не понимала. Почему спас, если вполне мог не вмешиваться? Для чего рисковал, если все мы прекрасно знаем, как он относится к людским проблемам? Может, долги отдает? Совесть проснулась? Что-то еще?

– Иди давай, – добродушно подтолкнул меня в спину купец, согнав недолгое оцепенение от пронзительного взгляда оборотня. – Благодари спасителя. Целый день вокруг повозки кругами бродил. Никого, кроме Зиты, внутрь не пускал. Все ждал, пока в себя придешь… упрямец, да?

Велих понимающе хмыкнул.

– Хотели мы сунуться на помощь, да не вышло: рык у него что надо. Хоть и знаешь, что сразу не набросится, а все равно сердце в пятки уходит. Пришлось жене одной справляться.

– Я его даже попросила сегодня не охотиться, – добавила Зита, хитро покосившись в мою сторону. – Подумала, что еды нам хватит, а он наверняка устал…

Я только вздохнула, откладывая загадку оборотня на потом. Не при всех же, в самом деле, расспрашивать его мохнатое величество? Да и промолчит он, как всегда. Гордый. В лучшем случае отвернется, нафыркает, окатит презрением, а потом уберется куда-нибудь в лес. Даже если смертельно вымотается, если будет еле лапы волочь или кровью у нас на глазах харкать. А то и вовсе рыкнет, рявкнет, зашипит и все равно уйдет, потому что натура у него такая – дурная и упрямая. Просто ослиная, а не благородная кошачья, и ее, между прочим, кто-то слишком добрый сегодня неоправданно побаловал – ишь кормежку у костра устроили! Наверняка все запасы наши прикончил. Такую тушу разве прокормишь? Даже с учетом того, что он сам это мясо добывал?

Моя голодная душа испустила тоскливый вздох.

– Иными словами, ты хотела сказать, что перекусить-то мне теперь и нечем. Если тут не только Лех, но еще и этот клыкастый бродил, урча пустым животом и распугивая окрестных лягушек… Зита, милая, скажи правду: хоть что-то еще осталось?

– Конечно! Вчерашняя оленина лежит нетронутая! И каша скоро поспеет. Хочешь – перекуси сейчас, а хочешь – можешь подождать, пока остальное сготовится. Вместе сядем.

– Что? Откуда оленина? – непонимающе обернулась я. – Если он никуда не уходил и не охотился… Вы что, его не покормили?

Брегол озадаченно крякнул, а Зита сконфуженно опустила глаза.

– Нет, правда?! Он что, со вчерашнего вечера голодный?!

– Ну, – неловко кашлянул купец. – Он же наше не ест. И всегда отказывается, когда дают. Сам не просит, ничего не говорит…

Еще бы он просил! Что-то мне подсказывает, что он скорее умрет, чем станет просить о помощи.

– А предложить никто не догадался?!

– Я предлагала, – чуть не обиделась на меня Зита, кинув невозмутимого зверя сердитый взгляд. – Но он все равно не ест. Отворачивается, фыркает и уходит, будто я ему не свежее мясо, а тухлятину подсовываю. И так целый день.

Мне неожиданно стало очень холодно. А потом вдруг припомнилось, что Ширра еще ни разу за все время пути не позволил себе откусить от принесенной добычи ни кусочка. Туши неизменно были свежими и при этом нетронутыми. Абсолютно. То есть еду для себя он искал отдельно, уже после того, как исполнит взятую на себя обязанность для каравана. И это – после целого дня пути, который, в отличие от некоторых, он ежедневно проделывал на своих двоих, после того, как обязательно обходил каждое место стоянки, выискивая малейшие признаки угрозы. И особенно после того, как нередко приходилось по полночи не спать, чутко карауля наш сон и наше же спокойствие.

Это что, у него такое отношение к взятым… вернее, навязанным мной обязательствам? Это он наш молчаливый уговор так скрупулезно исполняет? Дескать, я его не гоню и не кидаюсь вслед тяжелыми предметами, а он честно блюдет все остальное?

Я растеряно посмотрела на молчаливого оборотня.

Что за шутки природы? Как его понимать, если он за короткое время то пытается меня убить, то зачем-то жизнь спасает? Что это? Двойственная натура? Да нет вроде, взгляд у него всегда такой – пристальный, внимательный, подмечающий малейшие колебания настроения, будто ему не десять (двадцать? тридцать?) лет от роду, а все двести. Но и злость все такая же – дико пугающая и вызывающая оторопь своей немыслимой мощью.

Что за демонщина? Да не могла я так сильно перепутать! Он это был в Тирилоне! Чем хошь поклянусь, что он! Вон как глаза опять светятся – точно так же он на меня из клетки смотрел, когда я с замком возилась. И на Леха бросался с таким же остервенением, как когда-то из-за висюльки своей, только во второй раз был слегка… сдержаннее, что ли? Не думаю, что у Ширры не хватило бы сил удавить его одним ударом, а он почему-то медлил, подходил неторопливо, без спешки, да и то, вполне вероятно, сдвинулся с места только после того, как Лех нож вытащил… Меняется он, что ли? Что-то понимать начал? Пытается исправиться?

Я, если честно, совсем запуталась.

А потом медленно, неуверенно, все еще сомневаясь, сделала шаг навстречу.

Ширра внимательно проследил за тем, как я осторожно к нему подхожу. Вопросительно поднял голову, но вроде не протестовал против моего присутствия. По крайней мере, не зарычал, не показал зубы, не вскочил и вообще больше не пошевелился. Мне даже показалось, что он опасался чуть ли не больше, чем я… Вот только чего? Непонятно. Под гладкой шкурой на мгновение проступили и тут же опали могучие мышцы, зрачки неожиданно вспыхнули и замерцали в темноте, словно два маленьких солнца. А когда я опустилась перед ним на корточки и наши глаза оказались на одном уровне, вообще застыл, почти не дыша и даже не моргая.

Ну вот и настал момент истины…

За моей спиной стихли все разговоры. Люди ощутимо напряглись, потому что с такого расстояния, если что-то пойдет не так, они даже пикнуть не успеют, как меня уже располосуют на длинные ленточки. Лех сжал кулаки, Брегол ощутимо нахмурился, Зита в волнении ухватила мужа за руку и притянула к себе малолетнего сына. Кто-то мельком оглянулся в поисках дубинки, кто-то опасливо отступил, кто-то прикусил губу и откровенно не одобрял такого риска. А ну как инстинкты у зверя взыграют? Только лапой махнет, и собирай потом косточки по всей поляне…

Мне понадобилось всего несколько секунд, чтобы сообразить, почему он так упорно прячет правую лапу в тени. Почему всю дорогу до лагеря, пока я сердилась на его упрямство и пыталась отыскать способ отвязаться от излишней опеки, без конца поворачивался ко мне левым боком. Почему наконец сейчас, когда выяснилось, что со мной все в порядке, он не подошел, не захотел привлекать к себе внимание. А я только сейчас различила двойной след зубов, щедро прошедшихся по его могучему плечу.

Кажется, речной дракон не сдался без боя?

– Яжек, где мой мешок? – негромко бросила я в пустоту после секундного колебания. – Нигде не выплыл, случайно, пока меня не было?

– Выплыл, – с готовностью отозвался юноша, благоразумно держась поодаль. – Вон, сохнет в повозке.

– Будь добр, принеси. Зита, оленины еще много осталось?

– Половина туши.

– Я захвачу, – первым сообразил Велих, красноречиво переглянувшись с отцом. – Сколько надо?

– Сколько не жалко, – отозвалась я и осторожно потрогала ближайшую ранку. Ширра чуть вздрогнул и, рыкнув, молниеносно подтянул лапу под живот. – Что, не нравится?

Он недовольно фыркнул.

– А придется потерпеть, потому что она меня совсем не радует. Обычно на тебе быстро заживает: полдня, день… а эта выглядит так, будто ей всего полчаса. И края вздулись… Яжек, ты где пропал?

– Держи! – Остановившись поодаль, парень ловко кинул мешок. Я подхватила, развязала тесемки и, порывшись внутри, достала почти пустую баночку.

Учуяв запах, оборотень недовольно засопел и отодвинулся.

– Ну что опять? – нахмурилась я, отвинчивая крышку. – Гордость не позволяет? Думаешь, последнее жертвую? Можешь не переживать – я ее специально для тебя покупала, да только ты, если помнишь, не дождался. Ушел. А мазь – вот она, осталась как миленькая. Может, хоть сейчас пригодится, если, конечно, ты никуда не удерешь.

Ширра нахмурился и неуверенно рыкнул, будто переспрашивая.

– Для тебя, для тебя, – хмыкнула я. – Так что лежи и не дергайся – если у этой змеюки зубы ядовитые, эликсир поможет. Уже завтра будешь зайчиком скакать, словно ничего и не было. А если яда нет, все равно лучше намазать – быстрее заживет.

Закончив поучительную речь, я щедро размазала бесцветную субстанцию по раненой лапе, про себя удивляясь собственной наглости и тому, что какой-то дурень некогда дал ей неправильное название.

Мастер Ларэ всю жизнь пытался доказать покупателям, что под эликсиром следует понимать жидкость, предназначенную исключительно для приема внутрь, тогда как эльфийское чудо следовало использовать только наружно. Следовательно, и называть его следовало иначе – волшебная мазь, целительная кашка, прозрачный дар богов, например… а поди же ты! Эльфийское слово aeliexa, означающее в переводе что-то вроде «дарящий облегчение», прижилось среди людей настолько, что теперь это снадобье по-другому не звали.

Ширра покорно вытерпел мое над ним издевательство, ничем не показав, насколько сильно щиплет проклятая «мазилка». Даже бровью не шелохнул и не пошипел для приличия, а лежал все с тем же непередаваемым величием, будто происходящее ни капельки его не касалось. Честное слово, я даже позавидовала такой выдержке. Правда, недолго и не очень сильно. А потом отерла руки и поднялась, одновременно выискивая глазами Велиха с обещанной олениной.

– Значит, так, – на мгновение задумалась я, подтягивая к оборотню упитанную, уже освежеванную и весьма тяжелую полутушу. – Не знаю, как у вас там принято и как тебя мама учила, но у нас… я имею в виду нормальных людей, конечно… если тебе предлагают что-то от души, то имеет смысл вежливо поблагодарить. Это раз. Второе: если ты не голоден, то имеешь право так же вежливо отказаться, сказав спасибо хозяйке за ее доброту. Третье: если есть хочется, то бери и не думай, что тебе отдают последнее, – раз предлагают, значит, считают, что ты достоин даже последней краюхи хлеба. И в таком случае отказаться – означает смертельно обидеть хорошего человека. Если же еды в доме в достатке, то ее тем более следует принять, тем самым показывая, что не затаил недобрых помыслов. Наконец, четвертое: даже если тебе наплевать, заботится кто-то о твоем благополучии или нет, все равно имеет смысл проявить толику уважения к чужому труду и к тому, что тебя, негодяя бесчувственного, все еще хотят видеть рядом. Я понятно излагаю?

Ширра не пошевелился.

Тогда я взяла мясо в руку и, протянув вперед, красноречиво добавила:

– Короче, я просто хотела узнать: будешь ты есть, как нормальный человек, или мне придется предварительно стукнуть тебя по голове, чтобы ты, наконец, оценил мое хорошее отношение?

И вот тогда его проняло: черные глаза округлились, широкая пасть приоткрылась, издав то ли смешок, то ли возмущенное урчание. Аккуратные уши дрогнули и прижались к голове. После чего Ширра степенно встал и выразительно глянул на мое серьезное лицо, словно пытаясь понять, где именно я пошутила.

Но мясо так и не тронул.

– Мое терпение на исходе, – на всякий случай предупредила я. – Олень, к твоему сведению, довольно тяжелый, и долго я его на весу не удержу. Поэтому имей в виду: как только устану, сразу шлепну этим шматом по твоей наглой усатой морде. И совесть меня после этого не замучает. Мне все равно, кто ты на самом деле – зверь или человек, но с этого момента наши отношения примут качественно иной характер. И какими они станут, зависит от тебя. В конце концов, будь проще, и люди к тебе потянутся. Ну? Ты выбрал?

Ширра на мгновение окаменел, изучая меня так, будто в первый раз увидел. Я тоже не двигалась, терпеливо дожидаясь его реакции. Воздух вокруг нас буквально зазвенел от скопившегося напряжения…

Но вот наконец он осторожно вытянул шею. Не отрывая от меня горящего взора, бесшумно приподнял губы, обнажая страшенные клыки. Еще медленнее коснулся мяса, готовый в любой момент отпрыгнуть, если я вдруг покажу свой страх. Секунду подождал, словно все еще сомневаясь. Затем без малейшего труда прошил проклятого оленя клыками насквозь, пощекотал мои ладони жесткими усами и без видимых усилий забрал увесистую тушу.

У меня словно камень с души свалился, а за спиной послышались облегченные вздохи: все-таки это был несомненный прогресс. Чтобы этот гордец вдруг принял от нас даже такую малость?!

Я перевела дух и решила ковать, пока горячо.

– Эй, а где спасибо?

– Шр-р-р, – забавно сморщил нос оборотень, немного освоившись.

Я как можно бодрее кивнула, хотя колени до сих пор подрагивали от пережитого, а сердце выбивало настоящий галоп.

– Для первого раза сойдет.

После чего развернулась и с неестественно прямой спиной покинула лагерь, стараясь не показать, как много сил выжала из меня эта молчаливая борьба. А еще того, что, стыдно признаться, мне до ужаса приспичило в кустики.