Праздник

«Высокий черноволосый мужчина наотмашь ударил по щеке стоявшую перед ним девушку. Да так сильно, что её голова мотнулась в сторону, а из уголка губ потекла тонкая струйка крови.

— Не передумала?! — угрожающе наступая на неё, спросил он. — Я тебе честь великую предлагаю, а ты противишься тому. Всё равно же моей станешь, так к чему это?

Девица лишь упрямо помотала головой, не проронив ни слова. Мужчина схватил её за волосы и отволок к решетчатой двери. Зашвырнул в тёмную клетку и запер.

— Посиди ещё, подумай. Может, что иное сказать захочешь.

Он отошёл и принялся перебирать травы, висевшие над столом, сушёные пучки которых источали пряные, дурманящие ароматы. Оторвав несколько травинок, кинул в котёл, висевший над огнём. Там что-то булькнуло, испуская светлый туман.

— Другая бы рада была, — зло пробормотал он. — А эта…

Дверь за его спиной отворилась, впуская холодный воздух, и раздался чей-то приглушённый смех. Позади сгущалась тьма, принимая очертания женского тела.

— А я вот согласная, но теперь ты упрямишься, Красимил. Аль нехороша я для тебя? — раздался тихий вкрадчивый голос.

— Опять ты, Мара! — он бросил в котёл ещё щепотку трав и обернулся. Хищное, с острыми скулами лицо было бледным, чёрные волосы, заплетённые по бокам в косы, обрамляли его, будто змеи.

— Я! — ответила та. — Не передумал? Зачем девку зря мучить, не хочет она по доброй воле твоей быть. А иначе тебе её сил не видать. Я же сама тебе их предлагаю.

Названный Красимилом сплюнул на пол и отвернулся.

— Уйди, нечисть, — злобно бросил он.

— А сам-то ты кем стал? — рассмеялась в ответ на его слова жница. — Будто ты не нежить. Чей ты сын, помнишь? А теперь ещё бессмертие обрёл колдовским путём, мало было сил отцовских тебе? Решил и сам богом стать или у тебя другие планы?

— Кем стал? Да кем захотел, тем и стал! — Красимил провёл рукой над столом, уставленным кувшинами да снадобьями. — Волшбу ведаю, жизнь свою держу в своих руках!

Мара усмехнулась, её взгляд был полон презрения.

— Волшбой? Жизнями? Ты забыл, что без воли других это всё ничтожно. Без любви и веры, без мечты и надежды твоя власть — пыль на ветру. А этого ты так и не смог добиться. Страха добился. Боятся тебя. Ужас в души вселять научился. А вот чтобы к тебе тянулись, того нет.

Красимил вспыхнул, его глаза запылали яростным огнём.

— Можно подумать, тебя кто больно любит! Тебя тоже все страшатся, но тебя это не пугает.

Мара шагнула вперёд, усмехнулась.

— Меня? Меня ждут, старики немощные взывают ко мне, девки, что от неразделённой любви маются, тоже, болезные ждут моего прихода. Не всех я страшу, Крас… Али как иначе тебя звать стоит?

Мужчина замолчал, верно жница говорит, её порой ждут. Но ему-то не надобна любовь убогих, ему сила молодых нужна.

— Зови как хочется, — наконец ответил он. — А моей она станет, а ежели нет, — он злобно усмехнулся. — Твоей ей быть тогда.

Из клети раздался слабый голос.

— Лучше в Навь сойти, чем твоей стать. Хоть сейчас я готовая вослед за ней пойти…

Богиня усмехнулась, вытянула из воздуха тонкую нить, достала серп, тускло сиявший синим светом.

— Уверена, девка? Один взмах — и ты в моём царстве окажешься.

Девушка вновь разрыдалась, умоляя жницу забрать её жизнь. Серп тронул серебристую нить, и та с тонким звоном лопнула. А в клети раздался тихий стук…»

Вильфрида резко села и распахнула глаза. Приснится же такое.

Сердце её бешено колотилось. Она дёрнулась. Вставая, задела локтем домового, тот, не открывая глаз, что-то буркнул, но затем сел. Покряхтывая, поднялся и глянул на ведьму.

— Ты чаво это дерёшься? Не спит сама и мне не даёт, — он потёр глаза кулаком и вылез наружу.

Вила тоже встала и вышла следом за ним на палубу. Лёгкий свежий ветер тут же растрепал её волосы.

«И с чего это мне вдруг Мара приснилась? Да ещё мужик этот. Кто таков? На того, кто раньше снился, похож вроде али нет? Да ещё и со жницей на пару, небось снова той происки. Никак не успокоится, окаянная! Но родич её тут причём, иль то не он?» — раздражённо подумала девушка. Затем окинула взглядом драккар.

А северяне тем временем уже гнали его к пологому берегу, где на пригорке виднелось село, курились дымки изб, слышалось блеяние коз да мычание коров. Ветер даже отголосок дудочки пастуха донёс до её слуха. Она улыбнулась, наконец на берегу побывает, а то опостылела эта качка уже, сил нет никаких.

Она развернулась и пошла к домовому, что сидел на борту и смотрел в воду, того гляди сверзится. Ну хоть морская болезнь отступила, Гранька тоже уже тут вертелась.

— Чего обратно не лёг? — спросила ведьма Прошку.

— Да толку-то ужо спать. Коли и так разбудили, что вона синяк будет похоже! — буркнул, не оборачиваясь, тот.

Потёр ушибленный зад, а сбоку раздался смех кикиморы. Прошка тут же на неё глянул, пригрозил кулаком и ушёл подальше.

«Ну их, этих баб! Одна дерётся с самого утра, другая невесть что придумывает про меня вечно и липнет… Липнет, как тот лист до жопы. Ишь распустились! Ну ничего, Эгиль сказал, они пару дней в деревне пробудут, уж там-то я им покажу, Тишкину мать аль ещё чью. Того я пока не решил».

Он отошёл к другой стороне драккара и сел в углу, меж верёвок да сваленных в кучу щитов. Усевшись поудобнее, он уткнулся в узкое пространство между досками, стараясь не заснуть, а то и забудут тут, эти могут.

Вскоре их уже встречал староста деревни, высокий старик в потёртой шубе, в которую он кутался, несмотря на летний зной. Его некогда красивое лицо ещё сохранило прежние черты, но сейчас было похоже на кору старого дуба, а вот голубые глаза всё также ярко горели огнём под густыми бровями. Он стоял, опираясь на резной посох, увенчанный головой медведя. Крупный крючковатый нос нависал над тонкими губами, сейчас строго сжатыми. Он ждал корабли и хмурился, кто знает, с чем в этот раз пристанут северяне к его берегам.

Эгиль ловко соскочил в воду и, широко раскинув руки, пошёл навстречу старосте.

— Боголюб, доброго здоровья тебе и твоей семье, — громко прокричал он.

— Ярл Эгиль? — переспросил старик. — Рано ты, мы тебя раньше ревуна не ждали, — пробасил он.

— Так вышло, вернулись раньше.

— На Спожинки прямо попали, — усмехнулся староста. — Вечером пир будет, и вас ждём, девки с бабами как раз дожинают поля.

Вильфрида, которой Свен помог спуститься, охнула, как она забыла-то, уже и правда Спожинки же.

— Пиры мы любим, — кивнул Эгиль. — Спасибо за приглашение. А мужиков потом на волоки выделишь?

Боголюб тоже утвердительно махнул головой:

— Но то потом, пойдёмте пока в село. Бани уже топятся, первые попаритесь, как гости дорогие.

Он искренне был рад Эгилю, тот всегда щедро рассчитывался за простой, а люди его не шалили. У многих из них дети тут от местных девок росли, и мужчины сейчас спешили к своим ладам.

Его взгляд остановился на Вильфриде, стоявшей рядом с Эгилем.

— Кюна твоя? — он улыбнулся ярлу, северный язык староста знал неплохо.

— Древлянская княжна, князя Светозара кюна, — ответил северянин. — По делу важному со мной плывёт, — сказал он, предупреждая расспросы. — А тот вон пьяница — воевода его, вы его где-то спать уложите, чтоб особо выйти не мог, беспокойный он.

Вильфрида шла мимо полей и слушала, как бабы поют песню Велесу, просят его подарить богатое жито на следующий год. На многих пашнях уже стояли пожинки, снопы, связанные красной тесьмой, «перепелицы», как их ещё называли, которые символизировали бороду бога. Вокруг таких «бород» трава была тщательно выполота, а внутрь снопа покладена треба: хлеб с солью.

Те же из баб, что закончили жатву, катались по полю со словами сильными, которые помогали полям восстановиться.

В селе волхвы уже готовили жертвенных баранов, ставили посреди улицы столы, накрытые белыми льняными скатертями, за которыми и пройдёт сегодняшний пир. Дети бегали меж домов, смеясь и шутя, помогали взрослым, а кто помладше, те просто играли.

Вильфрида огляделась и увидела группу мужчин, стоявших у кузницы и что-то оживлённо обсуждавших. Завидев Эгиля, один из них, судя по одежде, сам кузнец, радостно замахал тому руками. Ярл кивнул ему и, оставив ведьму с Боголюбом, отправился туда.

— Ратка ему меч новый сковал, обещал давно, вот и зовёт опробовать, — пояснил старик, хотя девушка и не спрашивала.

Вила кивнула и пошла за старостой дальше, тот предложил ей отдохнуть у него, с женой его да дочками.

Вечером после бани, когда воздух всё ещё хранил запах дыма, все сельчане с румяными от доброго пара лицами собрались у богато накрытых столов. В глубоких, выдолбленных из цельного дерева мисках блестели спелые яблоки, а рядом стояли пироги, их начинки – от сладкой брусничной до капустной с зайцем и грибами – манили своим ароматом.

Прошка, который околачивался тут же, морок накинув, так и норовил стащить какой-нибудь.

В глиняных горшочках стоял густой, тягучий мёд, а рядом дымились разные каши – наваристая пшённая, с жёлтыми крупинками, и тёмно-коричневая гречневая, сдобренные щедро топлёным маслом и яркими ягодами. Под вертелами уже горели костры; скоро заколют жертвенных баранов и примутся жарить большие куски мяса. Хлеб лежал на рушниках большими ноздреватыми караваями, нарезанными на крупные ломти. Пиво и мёд в высоких кувшинах манили к себе мужиков, их голоса перемешивались с треском костров и весёлым шумом. И наконец, волхв, его фигура выделялась на фоне мерцающего огня, поднял над головой горшок с просом, его голос звенел, обращаясь к Велесу; тёмная баранья кровь потекла к подножию идола. И начался пир – весёлый, щедрый. Люди ели, пили, плясали и пели. Радовались хорошему урожаю и славили за него богов.

Какой-то парень, вскочив с лавки, схватил Вильфриду за руку и потащил в круг танцующих. Люди, собравшись в большой круг, взялись за руки и начали двигаться в такт мелодиям жалейки. Вила любила танцевать и сегодня наплясалась так, что, считай, не чувствовала ног.

Она кружилась в круге «Коло», танцевала с кем-то «Ладо». Мелодии жалейки постепенно утихли, сменяясь резкими, необычными звуками музыки северян.

Туман, холодный и густой, наполз на поляну, окрасив небо в мягкие розовые тона рассвета. Возле костра, дым которого ещё не рассеялся, собрались воины Эгиля; их фигуры выделялись на фоне розового неба. Они шептались, обмениваясь тихими замечаниями.

И в этой рассветной тиши заиграли вдруг лютня и свирель. Мелодия, сначала медленная и задумчивая, постепенно набирала темп. Она будто рассказывала о морском пути, о штормах, о встрече с врагом и о славной победе. Свен запел, приглашая парней к танцу.

Первым откликнулся Бьёрн. Он сделал несколько резких шагов, отбивая такт тяжёлыми сапогами. За ним присоединились другие. Скальд-Хоп начался. Это был не плавный танец славян. Это был мощный, практически боевой ритуал. Каждый прыжок, каждое притопывание, каждый взмах рукой – всё было наполнено силой и энергией.

Хирдиманы двигались по кругу; их движения были резкими, чёткими. Они имитировали удары мечами, броски копий, будто вспоминая о славных битвах. Их лица были сосредоточены, но в глазах горел огонь восторга.

Вила, как и все селяне, засмотрелась на необычный танец северян. Её взгляд был прикован к ярлу, его сильное тело блестело в свете костра. Грудь и руки, покрытые чёрными узорами, вязью рун, приковали её взгляд к себе. И он это заметил.

Раскрасневшийся Эгиль подошёл к ней и молча увлёк в тень костра. Она хотела было его оттолкнуть, но вдруг его руки обхватили её стан, прижали к себе.

— Не убегай, нойда, — прошептал он ей прямо в ухо. — Не сегодня…

И она замерла, чувствуя под рукой бешеный стук его сердца. Согретая в кольце рук, она молча смотрела в его синие глаза.

От его голоса по телу пробежали мурашки, которые заставили её вздрогнуть, но она не спешила отстраняться. А Эгиль же так и стоял, уткнувшись ей в шею. Его сердце бешено колотилось под ладошкой ведьмы, которую он прижимал к себе. Он ещё крепче прижал её к себе, так что Вила уткнулась теперь ему в грудь, и запах мужского разгорячённого тела окутал её. Пахло потом, травами и ещё чем-то, что она не смогла распознать. Она попыталась отстраниться от него, уж слишком тесны были его объятия. Но он не отпускал.

Наконец отодвинулась и заглянула в его глаза.

Эгиль лишь вздохнул, покачал головой и потянул её к речке, подальше от веселящихся сельчан. Вила покорно шла за ним, мокрая трава замочила подол, холодила ноги, но она того не замечала. Ярл шёл медленно, крепко держа за руку, он вёл её по извилистой тропке.

Его плечи были напряжены, он молча шёл до самого берега. У самой кромки воды остановился. Отпустил руку Вильфриды и чуть сделал ещё шаг от неё. Склонил голову вниз и, не поворачиваясь к ней, заговорил:

— Вильфрид, что мне сделать, чтобы ты наконец обратила на меня внимание? Что мне сделать... — резкий разворот и шаг к ней. — Что, нойда? Что? Ты... — Эгиль взял её руку и положил на свою грудь, где всё ещё громко стучало сердце, — чувствуешь? Никто мне так не западал в душу, как ты. Славянская нойда похитила это сердце, утопила меня в омутах своих чёрных глаз, и нет мне возврата. Но... — он отстранился и сделал шаг назад, потом ещё один, не сводя при этом с Вилы свой взгляд. Третий шаг, и он оказался в воде, потом развёл руки в сторону и крикнул, подняв лицо к небу:

— Боги, я прошу у вас совета. Как мне быть? Как быть тому, что не любим любимой?

Вильфрилда вздрогнула от его слов и голоса.

Он опустил голову и вновь глянул на Вилу.

— Я виноват, обидел твоих альвов, но сейчас я понял, насколько они дороги тебе. Сколь нужна им ты. И порази меня О́дин, если я отступлюсь от тебя…

Эгиль замолчал, а ведьма прижала ко рту руки и хотела было сделать шаг к нему, как вдруг за спиной послышалось ворчание:

— Чё орёшь как оглашенный? Тугодум, что ли? Не видишь, что ли, не мил ты ей! — проговорил Прошка, появившийся за их спинами, и, подойдя к Вильфриде, схватил за руку и потянул её подальше от этого напористого северянина.

«Ишь, ручонки свои распускать удумал. Шиш ему! Я скорее дедом стану, чем ему Вильку отдам!».

Вила глянула на Эгиля, тот тут же сделал шаг к ней. Она вздрогнула и, испугавшись, развернулась и убежала прочь. А вслед донеслось довольное:

— Вот это верное решение! А ты, — домовой повернулся к ярлу, — не лезь к ней, не береди девке душу. Понял?!

И, не дождавшись ответа, отправился в сторону села. А Эгиль усмехнулся и упал на траву, закинув руки за голову, она его не оттолкнула, сердце пело от счастья.

Он ещё долго лежал, вглядываясь в то, как над головой переглядываются звёзды. Как заря красит небо в алый и прячет бледный лик Луны. Его душа летала от счастья, она была рядом, стояла, слушала, а значит, есть у него шанс! Только не отступаться, только сберечь то малое, что зародилось сегодня.

С того самого дня, как она вытолкала его из избы, он ни о ком, кроме неё, и думать не мог.

Узнав, что она невеста Светозара, он горевал так, что даже мёд и эль не спасали. Он, который никогда не бегал за девками, сейчас был готов бежать за этой на край света, сражаться со всеми йотунами мира, лишь бы она была рядом.

А князь что князь?! Он и сам ярл и ещё поборется за сердце той, что так ему мила. Станет она кюной Тронхейма, это его слово, слово Эгиля Ульва, сына Одда Рауда, конунга Тронхейма.

С этими мыслями он вернулся в село и, выпив залпом кружку эля, закружил Свена в танце.

— Совсем ошалел, — усмехнулся тот. — Смотри не утони там.

— И пусть, друг мой, и пусть…