Гадание

— Вилька, пошли с нами по грибы, — окликнула ведьму девушка её возраста, Купава, дочь местного гончара, мило улыбаясь.

«Грибы? А почему бы и нет».

Ведьма огляделась, во дворе терема было оживлённо, все чем-то занимались, а ей заняться и то нечем, сидит днями у окна. Прошка с Гранькой тоже куда-то делись... Хотя нет, вон они…

Улыбнулась Вила, завидев впереди мелькнувшую пятку домового, который от наглости кикиморы аж невидимым сделался в попытках от той улизнуть. Махал руками, но куда там, если Гранька вознамерилась его утащить, то так тому и быть. И, судя по выражению лица кикиморы, опять ревнует Прошку, а тот, видимо, опять любезничал с кем из домовых тутошних.

Вильфрида лишь улыбнулась. То их дела, пущай сами разбираются. Упрямые оба, как твои бараны, никак договориться не могут.

«Как и я, никак не решу, надобен мне или нет Светозар, и себя, и его мучаю», — подумала она. Помотала головой, отгоняя мысли о князе, и наконец ответила Купавке:

— А пойдём, — девушка задорно рассмеялась и поманила ведьму за собой.

Вскоре во дворе гончара собралась целая стайка из пяти девиц, весёлые, румяные, они наперебой шутили и пели. Рассказывали истории разные. Виле на миг показалось даже, что и не ведьма она совсем, а селянка, коих много в таких вот деревнях.

В лесу грибов много было, корзинки девичьи наполнялись крепкими обабками, чернышами да белыми. Хрусткие груздочки, что росли семейками, тоже находили себе место в туесах. Средь зелени краснели ягоды брусники, которые с хрустом давились на зубах, орошая рот терпкой кислинкой.

Вила ушла чуть вперёд от звонких девчат и вдруг услышала тихий голосок, что звал её по имени. Огляделась, никого не видать, лишь полянка впереди с тонкими белыми берёзами да звонким ручьём. В таких местах лесные девы часто живут. Неужто мавка её зовёт? Но зачем? Она здесь чужая ведьма, не ей обряды вести. А для другого духи редко людям на глаза показываются.

— Вильфрида, — повторил голос.

«Ещё и имя моё знает, откуда бы то? Ох и нечисть нынче пошла…» — подумалось ей.

Вила крикнула девушкам, что хочет пройтись, трав собрать в дорогу, догонит их, мол, позже. Те ответили, что услышали её, да и пошли дальше. Заблудиться ведьма не сможет, лес тут не густой, а потому и отпустили её спокойно.

Девушка вышла на поляну.

— Ну покажись, что ли, — тихонько проговорила она.

Из-за ствола берёзы выплыла красивая девушка с бледной зеленоватой кожей. Мавка тут же была прекрасна, улыбнулась и, шагнув к ведьме, проговорила:

— Ведьма должна идти со мной, её там ждут. Помоги мне, пойдём же, ну… — настаивала лесная дева.

Вила нахмурилась.

— У вас и своя ведьма есть, попроси её.

— Нет, тебя ждут там! — воскликнула нечисть. — Тебя привести мне было сказано.

— Ну говори, чего надобно, а то не пойду…

Но вместо слов та схватила Вильку за руку и поволокла её в чащу. Рощица уже давно поодаль осталась, шли они сквозь густой лес.

— Долго ещё? — спросила Вила лесную деву.

Но та молчала. Лес быстро закончился, и Виле открылась картинка неописуемая.

Озеро с ровной гладью блестело на солнце, как драгоценный камень. Мавка уже давно отпустила её руку и исчезла, но ведьма того и не заметила, очарованная красотой.

Вильфрида осмотрелась.

«И чем я ей должна помочь? Если она сбежала, кто меня ждёт, никого не видно?»

— Ну и ладно! Место-то какое красивое! Сама б в жисть не нашла его, — восхитилась девушка и подошла ближе к кромке воды, только хотела было присесть и дотронуться рукой до волны, что накатилась на берег, как голос позади заставил вздрогнуть:

— Ты, нойда, краше! Ты как яхонт! Взор мой ласкаешь, когда я гляжу на тебя...

«Эгиль? Этот-то тут откуда взялся? Неужто он смог мавку уговорить ему помочь?!»

Вчера от него сбежала, так он опять заявился, будто не видит, что не знает она, как ей быть. А он уж больно напорист, особенно вчерась. Хорошо хоть Прошка появился, а ведь она чуть не шагнула к нему тогда. Но как же Светозар? Совсем запуталась она в этих мужиках, кого любит аль ни одного.

— Ты что ль подговорил мавку меня сюда притащить? Чем это ж таким оплатил? Мавки они обычно поцелуями берут, — усмехнулась Вилька, садясь на корягу.

— Мне ничего не жалко, но не целовал я альву. Ленту ей подарил. Ради и ленты не жалко, а коль надо станет, до самих богов дойду, но ты будешь моей! — северянин подошёл ближе и заглянул ей в глаза, улыбаясь, протянул букет и отошёл в сторону. — Ты знаешь, что это за озеро?

— Откуда мне знать-то, — буркнула она, отчего-то злясь на него, но цветы приняла.

Хотя почему злится-то? Эгиль мужчина видный, и каждая была бы рада стать его невестой. Виле он хоть и нравился, но что-то её отталкивало от него. Но что? Обида за домочадцев, аль сердце всё же к князю древлянскому довлело?

Ей так не хватало Ясини, она бы ей подсказала, как поступить, но той рядом нет, самой ей решать надобно.

— Пошли отсель, — ведьма поднялась и пошла вперёд.

— Да постой же ты, — Эгиль догнал её и схватил за руку. — Мне сказать тебе надобно многое…

— Нечего нам говорить с тобой, ярл, нечего, — покачала головой Вильфрида и двинулась вперёд, вырвав руку.

— Я за ради тебя на всё готов, дай хоть шанс мне!

— Да что нам с тобой говорить, Макошью я Светозару сужена, — отворачиваясь, ответила Вила. — Как супротив богов идти, а?

— Человек и сам способен свою судьбу менять, аль не знаешь того? — подходя ближе, заговорил северянин. — Боги лишь направляют нас, а как быть, сами решаем. Ты лишь скажи, что люб я тебе, с богами я решу, — горячо проговорил Эгиль.

— Ему без меня никак, — вздохнула ведьма. — Из Пекла сам не выйдет.

— Я Светозара спасать и не отказывался, — проговорил Эгиль. — Но и тебя ему просто так не отдам.

Он шёл рядом, заглядывая в её лицо, вон уже и село показалось. Они вышли на опушку леса и остановились, глядя друг на друга.

— Ах ты, окаянный, опять уволок Вильку! — голос Прошки, хриплый от ярости и, видимо, бега, прозвучал настолько громко, что птицы, сидевшие на ветвях старой, искривлённой от времени липы, взлетели с недовольным клекотанием. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, играли на его взъерошенных волосах, делая его похожим на разъярённого бурундука.

— А ты чего уши развесила?! Ща ведь такого на них навешает, будешь как лешак с мхом на ушах ходить! А я чего... Как мне прикажешь потом тебя опять успокаивать? — раскричался он на весь лес, раскачиваясь на пятках и размахивая руками.

— Просья, — начал было Эгиль, отчего-то побледневший, он попытался прикрыть Вильку собой. Ведьма и сама спряталась за его спиной, крепко сжимая в руках букет полевых цветов, увидит домовой, будет и ей на орехи.

— Будет тебе сейчас и Просья, и уткин, — домовой схватил крепкую сучковатую палку, потолще руки, и, поплевав на ладони, двинулся на северянина. Его лицо, и так вечно недовольное, пылало злобой. — Уму-разуму сейчас тебя учить стану. Чтоб даже и не смотрел на девок чужих, — приговаривал он, нанося неуклюжие, но сильные удары, пытаясь достать того сучковатой дубиной.

Северянин, несмотря на неуклюжесть домового, старался не попасться, быстро ходил по кругу, уворачиваясь от замахов Прошки. Его светлые волосы, выбившись из кос, путались на ветру.

— Я же люблю её, гутгин, — попытался донести он свои мысли до домового, голос его звучал мягко и тихо. — Мне без неё жизни нет.

— А она тебя нет, а ты всё таскаешься, — наконец тому удалось неловко стукнуть ярла по колену дубиной, от чего тот аж отпрыгнул. Прошка запыхался, его грудная клетка поднималась и опускалась с частым хрипом. — И ходит, и ходит. Чего ходишь, а?! — ткнув палкой в ребро, спросил Прошка, задыхаясь уже от беготни за шустрым варягом. Тот только собрался было ответить, как вдруг их перебила Вилька.

— Да успокойтесь вы уже оба, надоели! — вскрикнула ведьма. — Тошно от вас, — и бросилась прочь к селу. — Каждый за меня решить пытаетесь!

Там она взбежала по узкой лесенке, закрылась в своей светлице и упала на кровать ничком, сдерживая дрожь. Как же сложно! Её тянуло к северянину: в его руках было тепло и спокойно, но помнила она слова бабки своей: «Потому возьми с собой ту, что звать твоей судьбой». И вот как ей противиться Макоши? Хотя она и сама не знала, кто ей милее.

В дверь тихонько постучали. Ведьма утёрла слёзы и встала. На пороге стояла Купава, звала её вечером в баню, на суженого погадать. Вила решила сходить, а вдруг боги выбор подскажут.

Вечером она вошла в баню в одной исподней рубахе, с распущенными волосами. Девки уже сидели на лавках вокруг большой чаши с водой. Плошки с жиром освещали небольшой пятачок.

Купава зажгла пучок горечавки да желтяницы, знали они, что способны эти травы любовь призывать. Приятный аромат поплыл по бане. Накрыв платком с обережными знаками, Купавка принялась читать заговор, что призывал богов показать первой девке её жениха. Гадание то старинным было, но верным, многие так и до них гадали, и после них станут. Девка долго сидела над чашей, наконец вскрикнула и бросилась прочь из бани. Всполошились девчата, что такого там увидала, но успокоились наконец, опосля сама расскажет, и вот уже следующая села, глядеть стала. Эта счастливая платок откинула.

— Ой, девки, Горислав меня сватать станет, — закричала она и, обхватив дочь гончара, закружила ту в воздухе.

— Росянка, поставь меня, — смеялась девушка. — Нам ещё другим гадать… Ну всё, пусти, говорю, дурная.

Ещё три девушки остались довольны тем, что в чаше увидеть сумели, радостные они тихо обсуждали виденное ими, и вот подошла очередь Вильфриды.

Ведьма присела у чаши с замирающим сердцем. Что-то она там сейчас увидит. Почувствовала, как голову накрыл платок, тёплый, пряно пахнущий сон-травой. Голос Купавы доносился слегка приглушённо. Девушка расслабилась и стала смотреть в гладь воды. Сперва она там ничего не видела, тёмная спокойная вода, даже бликов от огня не видать, но вдруг по поверхности прошлась едва заметная рябь…

Черноволосый мужчина, тот самый из сна про Мару, стоял на краю утёса. Ветер трепал его длинные волосы. Темно было, лишь полная луна гору да лес освещала. Вильфрида хотела было скинуть платок, сердце её тревожно в груди забилось, но что-то будто её остановило, да что ж он ей везде видится-то. Решила она посмотреть, что же дальше будет, коль так оно. А мужчина усмехнулся, посмотрел вниз. Девушка увидела там, далеко на уступе, тело в белом платье, будто брошенная дитёнком кукла, валялось оно там. Замерло её сердце: это что ж, он её туда столкнул? Красимил — имя она помнила ещё со сна — сплюнул и, повернувшись спиной, заспешил вниз по тропе. И вдруг видение пропало. Ведьма вздохнула, уже вставать собиралась, как вдруг вновь силуэт в воде разглядела: высокий, широкоплечий, волосы что рожь на солнце горят. Вот он, суженый её, повернулся бы только, а то со спины оба похожи. И варяг, и древлянин светловолосы да широки плечами, как тут угадаешь, который из них ей сейчас видится? Но так и не обернулся он. Видать, и правда самой-то решать придётся, не хочет Макошь ей ответ свой давать, оставляет ей этот непростой выбор.

Вилька с нетерпением дождалась конца гадания и поспешила к себе. Так ей хотелось с Гранькой поговорить, рассказать той, что увидала. А вдруг она ей чего подсказать сумеет? Сердце её будто птица в груди колотилось, кто ж таков этот Красимил, везде-то он ей видится. Не хотелось Виле верить, что то родич её. Неужто у неё в роду такие злыдни были? Нет, быть того не может, решила она. Мать её ни за что с таким не связалась. Про неё только хорошее в Любиче говорили. А ежели он обманул её, добрым прикинулся, а сам эвона чего? Аль то Мары всё происки? Сбить её с пути, может, хочет проклятая жница? С той станется, на всякую подлость она способная. Всякого она от неё уже натерпелась. Но зачем ей-то, видать, не хочет, чтобы прознала ведьма чего про своего родича.

С теми мыслями девушка вошла в светлицу да села у окна, достала вышивание и стала рушник дошивать. Только она успокоилась, как вдруг в комнату влетела Гранька и громко хлопнула дверью. Морок уже с неё спал, и теперь и без того взлохмаченные волосы торчали ещё больше. Кикимора Вилу не заметила, топнула ногой.

— Да чтоб их всех, этих мужиков, чуры унесли! У-у-у-у, я им! — выкрикнула та и погрозила в сторону двери остреньким кулачком.

— Ну и что на этот раз? — усмехнулась за её спиной ведьма.

Гранька ойкнула и подпрыгнула на месте, разворачиваясь:

— Ох ты ж... Чего так пугаешь?! Сидит тут как блазень и молчит, чуть сердце не разорвалось…

Вилька встала со скамьи и, чуть покачав головой, подошла к кикиморе.

— Рассказывай ужо давай, что там стряслось…

— Я, значится, иду себе от Уськи, мы с ней пироги стряпали вместе, — затараторила нечисть. — Никого не трогаю. А тут из-за избы кузнец выскочил и как давай меня хватать за разные места причинные, мол, давно ты мне люба стала. А откель давно, я тебя спрашиваю, когда мы тут всего пятого дня? Лезет и лезет ко мне, значится. Никак не угомонить не смогла. Я его и схватила поленом по голове его дурной, а он как давай орать, мол, убить хотела. Тут жёнка его выскочила. Мне в волосы вцепилась, мол, я её мужика сблазнить пытаюсь. Да дался он мне, лапотник немытый. Только я от них отбилась, — кикимора перевела дух и отпила кваса. — Тут Прошка навстречу. И давай, значится, кричать, что совсем я стыд потеряла, ужо на жёнкиных мужей лезу. А он сам, я тебе вот говорю... Сам! Боги всё видят, они ужо ему покажут, как на честную кикимору понапраслину возводить!!! Вот!

В этот момент дверь распахнулась, чуть Граньку в стену не впечатав, и в светлицу заскочил растрёпанный домовой.

— Нет, ну ты видала, что она удумала?! — с порога начал тот, кикимору вовсе и не заметив. — Посреди дня к кузнецу лезет. А всё этот, Эгиль твой, его влияние дурное, я тебе говорю!

Ведьма расхохоталась, глядя на то, как злой домашний дух машет руками.

— Что ты кричишь на всё село? Кто кого посреди дня? И причём тут Эгиль?

— Бесстыдница энта зелёная, Граней кликать которую, — буркнул опешивший Прошка. — А он причём, а при всём! Как явился, так всё с первого дня не так идёт, вот и причём тебе, — растерянно добавил он.

— А сам-то?! — накинулась на него из-за двери Гранька. — Кто это вчерась за девками в бане подглядывал с банником гончара, а?! А ещё меня хулит, — она громко хлопнула дверью и, накинув морок, выскочила вон.

— Всё ругаетесь, — покачала головой Вильфрида. — Что вам не живётся-то спокойно? А?

— А то она всё! Я-то что, я ничего… Пойду я, — махнул рукой домовой и тоже вышел вон, притворив за собой дверь.

Ведьма вернулась к окну и встала, глядя на то, как сгущаются над селом сумерки. Явился ж этот князь на их головы. Жили они себе в избе на своём болоте и горя не знали, а тут что ни день, то крики да споры. Нет, кикимора с Прошкой и раньше всегда ругались, но теперь же ещё и на злобу друг другу всякое творят.

Она тяжело вздохнула. И поговорить о том, что в душе её творится, не с кем. Как ей сейчас не хватало бабки Ясини или уж на худой конец хотя бы Миларады, они б-то ужо подсказали, как ей быть. Северянин этот ещё со своей любовью. Нет, он, конечно, собой хорош, как и Светозар. Но кого же ей выбрать? С кем по жизни идти легко будет?

Опосля гадания она и сама уже сомневалась, что Макошь, когда спрядала нити их с князем древлянским, то хотела, чтобы свадьба была. Может, она его просто спасти должна? А суженым её как раз Эгиль станет? Аль ей вобще вековухой быть суждено да жить у себя на болоте? Кто ж то знает-то?