Позорник

— А я тебе говорю, ведьма она, ведьма проклятая! И мне голову задурила, и князю! — пьяно кричал Елизар, потрясая кулаком. Он сидел в гостях у кузнеца уже давно, порядком успел набраться. Красные пятна разливались по его лицу, глаза бешено блестели. — Нет, я, конечно, до девок падкий, но эту как вижу, так и хочу юбку ей задрать! Колдовство всё это, ведьмовство! И северянин этот, — он икнул и продолжил, с трудом выговаривая слова, — вот и северянин этот с ней заодно! Он, может, и не человек вовсе, а бес какой-нибудь?! Аль как у них там… этот… иотунец, вот!

Кузнец Родожир покачал головой, вздыхая. Как реагировать на такие вещи, он не знал. Воевода пришёл к нему вечером, предложил после бани мёду испить. Ну, Родожир и согласился. Попарились они в душистой бане, а потом по чину за стол сели. А Елизар, как напился, так и давай всякие страсти рассказывать про княжескую невесту и её сопровождение. Мол, и село их она сгубит, и Светозара сама она в Пекло столкнула. И кому тут верить? С виду-то девка хорошая… Родожир решил, что пусть болтает, а на утро он всё старосте и расскажет. Пусть тот сам решит, как быть. Боголюб — мужик умный, давно селом заправляет.

— Ты смотри, Родька, дочку свою с ней не пущай, а не то она её мавкам отдаст, аль ещё кому! — подняв палец вверх, вещал воевода. — А девка-то у тебя, ик, справная! Хочешь, я её в Искоростень заберу? Теперича я там главный стану. Будет в мехах ходить, в серебре, в лентах алых! Жена моя уже не та стала. А твоя вон какая… — он попытался ухватить Утинию, дочь Родожира, за седалище, но та ловко увернулась и фыркнула. — С норовом кобылка-то! — пьяно рассмеялся Елизар, проливая мёд на свою уже и так грязную рубаху. — Такую объезжать — одно удовольствие!

Родожир с трудом сдерживался. Как ему хотелось эту холёную морду обмакнуть сейчас в отхожее место! На дочь его позарился, совсем уже! Рано Утинии замуж, а уж в наложницы он свою девчонку точно не отдаст. Кулаки сжались так сильно, что костяшки побелели. Он медленно поднялся, прищурившись, но сел обратно. Как ты воеводу княжеского тронешь-то?

А тот будто и не заметил ничего, сидит, снова языком мелет, отхлёбывая из кружки крепкий мёд.

— Но ведьму ту я б завалил разок, чтобы, значится, нос не задирала. А то с варягом вон таскается, а мне отворот-поворот ухватом выписала, — усмехнулся он, потирая бороду ладонью. — Но то потом, наливай, кузнец, в чары, не видишь, пустые совсем стоят. Да девок зови пригожих, воевода княжеский пиру желает славного, а потом на постели мягкой, устланной медвежьими шкурами, полежать с какой-нибудь. Али Утинию свою пришлёшь, чтобы меня уважить? — Елизар многозначительно поднял бровь, и жирная капля утиного сока скатилась по его бороде.

— Юна ещё дочка моя, только в поневу прыгнула, почитай. Рано ей замуж, через пару годов отдам, — промолвил Родожир, стиснув зубы и кулаки.

— Так я и не замуж зову. Чем юнец какой на Купалу её завалит, не больше ли чести со знатным мужем поперву прилечь? А? — Елизар подмигнул кузнецу, блеснув зубами в полутьме избы. — А я, как натешусь, подарками одарю. Лентами разными, бусинами. А коли хороша будет, так и в городище жить станет. В большом доме, с девками сенными. Прикажешь, что ли? — воевода с наслаждением потянулся, хрустнув суставами.

— Я своим дочерям приказа, к кому в кровать прыгать, не раздаю, того у нас не принято, воевода, — пояснил Родожир, уперев взгляд в пол. — Нет такого у кривичей. Наши девки сами себе выбирают, с кем им полежать да потешиться. Они сами себе хозяйки.

— Ты кому отказываешь, кузнец, понимаешь?! — взревел воевода, лицо его покраснело от гнева. Он резко подскочил с лавки, что та опрокинулась и гулким звуком упала на пол.

— Ты уж прости, но ты мне не указ. У меня свой князь имеется, — усмехнулся кузнец.

— А я тебе, значит, так, лошадью навалено? — разошёлся Елизар, замахнулся было на Родожира кулаком, да промахнулся, улетел мимо него в стену, с глухим стуком ударившись о деревянные брёвна. Гнев исказил его лицо.

Утиния, увидев всё это, кинулась прочь из избы к дому старосты. Сердце колотилось в груди. Решила ещё позвать ведьму на подмогу отцу.

Вильфрида, услышав, что творит воевода, подскочила, Свена во дворе поймала, и бросились они к дому кузнеца.

Северянин первым шагнул в низенькую дверь дома, за ним уже и Вилька вошла.

— Ты что творишь в гостях, а? — прогремел голос рыжеволосого здоровяка, его сильные руки уже сжались в кулаки.

Елизар и на него было с кулаками полез, но был за пояс штанов схвачен крепкими руками Свена и во двор, будто кутёнок несмышленый, выкинут. Ещё и пинка под зад ему наподдать не забыл варяг.

Елизар рухнул в пыль, замотал головой.

— А ну пошёл отсель, и чтоб до утра тебя не видели! А не то… — Свен угрожающе сжал кулаки, на его лице появилось мрачное выражение.

— Я вот сейчас меч возьму, за всё ответ держать, северянин, станешь! В круг чести пойдём, — пьяно бахвалился воевода, пытаясь подняться, но его шатало из стороны в сторону.

— Как проспишься, так и сходим, — мрачно пообещал северянин, его взгляд оставался ледяным, несмотря на угрозу.

Круг чести для него не пустое слово. Он заставит завтра этого индюка за слова отвечать. Всё, что наговорил, обратно ему в глотку затолкает. А пока он сплюнул под ноги и, развернувшись, пошёл прочь, кивнув хирдманам, которые подоспели, чтобы увели Елизара со двора.

Воевода оттолкнул руки мужчин, проворчав что-то невнятное, и, шатаясь, поплёлся прочь, что-то бормоча себе под нос.

— Позорник! Так в гостях себя вести, — сокрушалась Вильфрида, стоя перед кузнецом, её лицо выражало стыд да усталость.

Тот оценивающе осматривал юную девушку перед ним. Ну какая из неё ведьма, что плетет этот охальник, и сам не знает?! Не приветила, видать, девка воеводу, вот и мелет о ней всякое. Родожир покачал головой, вздыхая. Его дочери не стоило бы встречаться с подобными людьми. Но на волоках всякие бывают, что ж теперь. Зато она знает, что люди не всегда умеют честь держать.

— Ты никак спросить что хочешь? — нарушила молчание Вилька.

Кузнец аж вздрогнул от неожиданности, совсем про неё забыл, о своём кумекая.

— Да молол тут всякие слова воевода ваш, не бери в голову. Ведьмой тебя кликал.

— Так я и есть ведьма, — просто ответила девушка. — Но только вот зла я никому не чиню, князя спасти пытаюсь. А он... — она махнула рукой и пошла прочь, опустив плечи.

Родожиру её жаль даже стало, молодая совсем, а столько навалилось. Видано ли такое, чтоб совсем юная девка ведьмой стала, да в Пекло добром пошла?

А Елизара, которого под руки со двора всё же вытащили хирдманы, оттолкнул своих провожатых и направился к реке, шатаясь от выпитого.

— Проклятые кривичи с северянами заодно, значит! — он споткнулся и чуть не упал, ругаясь сквозь зубы. — Меня, воеводу земель древлянских, будто пьяного лавочника за порты тащить вздумали! Ну ничего. Я им ещё покажу! — он обернулся и погрозил кулаком в сторону села, его слова были наполнены злобой. — Аль вон ладьи их пожгу, и пусть потом как лягухи по реке скачут!

Запутавшись в высокой траве на лугу, он упал, но поднялся и вновь зашагал в сторону берега. Хотелось побыть одному. Отпив из кожаного бурдюка (и когда только стянуть-то успел со стола?), он утёр облитый рот рукавом и наконец вышел к воде.

Солнце уже село, и водная гладь алела, словно жар в печи. Тихие волны накатывались на берег, омывая небольшие камешки и вновь отбегая назад.

Елизар выбрал большой камень у самой кромки и присел на него. Взяв в ладонь камешек поменьше, размахнулся и, споткнувшись, кубарем слетел в воду. Встал на четвереньки, кашляя и отряхиваясь. И вправду напился. Даже ноги вон не держат. Он покачнулся, и ему пришлось придержаться за камень.

За спиной раздался тихий девичий смех, звонкий, но негромкий. Он обернулся и увидел на берегу девушку. Ладную, крепкую, всю из себя, не девка, а мечта. Бёдра крутые, грудь высокая, сама русая, волосы будто рожь переспелая, глаза голубые, как васильки. Стоит, теребит конец густой косы и рот ладошкой прикрывает, посмеиваясь.

Злоба его взяла. Девка деревенская смеет над ним, воеводой, смеяться?! Хотел было встать да за косу оттаскать, но как глянул на неё, так и свело чресла лютым желанием. Забыл и о смехе над ним, об одном лишь мысли его стали.

Поднялся, к ней побрёл, шатаясь. А она всё отходит и смеётся, от рук его уворачивается, никак не даётся. Наконец ему удалось поймать девушку. Уронил на траву, шарит по её телу руками, потеряв всякую осторожность. А та глаза чуть прикрыла и смотрит хитро так, нисколько не боясь.

— Ты, воевода, никак уже порты испачкал? — от её голоса он и впрямь, как юнец безусый, в портки и слил.

Вроде и насмешка, а как жаром обдало. А она откатилась, ноги раскинула и лежит, смотрит, как он взгляда отвести от её срамных мест не может. И снова он от её взора к ней потянулся, уд окреп, того гляди порвёт штаны.

Рукой потянулся к ней под подол. А она глаза закатила, словно зверица дикая зарычала. Сама к нему подалась, телом горячим прижалась. Он и голову совсем потерял. Навалился сверху, рвёт платье с груди, зубами кусает её белую кожу, руками сминает. А сам всё порты стянуть одной рукой пытается.

Надоело это девице. Сама загашник портов его распустила, обхватила рукой его корень и тут же отдернула брезгливо ладонь. Только она его тронула, как он снова излил всё своё семя. Ещё и спать прямо на ней завалился, лежит, что боров, хрюкает.

Столкнула с себя тушу воеводы и села на траве, поправляя платье.

— Как тут задачу Чернобога исполнишь, ежели они не доносят даже? — прошипела Любослава, а это была именно она. Сплюнула и злобно пнула храпящее тело. Кровь её кипела. Хотелось хоть с кем-то под кустом поваляться, удовлетворить своё страстное желание, но, как назло, ни одного мужика она не видела окрест себя.

Поднялась и пошла вдоль берега в сторону волоков, надеясь встретить кого-нибудь. На драккарах тоже тихо было, почти весь хирд остался в селе. Лишь Гудреда оставили сторожить корабли. Его-то и заприметила Любослава.

Молодой светловолосый парень сидел на камне около борта драккара и что-то вырезал на небольшом деревянном кругляше. Заслышав шаги, он вскочил и замер, его взгляд остановился на невысокой, но привлекательной фигуре девушки. Не каждый день к нему девки красивые сами приходят. А эта ещё и растрёпанная вся, значит, не прочь поваляться с хорошим парнем, подумалось ему. Гудред улыбнулся девушке и, ловко запрыгнув на драккар, помахал кувшином с элем.

Девушка кивнула и села на камень, ожидая, когда он спустится. После первого же стакана северянин полез к ней целоваться, а та и рада. Обхватила его крепко и порты распустила. Горячая ладошка тут же схватила его за мужское естество. Опрокинул он девушку наземь да сверху навалился. Сам себе даже подивился, отродясь такой страсти в себе не чуял. До утра с неё слезть не мог. Устал так, будто в одиночку тащил драккар по волокам. А та подол одернула и пошла, как ничего и не было, оставив его на земле валяться.

Казалось Гудреду, будто он дед столетний. Дышать тяжело было, руки и ноги стали пудовыми, не поднять. Тоска накатила, волком выть захотелось. И крикнуть никого не мог, лишь хрип из груди рвался. Жажда ещё мучила его. Пополз к воде, а как отражение своё увидел, отшатнулся и завыл от ужаса, увидев своё лицо.

Его вой Елизар услыхал, подскочил, озирается. Голова после вчерашнего будто распухла. Понял наконец, что от кораблей северян крик слышится. Бросился к берегу. Прибежал. А там…

Старик немощный у воды лежит и воет. И откуда взялся только? Не было у норманов с собой такого старика, но одежда на нём точно ихняя, надёвана, вон и щит валяется рядом. Подошёл ближе и узнал в старике том весельчака Гудреда, на одном драккаре вместе с ним они плыли, эль вечерами пили. Вчера ещё его нормальным видел. Похолодело в груди воеводы. Сжал в руке оберег, что на шее висел. Стоит, по сторонам озирается. Точно, нечисть какая подшутила над варягом, а как сейчас и на него кинется? Постоял он с минуту да и кинулся обратно в село со всех ног. Не до гордости сейчас, ведьму кликать надо, а то не ровен час и помрёт северянин там, а как тогда узнать, кто его?

Эгиль сперва ему не поверил, решил, что мерещится, не проспался ещё. Но Вильфрида, как услыхала, что за одну ночь постарел хирдман, так со всех ног и кинулась к реке. От дурного предчувствия сердце её будто льдом тронули, в груди всё сжалось.

Прибежала к лежащему на земле парню, глянула на него и от ужаса рот ладошкой прикрыла.

— Летавица тут побывала! — обернувшись к Елизару, проговорила она. — Точно она, никто боле такого с ним сотворить не мог.

Она склонилась над парнем.

— Гудред, ты её помнишь?

Тот попытался сесть, Свен тут же помог опереться ему о борт драккара.

— Помню, — с трудом проговорил хирдман. Слова с хрипом вырывались из его груди. — Красивая, русая, сама пришла… — он замолчал, сделав глубокий вдох. — Всю ночь с ней… Жаркая…

Голова его безвольно обвисла, грудь поднялась в последний раз. Эгиль ладонью закрыл его уже невидящие глаза и замолчал. Весь хирд стоял без звука, лишь обмениваясь взглядами. После такого долго на девок лезть никому не захочется. Елизар тоже, слышавший весь рассказ парня, вдруг побледнел. Ноги его подкосились, и он опустился на землю. Это от взора ведьмы не укрылось.

— Видал чего, что ли? — повернулась она к воеводе.

— Н-н-ничего н-н-не видал, — замотал тот башкой, а сам заикается, белее снега сидит.

— Не ври, Елизар. Если видел что, расскажи лучше! — голос ведьмы зазвенел, будто сталь. — И себя погубишь, и других, коль молчать станешь. Нечисть по селу разгуливает, а ты её покрывать вздумал?!

Воевода сглотнул комок, вдруг в горле застрявший. Утёр со лба холодный пот и заговорил. Сбивчиво, торопливо, пытаясь ничего не забыть из встречи той с девкой. Лишь о позоре своём умолчал, бахвалиться стал, наоборот, мол, тоже её отъярил.

— И как же ты жив остался? — прищурился Эгиль. — Или ты сам альв какой?

Глаза Елизара забегали по сторонам, что ответить — и не знает. Правду расскажи — засмеют, а не расскажи — голову с плеч снесут и кол в грудь засадят, решат тоже, что бес какой. Выбор перед ним стоял тяжёлый.

Наконец он решился, взгляд в сторону отвёл.

— Не смог я, пьян был…

— Радуйся, что не смог, — проговорила Вильфрида. — А то сейчас вместо Гудреда лежал бы! Из-за тебя человек погиб! За тобой летавица ходит. У тебя уд в штанах не держится, а она то чует, вот и шляется. А потому не хочу я, чтобы ты с нами дале плыл. Коня купим тебе, и возвращайся обратно в Искоростень!

Вскинулся было воевода. Но понял: нет, коль порешили, то не возьмут они его с собой дальше.

— А ежели она снова явится? — решил попытаться он всё же.

— А ты пить прекращай да к каждой под подол не лезь. И не тронет она тебя, — отрезала ведьма.

— Та как же я один-то вернусь, а ежели тати по дороге нападут?!

— А ты караван дождись, они тут часто ходят, — посоветовал мрачный как туча северянин.

Желваки так и ходили на его щеках. Как Эгилю хотелось своими руками задавить воеводу, будто вошь, но хирдмана его то не вернёт. Да и Гудред и сам виноват, позарился на прелести девичьи, вот и поплатился за то.

На том и порешили, завтра утром Елизар обратно двинется, а они через волоки пойдут, загостились и так. Воевода голову опустил и в сторону села поплелся, коня себе сыскать.