Волоки

Елизар обернулся в последний раз и тронул поводья коня, что смог в деревне сыскать. Прогнали его всё-таки. Злость взяла за душу, но понимал, что и сам виноват. А потому спорить не стал и опосля короткого прощания уехал из села.

А северяне и ведьма на волоки отправились. Поблагодарили за кров и стол старосту, погрузились на драккары и по узкой протоке двинулись к месту, откуда уже только тащить их до озера.

Наконец корабли причалили к пологому низкому берегу, и хирд дружно принялся разгружать всё лишнее. Припасы, щиты, товары для торговли и многое другое было скидано в большую кучу. Позже из села придут подводы, на которых груз будет доставлен к озеру. А пока требовалось уменьшить вес судов насколько это возможно, снимались тяжёлые паруса, мачты, всё, что замедляло движение по волокам.

Закат уже окрашивал небо в алый, отражаясь в спокойной воде реки, когда наконец хирдманы почти закончили разгрузку.

Они оттянули в сторону гребные весла, выгрузили камни из балласта, уменьшая вес корабля до минимума. На днище корабля, в тех местах, где он будет соприкасаться с землёй, подложили толстые брёвна и доски – своего рода «подушку», чтобы уменьшить трение.

Затем к корпусу судов прикрепили волочные канаты – толстые свитые из конопли тросы, пропитанные смолой. Их концы закрепили на специально сделанных прочных крюках, вбитых в корпус в нескольких местах, равномерно распределив нагрузку. Эгиль лично старательно проверил каждый узел, каждую натяжку: от прочности канатов зависела безопасность и успех всего предприятия и его людей.

Земляной волок перед драккаром был подготовлен заранее. Самые большие камни убрали, неровности выровняли, посыпав песком, чтобы уменьшить трение и облегчить передвижение тяжёлого корабля. По волоку проложили дорожку из брёвен, служившую своеобразными катками, по которым и тащили суда до озера. И каждый год селяне поправляли этот путь, за что каждый, кто проходил волок, платил старосте откуп, небольшую плату в пару кун.

Эгиль рассчитался за сам путь и подводы перед их отъездом, и теперь оставалось лишь дождаться лошадей и отправить груз.

Это время было самым опасным. Не только добрые люди ждали тех, кто станет тащить свои корабли, но и разбойники всех мастей. Те так и норовили поживиться по-быстрому. Знали, что охранять корабли и груз обычно оставляют небольшую группу, так как остальные заняты тем, что суда тянут.

Но северяне татей не боялись. В радость им была хорошая, добрая драка. А потому завтра у драккаров должны были остаться лишь Свен, да Эгиль, и Вильфрида со своими домочадцами. Которые снова о чём-то в стороне бранились.

Ведьма прислушалась.

— А я тебе говорю, отстань от меня, не стану я того делать! — ворчал Прошка, пытаясь укусить пирог, но дёргающая его за руку кикимора мешала. — Да отцепись ты от меня, окаянная, сказал же, не стану.

— Ну Прошенька, милый, пожалуйста! Один разочек! — не унималась Гранька.

— Отцепись! — домовой резко дёрнул руку, от чего пирог вылетел из неё и шлёпнулся в воду, где тут же был сожран щукой. — Ещё и пирог из-за тебя упустил. Отстань, сказано тебе, — совсем обозлился он.

— А ты тихонечко, разочек всего. Прошенька, очень хочется!

— Уйди, кому сказано, пока не зашиб, — замахнулся на кикимору Прошка.

Та отпрыгнула в сторону и сложила на груди сухонькие ручки, морок при хирде она давно не носила, те как-то привыкли, что с ними нечисть плывёт.

— Попросишь у меня чего, тоже делать не стану, — буркнула она и отвернулась.

— Больно оно мне надо, просить тебя. Ещё чего, — ответил домовой и уселся на камень, принявшись рыться в корзине, что им Ведана в дорогу собрала. Найдя очередной пирог с капустой, откусил от него большой кусок и начал жевать.

Гранька, долго обижаться не умевшая, подошла ближе.

— А ежели я, — начала она.

— Да дай ты пожрать мне, всю душу уже вытрясла из меня! — закричал вскочивший Прошка.

— Разок, и я боле не подойду, — заканючила кикимора.

— А ежели увидит кто? Нет! Даже не проси.

— Так мы отойдём, вон там за кустиками, — поняв, что почти уговорила, начала убеждать его Гранька.

— Один раз, и ты боле ко мне не лезешь? — уточнил домовой.

— Один разок, и ты спокойно ешь свой пирог. Я тебе даже простокваши принесу, — горячо заверила его та.

— Смотри мне, ежели соврала, я тебе в лоб тресну! — пообещал Прошка, решивший, что проще выполнить её просьбу, чем уговаривать ту отстать. Он поднялся, отряхнул крошки с бороды и важно зашагал в сторону указанных Гранькой кустов.

Вильфриде стало жутко интересно, что такое придумала кикимора, и она тихонько прокралась следом.

Домовой стоял, уперев руки в боки и зажмурив глаза.

— Один раз, смотри мне! Знаю я ваше племя бабское, никакой веры вам нет! — проворчал тот.

Кикимора огляделась, потерла ладошки и, ехидно хихикнув, подобралась ближе. Зажмурилась. И, вытянув губы трубочкой, вдруг быстро поцеловала Прошку. Едва её губы коснулись его рта, как тот оттолкнул её, сам от того качнулся, да кубарем на землю полетел. В рот тут же набилась трава вперемешку с землёй, он принялся утираться рукавом и плеваться.

— А слюнявить-то зачем?! Ты зачем меня в рот целовать полезла?! Уговор на поцелуй был, а не в рот мне своими губищами жабьими залазить прямо, — тихо ворчал он.

— Так это и был поцелуй, — заметила Гранька.

— А в щёку тебе что?! Не поцелуй? Оплеуха, что ли?! — продолжал разоряться тот. — За такую пакость простокваши мало будет, вина мне неси зелёного, аль эля. Тьфу ты, ночами ж теперь сниться то станет!

— Так понравилось? — ковыряя землю носком сапога, невинно спросила Граня.

— В снах кошмарных! — отрезал Прошка. Удумала ж, понравилось ему. «Фу, всего обмуслякала. Что за народ эти бабы? Дозволь чего, так они тебя живьём сожрут!».

Он ещё раз сплюнул и вразвалку отправился обратно, куда уже унеслась довольная кикимора, что-то напевавшая себе под нос.

Вильфрида, наблюдающая за ними из-за кустов, не смогла сдержать улыбку. Так у них всё просто: одна захотела поцеловать, другой раз — и согласился. Нет, конечно, для вида покочевряжился, но всё же уступил. Ну да, малость схитрила кикимора, но по-другому и никак было с Прошкой. Она покачала головой и пошла на берег.

«А ежели б Эгиль аль Светозар на такую хитрость пошли, чтоб я тогда делала?»

Вила вздрогнула от своих мыслей и покосилась на стоявшего рядом северянина. Когда только подойти успел? Он повернулся и глянул на Вильфриду. Та тут же отвернулась и сделала шаг от него. Сердце её забилось быстрее.

— Вильфрид, что с тобой?

— А? — глянула на него и тут же отвернулась. — О чём ты?

— Твои щёки... Они будто маки в саду моей матушки. Ты себя плохо чувствуешь?

Вила тут же приложила руки к щекам. «И правда горят». Выдохнула, прогоняя непрошенные мысли, и, выпрямившись, пошла к домовому, который тряс кулаком в сторону Граньки.

— Да чтоб я ещё раз тебя послушал... Не бывать боле такому! — пнул небольшой камешек и зашагал подальше от кикиморы. — И не забудь принесть мне, что обещала!

Кикимора мечтательно улыбнулась, подобрала юбку и вскачь устремилась к Свену, видать, эль выпрашивать побежала.

— Что-то жарко стало, — наконец ответила девушка ярлу.

Тот заботливо посоветовал ей выпить брусничный отвар да ложиться пораньше. По самому утру начнут тянуть суда, шумно будет, не поспишь.

Вильфрида кивнула и отправилась в шатёр, что поставили для нее на небольшом пригорке. И правда, надо отвара выпить, только из ромашки да мяты, успокоить своё сердце не в меру ретивое, а то не ровен час сама, как Гранька, на Эгиля кинется. Хотя этот только рад станет. Вон как смотрит на неё завсегда.

Утро и правда началось шумно, но не от драккаров, которые пока никто и не трогал. Вилькина нечисть промеж собой сцепилась да орала так, что весь лагерь подняла ещё до рассвету.

Как позже выяснилось, Гранька вчера эля добыть не смогла, притащила потому домовому кваса в кувшине, да, пока тот не сообразил, усвистала к местным мавкам. Вот тот её поутру-то и поймал, когда она обратно шла, и теперь требовал с неё обещанного.

Кое-как успокоив обоих, Вила вздохнула. И когда они уже перестанут ругаться да жить мирно станут? Видать, никогда. Вон сидят. Оба насупились и глазами так друг в друга и сверкают. Кажется, скоро молнии оттуда выскочат. Эгиль же решил: коль раз уже все встали, то пора начинать. Хирд тут же бросился выполнять последние приготовления.

И вот наконец всё было готово. После лёгкого перекуса, плотно поев, тянуть будет тяжко, хирдманы поплевали на ладони и ухватились за толстые канаты. Под бодрый счёт и песню на северном наречии первый драккар медленно двинулся по каткам. Деревянное днище скрипело, трещало, но ползло.

Солнце, стоявшее уже высоко, проживало свой жаркий свет на спины людей, изгибающихся под тяжестью канатов. Пот струился по лицам, смешиваясь с пылью, что поднималась ногами и судном. Весь хирд, не считая Свена и Эгиля, а это почти 40 человек. Цепочка из мускулов и напряжения тянули корабль, громадину из светлого смолёного дерева, по неровному бревенчатому настилу. Каждый рывок сдвигал его на несколько вершков. Новый крик и снова рывок. Крепкие руки ловко перебирали канат, в едином порыве сдвигая драккар с места. И тот, покорившись силе человеческой, грузно полз вперёд.

Канат, твёрдый, покрытый смолой, уже немного растрёпанный от времени, впивался в исцарапанные ладони, вызывая жгучую боль. Но каждый из них знал, что этот путь нужно пройти.

Снова раздавался счёт, не смолкала песня.

Возле судна, под раскалённым солнцем, работали ещё десяток людей, подкладывая под корпус брёвна, смазывая их медвежьим жиром, чтобы лучше скользило, потом брали те, что свободны, и тащили их вперёд. Выкрикивали команды и распоряжения. Один из них, бородатый крепыш с рассечённой бровью, проклинал застрявший в щели камень, с усилием пытаясь выковырять тот крепким суком. Наконец булыжник поддался, и драккар снова потащили вперёд.

Вскоре судно, влекомое людьми, скрылось за небольшим лесочком. Крики и песня стали тише. А вскорости и вовсе замолкли.

— И долго им его тащить? — спросила Вильфрида.

— Около суток, — ответил, оборачиваясь, Эгиль. — Устают люди быстро, а значит, отдыхать станут часто. Потом сон и переход обратно. Завтра к обеду вернутся.

Девушка кивнула. Значит, им тут как минимум седмицу стоять.

— А когда подводы за грузом придут, — снова поинтересовалась она, — мы с ними поедем?

Эгиль покачал головой.

— Не сразу. Подвод будет всего три, и пойдут они с судами сперва, чтобы под защитой быть хирда. С последними и мы двинемся.

— Значит, нам тут до последнего корабля быть?

— Выходит, что так, — с улыбкой согласился северянин, глядя вдаль. — А ты что ж, уже сидеть устала, нойда? — поддразнил он девушку.

— Боюсь до льда не успеть, — озвучила она свои тревоги.

— Не бойся, нойда. Мы путь хорошо знаем. Ещё до льдов будем в Тронхейме. Познакомлю тебя с мамой моей, она тебе понравится, — улыбнулся Эгиль.

— Почему ты так думаешь? — Вилька присела на камень у воды.

— Она хорошая, а ещё упрямая, прямо как ты, — усмехнулся он в ответ. — Отец рассказывал, что когда он решил на ней жениться, ему сперва пришлось победить её на мечах. Но трёпку он тогда получил знатную. На свадьбе с синяком под глазом был, — северянин расхохотался, вспоминая о том рассказе.

— Об ваших воительницах легенды слагаются, — проговорила ведьма. — Я одну такую слышала от бабушки. Про кюну Лагерду, что сама стала конунгом.

— Была такая, хочешь расскажу?

Девушка кивнула, истории о северных воительницах она любила.

— Заснеженные вершины гор окружали долину, где родилась Лагерда. Её отец, ярл Хельги, был мужчиной суровым, но справедливым, а мать, Брунхильд, обладала мудростью самого бога О́дина. Лагерда росла, учась у родителей смелости, отваге и храбрости, мудрости и терпению. Знала она, что лишь самые отважные попадут в Вальхаллу, а женщины, что туда попали, станут валькириями. И потому она не боялась ни холода горных вершин, ни суровых зимних буранов. Её игрушками были не куклы, что другие матери творили своим дочерям, а метательные ножи да лук с топором, а лучшим другом был её боевой конь. Она училась не только шитью и домоводству, но и владению мечом и копьём. В этом ей помогал отец, видя в дочери не только красоту, но и редкую для женщины силу. Он научил её и стену из щитов ставить, и хирдом командовать. А как исполнилось ей пятнадцать лет, взял в первый поход, — начал свой рассказ Эгиль, присаживаясь рядом с ведьмой. — И всё же даже женщина, воспитанная среди воинов, не могла быть лишена того женского начала, которое есть в каждой. Лагерда была красива, и её красота была не только в чертах лица, но и в грации её движений, в силе её характера. Она умела красиво вышивать и рассказывать древние саги, слагать прекрасные висы не хуже какого скальда. Это сочетание жёсткости и нежности делало её загадочной и привлекательной, — он посмотрел на девушку и улыбнулся, а затем продолжил. — Когда пришло время выбирать супруга, ярл Хельги получил много предложений от конунгов и ярлов, многие хотели породниться с ним. Но Лагерда была не простой невестой, не хотела она, чтобы за неё выбирали. Она сама выбрала Сигурда, сына Олафа Бьёрна, конунга Вестфольда, не из-за богатства или статуса, а за его храбрость и силу. Многим женихам она предложила хольмганг, и лишь Сигурд смог её победить. Их брак оказался не только союзом сердец, что любили, но и смог объединить две семьи, увеличить войско. Походы их стали богаче, ужас и страх они наводили на англов, почти вся Нортумбрия и Мерсия с Уссексом пали под ними. Лагерда была не просто кюной, она разумно правила конунгством в отсутствии мужа. И потому, когда тот отправился в чертоги О́дина после славной битвы, сама стала хозяйкой земель. И лишь после её смерти там стал править их сын.

Закончив, северянин встал, засунув руки за пояс.

— Вот такие женщины живут в наших землях. Поэтому и ты мне нравишься, ты сильная, как и наши женщины.

Вильфрида вздохнула, опять он о своём.

— Не грусти, нойда. Я больше не буду об этом говорить, сегодня так точно, — усмехнулся Эгиль и протянул ей руку. — Пойдём, уже вечереет, пора ужинать и идти отдыхать. Свен посторожит нас этой ночью.

В лагере на удивление было тихо, хотя ведьма боялась, что домовой с кикиморой опять скандал учинят. Но нет, сидели тихо и играли в хнефатафл. Девушка вспомнила, как разозлилась в прошлый раз Гранька, когда её обыграли, и тихо рассмеялась.

— Не хочешь сыграть? — вдруг предложил ей северянин.

— А я не умею, — ответила Вилька, покосившись на доску, игра казалась ей жутко сложной.

— Так я научу, — пообещал Эгиль.

Им уступили место, и мужчина принялся объяснять ей правила игры. Оказалось, что всё не так сложно, как казалось на первый взгляд. И вскоре девушка уже ловко двигала свой боб по доске, стоявшей на камне.

Кикимора тем временем принесла всем нехитрый ужин: лепёшки и жареное мясо. Свен, пока они сидели на берегу, успел подстрелить кролика, которого и пожарила на костре Гранька. Перекусив, все разошлись по своим шатрам и начали готовиться ко сну.

Ведьма расплела косы, расчесала их и села на тонком, набитом травой матрасике. Провела рукой по шкуре, которой укрывалась, и вдруг улыбнулась. Вспомнила историю о Лагерде и Сигурде. А что, похоже на них с Эгилем, только вот этот конунг её победить не смог. Сбежал с позором, подгоняемый ухватом. Она тихонько прыснула в кулачок, вспоминая испуганное лицо северянина, когда на него ещё и мавки напали.

Улеглась, натянула шкуру повыше и закрыла глаза. О том, кто станет её Сигурдом, она потом думать станет, сейчас ей надобно древлянам князя вернуть. А потом можно и обо всём другом кумекать. С тем глаза закрыла, повернулась на бок, чтоб лежалось удобнее, и, пригревшись, наконец погрузилась в сон. Лишь один Свен ходил меж шатров да на небо поглядывал, слушая, как спят его соратники.