Разбойники

Утро началось заполошно. Когда хирдманы сдвинули третий драккар с места, лопнули сразу три каната, обрывки стегнули по телам с такой силой, что ведьме пришлось срочно доставать снадобья. У одного из северян было сломано ребро, хорошо, лёгкое не пробило, а у другого плетью повисла выбитая рука.

Вильфрида тут же достала снадобья, тонкие льняные ленты, чтобы перевязать первому торс. Наложив мазь из смеси гусиного и льняного масла с толчёными ромашкой, зверобоем и подорожником, чтобы снять боль и отёчность. Туго затянула ленты на груди и поясе бедолаги. Приказала тому лежать неподвижно в ближайшие несколько суток.

Хирдманы тут же отнесли товарища на палубу и там уложили его поудобнее. Второй с опаской подошёл к ведьме, баюкая повреждённую руку.

— Тут вправлять надобно, — сказала она, осмотрев мужчину. — На-ка вот, — протянула ему деревянную отшлифованную палочку, — зажми в зубах.

Тот сперва хотел было отказаться, но строгий взгляд Вильки убедил в обратном, и он послушно прикусил деревяшку и зажмурился.

Девушка осмотрела руку ещё раз и, взяв её в свои ладони, начала аккуратно, но решительно вращать. Мужчина вздрогнул, из его горла вырвался сдавленный стон, но Вильфрида не остановилась. Она чувствовала, как кости встают на место, ощущая под своими пальцами едва уловимый щелчок. Ещё одно усилие, ещё один почти беззвучный хруст, и девушка отпустила руку.

— Готово, — сказала ведьма, отступая на шаг и оценивая свою работу. — Пошевели пальцами.

Мужчина осторожно пошевелил рукой, сперва неловко, потом всё увереннее. Боль осталась, но острая, пронзительная боль ушла, сменившись тупой, ноющей. Он выплюнул деревянную палочку и облегчённо вздохнул.

— Спасибо тебе, — пробормотал он, глядя на Вилу с нескрываемым удивлением и благодарностью. — Я думал уже...

— Теперь тебе нужна повязка и покой, — перебила его Вилька. — А ещё — травяная мазь. Найдём сейчас что-нибудь подходящее, — она открыла свой сундучок со снадобьями и принялась в нём копаться.

Найдя нужную баночку с липой и тысячелистником на гусином жире и мёде, обмазала густо руку и обмотала её тканью, сделав для неё удобную перевязь.

Убедившись, что мужчины соблюдают её советы, девушка убрала льняные ленты и коробочки с мазями, закрыла сундучок и отнесла его в шатёр. Теперь можно и отдохнуть.

Волнение, поднявшееся было из-за произошедшего, уже улеглось, и хирд прикреплял новые канаты к судну. Готовились тащить его дальше. Вскоре драккар скрипнул днищем по каткам и медленно пополз за лес. Снова послышалась боевая песня северян, окрики, помогающие держать ритм. А дозорные, в число которых вошёл и мужчина с покалеченной рукой, рассыпались сетью по лесу, чтобы ненароком на кого не натолкнуться.

Домовой, после выходки кикиморы той на глаза старавшийся не показываться, воровато огляделся, утянул с корзинки пирожок и скрылся в кустах.

Пирожки им Ведана носила, как и свежий хлеб с молоком. Каждое утро бойкая девка прибегала на берег с корзинкой съестного. Иногда присаживалась поболтать с Вилькой, но стоило к ним подойти Свену, как тут же подскакивала и, торопливо оправив юбки, сбегала в село.

Её симпатию к северянину заметили уже все, кроме самого Свена. Тот искренне недоумевал, отчего ж Веданка сбегает каждый раз, стоит ему с ней заговорить. А когда Эгиль объяснил тому природу девичьего поведения, смутился и ушёл на камень у самой кромки воды.

Вот и сегодня девка пришла рано, едва закончили с ранеными. Хотела было присесть рядом с Вилой, как путь ей преградил рыжий великан.

— Люба ты мне, Ведана! Ежели не против, я б сосватал тебя, — покраснев, пробурчал тот, протягивая девушке целую нить красных бусин. Настоящее богатство даже для городских, а уж в селе такой точно ни у кого нет.

Веданка покраснела в ответ, подхватила юбки и бросилась прочь. Свен растерянно обернулся к хохочущим Эгилю и Вильфриде.

— Чего это она? — почёсывая голову, спросил он своего ярла.

— Засмущалась, видать, — ответила ведьма. — Но ты, если серьёзно настроен, к отцу её сходи да матери. Спожинки только прошли, скоро начнут свадьбы играть. Успеешь ещё, — дала она тому дельный совет.

Он уже развернулся и впрямь, видать, собрался идти свататься, как вдруг из-за пригорка донёсся девичий крик, полный страха и боли. И тут же на том самом пригорке показались шестеро мужиков. Вида что ни на есть самого разбойного, в грязных лохмотьях, с дубинами да самодельными копьями. Радостно гогоча, они кинулись вниз, один из них волок за собой Ведану, намотав длинную косу той себе на руку.

И тут раздался дикий рёв. На миг Вильфриде показалось, что то медведь взревел. Первый раз она слышала крик берсерка. Свен, в которого будто бес вселился, сорвал с себя серую суконную рубаху, весь напрягся, будто тетива, что натянули перед выстрелом. Глаза его, обычно спокойные, загорелись диким, почти животным огнём. Зрачки сузились, а взгляд наполнился яростью. Широкая грудь северянина поднялась и опустилась, словно кузнечные мехи. Мышцы на руках и шее напряглись, выступили вены. Лицо Свена исказила гримаса гнева. Его обнажённый торс, покрытый шрамами и татуировками, блестел на солнце. Каждый мускул, каждая жила на его теле казались готовыми взорваться от напряжения.

Движения вдруг стали резкими, порывистыми, словно он больше не контролировал себя. Мужчина схватил свой топор и бросился вперёд.

Первый из татей, не успев даже поднять своё самодельное копьё, получил удар топором в грудь с такой силой, что его отбросило на несколько шагов назад. Кровь брызнула фонтаном, а его крик смешался с рёвом берсерка. Свен не остановился — он уже развернулся ко второму, который пытался ударить его дубиной, усыпанной осколками стали. Удар дубины пришёлся впустую, так как северянин со звериной ловкостью уклонился и в ответ вонзил топор в бок нападавшего. Тот свалился на землю, корчась от боли. Резкий удар Свена отсек его голову, которая тут же покатилась вниз по склону.

Тем временем Эгиль, схватив свой меч и круглый щит, тоже вступил в бой. Его движения были точными и быстрыми и хорошо рассчитанными, в отличие от яростной мощи его хирдмана. Он блокировал удар копья щитом, а затем замахнулся мечом, рассекая руку нападавшего. Разбойник закричал, выпустив оружие, но ярл не дал ему опомниться — следующий удар меча развалил того пополам.

А тут и Прошка, услыхав крики и звон металла, выскочил из кустов, крепко сжимая в руках дубину, видать, наскоро откуда-то выломанную, и бросился к месту схватки. Домовой подбежал к разбойнику, который пытался зайти Свену сбоку, и со всей силы ударил того дубиной по колену. Раздался хруст кости, и тот свалился с криком. Запрыгнув на того сверху, Прошка принялся колотить его по башке, злобно приговаривая.

— А неча тут наших девок обижать!

Трое оставшихся из татей, видя, как их товарищи падают один за другим, попытались было убежать, да поздно уже было. Свен, всё ещё яростно рычащий, бросился на них. Один из разбоев, самый крупный, попытался было ударить его, но северянин ударил разбойника топором своим наотмашь да перерубил того пополам поперёк туловища вместе с копьём.

Капли крови тут же брызнули на траву. С удивлением на лице тот качнулся, да и развалился.

Эгиль тем временем сражался с другим, блокируя удары щитом и нанося точные удары мечом. Тать, понимая, что противник ему не по зубам, бросил дубину и хотел было удрать, но тут Прошка, покончивший со своим татем, ловко бросился тому под ноги. Разбойник споткнулся и покатился по земле. Где его и настиг удар меча северянина. Точно в сердце пришёлся. Тать захрипел и издох.

Последний разбойник, который всё ещё держал Ведану, попытался использовать её как заложницу, но Свен, не сбавляя шага, двинулся к тому. Выхватил из-за пояса небольшой топорик, добыча от франков, и метнул его прямо на ходу. Оружие пролетело несколько шагов и вонзилось в плечо разбойника. Тот закричал, отпустив девушку, и попытался бежать, но тут уже Эгиль догнал его и добил, развалив сильным ударом меча почти по пояс.

Свен, всё ещё тяжело дыша, подошёл к Ведане, его ярость постепенно угасала, а в глазах снова появилась человечность. Он утёр с лица чужую кровь и протянул руку лежащей на земле девушке. Та робко приняла её и встала. Она смотрела на северянина со смесью страха и восхищения.

Вилька же, прикрыв рот ладонью, считай, онемела от ужаса. Первый раз в своей жизни она видела берсерка. И теперь не знала, как ей реагировать на способности Свена. Он её пугал и удивлял своей мощью.

Эгиль подошёл к ней, приобнял за плечи и увёл подальше от места кровавой расправы.

Свен же подхватил на руки еле на ногах стоящую Ведану и направился с ней к селу. «Теперь её точно за него замуж отдадут, коль сама, конечно, того захочет. От насилия и смерти он её спас», — подумалось ведьме. Ей хотелось обернуться, но не стала. Вместо того обратилась к ведущему её северянину.

— А что это с ним такое было?

Эгиль улыбнулся.

— Никогда что ль берсерков не видала? Хотя и правда, где б такое увидеть-то могла.

— Берсерков? — переспросила Вильфрида.

Северянин кивнул и потянул её к камню, присел и усадил Вильфриду рядом.

— Ты видела сегодня Свена, — начал он. — Видела, как он стал берсерком. Ты знаешь, что это такое?

Ведьма медленно покачала головой, её взгляд стал ещё более пристальным.

— Берсерк, — продолжил Эгиль, откладывая протёртый тканью меч в сторону, — это не просто воин. Это избранный духами, одержимый яростью богов. Говорят, что берсерки — это воины О́дина, самого Всеотца. Они носят его печать, его благословение, но и его проклятие тоже.

Он замолчал на мгновение, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил:

— Перед битвой берсерк впадает в транс. Он не ест, не пьёт, не спит. Он медитирует, вызывая дух зверя внутри себя. Некоторые говорят, что они пьют отвар из грибов или трав, чтобы войти в это состояние. Но я видел, как Свен делает это без всяких зелий. Он просто... меняется. Его глаза становятся пустыми, словно он смотрит в иной мир. А потом, когда начинается битва, он превращается в зверя. Его сила увеличивается вдесятеро, он не чувствует боли, не знает страха. Он убивает, пока перед ним есть враги. И остановить его невозможно. Или вот как сегодня, чтобы защитить то, что ему дорого, он стал зверем.

Вильфрида наклонилась вперёд, её голос был тихим:

— А что происходит после? Когда битва заканчивается?

Эгиль усмехнулся, но в его глазах не было радости.

— После... Он обычно падает. Как будто из него вытянули всю жизнь. Он слаб, как ребёнок, и спит сутками. Иногда он даже не помнит, что сделал. Но самое страшное... — ярл замолчал, словно подбирая слова. — Самое страшное, что каждый раз, когда он становится берсерком, он теряет часть себя. Часть своей души. Говорят, что однажды он может не вернуться. Остаться зверем навсегда. Или умереть, потому что тело не выдержит такой силы. Но сегодня он должен закончить начатое, поэтому и смог удержаться, не рухнул, будто скошенный сноп.

Вилька задумчиво кивнула, её пальцы медленно обводили узоры на поневе.

— А почему О́дин дарует такую силу? Зачем ему такие воины?

Эгиль усмехнулся, но в его голосе звучала горечь:

— Всеотец — бог войны и мудрости. Но его мудрость не всегда понятна смертным. Берсерки — это его орудие. Они сеют страх среди врагов, они приносят победу. Но цена этой победы... — он вздохнул, — цена — их души. О́дин забирает их к себе в Вальхаллу, когда они умирают, но не как обычных воинов. Они становятся его личной стражей. Его псами. И они будут сражаться за него даже после Рагнарёка.

Ведьма задумчиво смотрела на огонь, её лицо было непроницаемым.

— А Свен... Он знает об этом?

Эгиль кивнул:

— Знает. Но он не боится. Он считает, что это честь — быть избранным О́дином. Но я... — ярл замолчал, его голос стал тише. — Я вижу, как это его разрушает. Каждый раз, когда он становится берсерком, он теряет что-то внутри. И я не знаю, сколько ещё он сможет выдержать.

Ведьма медленно поднялась и посмотрела на медленно текущую воду.

— Сила, дарованная Свену, — это дар и проклятие, — произнесла она. — Но вдруг любовь способна его исцелить?

— Того я не знаю… — северянин тоже поднялся и посмотрел на пригорок.

— А ты? Ты тоже становишься таким? — вдруг спросила его Вильфрида.

Он покачал головой, этот дар О́дина его миновал. Он хотел что-то сказать, но тут из кустов послышался голос Прошки:

— Отцепись от меня, окаянная, цел я, цел! Да лучше б меня там зарубили, вот видят боги, надоела ты мне хуже репы печёной! В самих кишках уже сидишь! — вопил он.

— Дай всё же погляжу, — бормотала кикимора.

— Не трожь, кому говорю! Ты кудой лезешь?! Удумала чего, порты тянет, а ну пусти, кому сказано! Гранька! Зашибу сейчас! — домовой охнул, послышался шлепок, и что-то зашуршало по кустам. — Люди добрые, спасите домового! Меня снасильничать хотят! — орал он, удирая от кикиморы.

На тех словах домовой вылетел из кустов, будто за ним несется целая ватага нечести. Хотя только одна кикимора-то и была.

— Дай гляну! Чего ты кочевряжишься?

— Отстань! — прикрикнул он. — Всё со мной нормально, говорю же тебе! Вот же баба дурная!

Он отступал от неё, а та всё догоняла. Так бы и шли, если бы под ногу Прошке не попался небольшой камень. Он зацепился за него ногой, спотыкнулся и, взмахнув руками, рухнул плашмя на землю. Гранька того и ждала. Наскочила на него сверху и, ловко стянув его руки тряпицей (откуда только взяла), принялась осматривать его лицо, голову и даже попыталась расстегнуть было рубаху, чтоб поглядеть на предмет синяков на теле. Но вопль домового, прозвучавший на всю округу, заставил ту поморщиться да ослабить хватку. Этого домовому и хватило, чтобы выскользнуть и пуститься наутёк, прочь от надоедливой кикиморы.

Добежав до Вильки, спрятался за неё. Выглянул, видит, что Гранька идёт не спеша, будто до того как заполошная и не бежала, вытянул руку и показал ей кулак и обратно спрятался за ведьму, запричитал:

— Вильфрида! Отважь эту оглашенную! Чего прицепилась она ко мне, а?

Вилька лишь вздохнула и покачала головой. Тута, вона, вокруг трупы лежат, да кровью пахнет. Ведану чуть не убили. Со Свеном чего творилось. Да и сам домовой там был. И ничто ж их пронять не может. Что за сущности-то такие?

— Прошечка... Выйди, я ж не кусаюся. Я ж за тебя переживаю. Дай ещё разочек поглядеть тебя, и я отстану и...

— Не дамся! Цел я, цел! Иди уши почисти, раз не слышишь, чего я тебе ору-ору уже битый час, а ты всё лезешь, — пробурчал домой, так и не выходя из-за ведьмы, только вцепился в поневу покрепче, а то ещё подскочит к нему кикимора, да потащит опять в кусты. А ему того не надобно. Пусть вона в сторонке стоит.

— Всё, нишкните оба, надоели ужо! — устало прикрикнула на них Вилька и, развернувшись к домовому, сама осмотрела того на предмет ран, но тех на нём не заметила и с облегчением это сказала Граньке.

Та недовольно сверкнула взглядом на Прошку, вздёрнула нос и пошла прочь. Села на камень, плечи чуть опустила и вся будто сгорбилась.

Вила отправила домового с Эгилем к шатрам отдыхать, а сама подошла к кикиморе и присела рядом.

— Я ж просто переживаю за него, вот и хотела осмотреть, а он... — замолчала Гранька. — А он как был бобылём, так и есть бобыль! — выдала она громко и выпрямилась. — Ну и пущай как дурак один ходит, вот!

Вильфрида улыбнулась, обнимая ту, что считала тёткой.

— Не кручинься, давай лучше к свадьбе готовиться. Свен точно на Ведане женится. Пошли кумекать выкуп за неё…