Ступа

Черноволосый мужчина сидел напротив старухи с длинным крючковатым носом, стараясь не смотреть в её глаза. Старуха, скрюченная, будто корень дерева, что росло на песке без воды, казалась неживой. Её длинный нос, с толстой бородавкой, откуда росла длинная седая волосина, бросал тень на лицо, изрезанное глубокими морщинами. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, сверкали, как угольки в печи, и в них читалось что-то древнее, почти звериное.

— Ну что, Красимил, — проскрипела она, голос старухи был похож на простуженное карканье, — ты пришёл за советом или за помощью? Или просто решил посмотреть, не издохла ли твоя бабка?

Она усмехнулась, обнажив редкие пожелтевшие зубы. Её пальцы, длинные и костлявые, с ногтями, похожими на когти, перебирали обереги, висящие на её одежде.

Названный Красимилом почувствовал, как холодный пот стекает по спине. Он знал, что старуха не просто так сидит здесь, в этой хижине, затерянной в глуши леса. Она знала что-то. Что-то важное. Но он также понимал, что цена за её знания будет высокой. Очень высокой. Несмотря на то, что они родичи.

— Я пришёл за правдой, — наконец произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Говорят, ты можешь её дать.

Бабка засмеялась, и её смех был похож на треск сухих листьев под ногами.

— Правду? — повторила она, наклоняясь ближе. — Правду ты ищешь? Ну что ж, внучёк! Правда — она как лесной зверь, поймать её можно, аль она тебя изловит. Тут не угадаешь, кто охотник, а кто дикий зверь.

Она замолчала, её глаза сверкнули, и в них мелькнуло что-то, что заставило мужчину содрогнуться. Старуха, ведьма Ядвига, была его родной бабкой по матери. А ещё одной из самых старых жриц Мары. Жила она на свете уже много лет и уходить на краду не спешила. Богиня-жница высоко ценила тех, кто предан ей всей душой, а эту душу, видимо, ещё и берегла. Старуха уже едва передвигала высохшие до костей ноги, но силы свои не растеряла.

Красимил справился с дрожью в руках, откинулся на стену и продолжил:

— Хочу я сыскать твою правнучку, мою дочь. Дед задумал что-то, о том Мара краем уха услыхала.

— Внучку? — забулькала сухим гортанным смехом бабка. — А тебе она зачем? Решил её силы себе прибрать? К Маре она не пойдёт, как и ты, это я верно чую. Но и тебе помогать не станет! Свой путь у неё. Даже Макоши его изменить не под силу. Вона, уже новую нить ей прядет, — пробормотала она, закрыв глаза.

— Для начала не хочу, чтобы она деду досталась, — буркнул мужчина, складывая руки на груди. «Ишь ты, видит она всё! Не достанется ему, видите ли, её сила. Это мы посмотрим ещё!» — А там она сама решит, помогать отцу или нет.

Ядвига снова рассмеялась. Её внук всегда был упрямым. Впрочем, были бы они все иными, не сложилось бы того союза, от которого и народился он.

— Ну где её сыскать, ты знаешь и без меня, так зачем пришёл? — голос старухи стал жёстким. — Говори прямо! Не люблю я этих хождений вокруг да около. Чай, я не миска сметаны, а ты не кот.

При этих словах она скосила глаз на чёрного кота, что спал на лавке. Но тот и ухом не повёл. Привык уже, что она вечно шумит.

— Знаю, а как добраться туда, не знаю, я ж не бог. Всего лишь колдун. Нет мне туда хода. А ежели по морю, я их в жисть не догоню, — проговорил Красимил.

— Явился, значит, помощи просить, а говорил, правда ему нужна, — усмехнулась бабка, глядя на своего внука.

— Правду тоже узнал, думал, судьба у девки решенная, а оно вон как оказалось, — не стал особо тот спорить.

— И чем же мне тебе помочь? — хитро прищурилась Ядвига.

— Слыхал я, у тебя ступа есть, самоходная. Мол, можешь ты на ней всю Русь за ночь обойти…

— Ишь чего удумал, ступу ему мою подавай! А я на чём стану души заблудшие собирать? Их много на Руси, не все хотят в срок на краду ложиться.

— Ты тоже туда не спешишь, — глаза Красимила сверкнули лукавым огоньком.

— Я жнице помогаю, не просто так тут задержалась, — важно ответила старуха. — А эти просто так хотят пожить подольше. Но круг жизни никто не отменял. Коль пришло время, будь добр ложись да помирай, а они носятся как оглашенные, и тело не живо, и душа не в Нави аль Пекле. Вот и приходится мне их сгонять, будто пастуху коз ввечеру.

— Я же сразу верну, как сыщу дочь, — подался в сторону бабки мужчина. — Что за денёчек случится-то?

— Вернёт он сразу, — пробурчала та. — За денёчек-то, может, и ничего… — она задумалась, дёргая тонкий длинный волос на бородавке, что росла на щеке.

— Так что, дашь? Бабушка, я ж твой единственный внук…

— Не знаю, — недовольно проворчала старуха. — Внук он единственный, бабушка, — передразнила она мужчину. — Как что надо, так сразу бабушка, а до того лет сто и носу ко мне не казал. Занятые все больно. А старуха тут помрёт одна, и не узнаёт никто. Придёте, а тут кости по углам раскиданы да волками обглоданы.

Несмотря на ворчание бабки, Красимил знал, что та согласится, всё-таки не первый день знакомы. Осталось лишь немного к ней подластиться. Чем он и занялся, рассказывая, как мерзкая Мара, между прочим, бабкина владычица, его в полоне держала. Как он хотел вырваться, чтобы старуху навестить. Та сделала вид, что поверила, и довольно крякнула, приосанившись.

— Ой, шельмец! — улыбнулась она. — Знаешь, чем старуху уважить. Но не думай, что просто так ступу отдам. Ты сперва бабке помоги. Дров наколи, сходи.

Мужчина кивнул и поднялся, стылый воздух избы сменился духотой последних летних дней. Он вышел во двор, огляделся, в дальнем углу тына кучей были свалены чурбаки.

День был ясный, солнце припекало, и даже старые, потрескавшиеся пни казались немного живее, чем обычно. Он вздохнул, поставил первый чурбак на колоду, прицелился и со всего размаху ударил топором, влив в тот немного силы чародейской. Пень с хрустом раскололся, и Красимил, довольный собой, топор он уже лет двести в руках не держал. Расколов ещё несколько, утёр пот со лба и выпрямился, отдохнул и только уже собирался взяться за следующий, как вдруг заметил нечто странное.

Один из лежащих в куче кряжей шевельнулся вроде как. Красимил прищурился, наклонился ближе, чтобы рассмотреть, и тут... пень вдруг ожил! Из-под коры показались два круглых, как у совы, глаза, а сам пень изогнулся, корни его зашевелились, и зашипел:

— Ты чагось это тут, добрый молодец, шумишь? А?

Колдун от неожиданности так подпрыгнул, что топор вылетел из рук и с глухим стуком упал в траву. Он отступил на шаг, но споткнулся о расколотый чурбак и повалился на землю. Лесовичок, а то был именно он, лесной дух и помощник Лешего, рассмеялся, вылез из кучи и подбоченился корешками. Он заковылял к Красимилу, злобно бурча:

— Ну-ка, ну-ка! Вставай, богатырь! Давай, объяснись, зачем меня тревожишь?

Мужчина, сидя на земле и отползая назад, замахал руками. Тревожить духа лесного — задумка не из лучших.

— Да я ж не нарошно, вот те чуры! Бабка попросила дров наколоть, я и...

— Бабка? — перебил лесовичок, моргнув жёлтыми, почти как у совы, глазами. — А, Ядвига, она может. Чем же ты ей насолил-то так, что она тебя ко мне послала?

Тут дух подошёл ещё ближе, его глаза загорелись зловещим блеском:

— Только смотри, если ещё раз без спроса мои пни рубить будешь, я тебе такое устрою... У-у-у-у, — что будет, если ослушаться, Красимил не дослушал.

Вскочил резво, даже топор там забыл и бросился прочь со всех ног. Лесовичок, оставшись на месте, захохотал так, что даже вороны с ближайших деревьев взлетели, а сам пень, казалось, подмигнул вслед убегающему колдуну.

Красимил, запыхавшись, остановился только у крыльца избушки. Бабка, выглянув из окна, ухмыльнулась:

— Чаго несёшься, будто за тобой бесы гонятся? А?

— Ты почему не сказала, что там Лесовик живёт?! — вопросом на вопрос ответил тот.

— Запамятовала, старая я уже, — весело улыбаясь, ответила старуха. — А дров-то наколол хоть? А то мне б в баньку, попарить мои старые кости.

Красимил, всё ещё держась за бок, только махнул рукой:

— Да уж... Дрова... Сейчас, бабка, сейчас... — и, вздохнув, пошёл обратно, на этот раз с опаской оглядываясь на каждый пень. Но Лесовик, видать, решил больше его не трогать, потому поленья собрал он без труда. Отнёс их к старой баньке и вернулся к избе.

— А теперь воды наноси, — приказала Ядвига.

— Ага, чтоб меня Водяной в колодце утопил? — обернулся на бабку, буркнул внук. — Решила Маре меня не живым, так мёртвым отдать?

— Что тебе будется-то? Распричитался. Ведро бери вон, а не то не видать тебе ступы, — отрезала старуха и захлопнула ставни, давая понять, что разговор окончен.

Мужчина подхватил ведро и осторожно, считай бочком, подошёл к колодцу. Подобрал небольшой камушек. Кинул издали. Где-то внизу тихо булькнула вода, и всё стихло. Никто из колодца не выскочил, на него не набросился. Но Красимил знал, что нечисть коварна, а потому взял камень побольше. Повторил действие. Снова тихий далёкий всплеск и тишина. Лишь после четвёртого камня он решился опустить ведро и набрать воды. Вытянул обратно, отнёс в баню. Долго ходил он туда и обратно. Котёл для воды у бабки был просто огромный. Вместит почти тридцать вёдер. Закончив таскать, присел на завалинке.

Ставни тут же со стуком распахнулись, и в окне показалась тёмная когтистая рука. Протянула ему чашу с квасом.

— Попей, что ли, упарился небось. Духота-то какая стоит, гроза небось будет, — Ядвига показалась и сама. — Перун разгуляется сегодня к вечеру. Колени ноют. Завсегда так к дождю, — пожаловалась она, глядя, как жадно хлебает прохладный напиток внук. — Сходи, что ли, веников наломай, попариться хочу. Косточки старые размягчить, — отдала новый приказ и скрылась в полумраке избы.

Красимил сплюнул, поднялся и отправился в рощу наломать бабке молодых берёзовых веток. Кости старая попарить решила, ну-ну, его загонять она решила. Притащив гору ветвей, навязал веники и отправился баню топить. Только под котлом огонь развёл, дверь открыл, чтоб дым выпустить, как вдруг из-за печи донёсся ворчливый голос.

— Кхе-кхе, надымил-то, надымил, — голос прокашлялся. — Тебя баню топить, что ли, не учили?

Из-за печи вышел небольшого росточка банник. Его фигура была коренастой, а борода — длинной и седой, прикрывала всё тело заместо одежки. Лицо его было морщинистым, но глаза блестели. В руках он держал небольшой веник, которым то и дело отмахивался от дыма, словно это были назойливые мухи.

— Ну-ка подвинься, — буркнул банник, подходя ближе. — Вижу, ты тут хозяйничать вздумал, а толку — ноль. Дым пустил, как будто баню поджечь собрался!

Мужчина, не зная, что и ответить, только попятился назад, уступая дорогу. Банник, не обращая на него внимания, ловко подправил дрова в печи, разложил их так, чтобы пламя стало ровным, а дым устремился вверх, к отверстию в крыше.

— Вот так, смотри и учись, — проворчал он, обернувшись к Красимилу. — Баня — это святое место, а не костёр в поле. Тут всё по правилам делать надо, а то я тебе такое устрою...

«Да что ж они все тут такие злобные-то? — подумалось колдуну. — Под стать бабке! Та тоже то и дело ворчит».

Но, наученный уже опытом с лесовичком, Красимил только кивнул, чего почём зря с нечистью спорить. Банник, удовлетворённый своей работой, кивнул в ответ и, прежде чем исчезнуть за печью, добавил:

— И веники не забудь замочить, а то сухими париться — только кожу драть.

Вечером, после бани, довольная и даже слегка румяная бабка прихлёбывала отвар из брусники, рассевшись на лавке.

— Уважил старую, так и быть, помогу и я тебе, — миролюбиво проговорила она. — Дам ступу свою. Но... Только в один конец. Обратно как хочешь, так и добирайся.

— Да мне туда только, бабушка, обратно мне и не надо. Я там в Подлунный мир ход знаю где, через него уйду, — кивнул довольный собой Красимил.

Самое главное он сделал, старуха согласна ему помочь. А как обратно, то дело нехитрое, главное, чтобы Мара их не сцапала, мир Подлунный — её владения. Но о том решил думать после.

— Завтра, что ли, и пойдёшь? — сербая почти беззубым ртом уточнила Ядвига и подвинула к внуку миску с пирогами. — Жри давай, худой вон какой стал, — она хоть, конечно, и ведьма великая, но наперво бабка евойная, как не покормить-то.

Красимил, уже засунувший в рот пирог с клюквой, кивнул и принялся жевать. Кислая начинка с мёдом была вкусной, и он надолго замолчал.

Утром, едва открыв глаза, он принялся тормошить Ядвигу, мол, давай ступу, пора мне. Та для вида поворчала, а потом поманила его костлявым узловатым пальцем за собой. Мужчина только того и ждал. Подскочив, ловко натянул сапоги из тонкой кожи и бросился следом. Во дворе старуха отворила скрипнувшую дверь сарая и указала рукой на стоящую там ступу. А посмотреть было на что.

Ступа была впечатляющей. Её основание покоилось на четырёх мощных ножках из мощных корней. Корни были причудливо изогнуты и обросли густым темно-зелёным мхом. Сама ступа была выдолблена из цельного куска древесины, тёмной и блестящей, будто отполированной чьими-то огромными ручищами. По её краям шли резные узоры — переплетающиеся ветви, листья и странные символы, которые, казалось, светились тусклым светом, если присмотреться. Внутри ступы лежало помело — длинное, тяжёлое, с рукоятью, обмотанной полосками кожи. На его конце были вырезаны загадочные руны, слухи говорили, что именно им бабка и подгоняет свою дивную колесницу.

Красимил замер, впечатлённый. Он знал, что ступа Бабы Яги — вещь непростая, но увидеть её вблизи было совсем другим делом.

— Ну что, — хрипло проговорила Ядвига, — нравится? Только смотри, обращайся с ней аккуратно, а то она у меня характерная.

Красимил кивнул, не отрывая глаз от ступы. Он уже представлял, как побежит в ней по лесам и полям, оставляя позади все свои заботы.

Подошёл ближе, провёл рукой по краю и…

Вдруг отлетел в сторону, отброшенный ударом одной из ног. Ступа, будто норовистая лошадь, взбрыкнула и снова опустилась.

За спиной колдуна тихо тряслась от смеха Ядвига.

— А я говорила, она у меня с норовом, — давясь от хохота, проговорила она. — Усмиришь коль, езжай. Я не против.

С теми словами она вышла из сарая и захромала к избе. Что ж её тогда медведь-то не сожрал, злобно подумал Красимил, глядя, как подволакивает ногу старуха. Много лет назад, ещё молодой девкой, её чуть не погубил колдун-оборотень, с тех пор-то и служит она Маре, у которой выплакала свою жизнь.

Злобно сплюнув, он вновь пошёл к ступе. И снова получил добротный пинок прямо в живот. Едва не задохнувшись, отлетел к стене, от чего на него с верхних балок посыпалась пыль и труха.

Красимил, откашлявшись и вытирая пыль с лица, смотрел на ступу с неким уважением и долей раздражения.

— Ну и характер у тебя, матушка, — пробормотал он, осторожно подбираясь к ней сбоку, как будто к дикому зверю.

Ступа стояла неподвижно, словно выжидая. Мужчина заметил, что едва он подходит, как та будто напрягается. Он задумался: «Может, нужно как-то задобрить её? Или, может, произнести заклинание какое? Но Ядвига ничего такого не упомянула».

— Ладно, — прошептал он, — давай договоримся? Ты меня до острова доставишь, а я тебе… — он запнулся, не зная, что может предложить куску дерева. — Ну, скажем, новую кожу на помело натяну…

Ступа, казалось, задумалась. Замерла, корешками переступила. Красимил решил, что это знак согласия. Осторожно, почти не дыша, он подошёл ближе и протянул руку к краю. На этот раз ступа не сопротивлялась.

— Вот так-то лучше, — облегчённо выдохнул он, ухватившись за край.

Но едва он попытался перепрыгнуть через кромку, как она вдруг ожила, резко дёрнулась и понесла его из сарая, сметая всё на своём пути. Колдун, едва удержавшись, закричал:

— Эй, стой! Куда ты?!

Ступа выскочила из сарая, разогналась и, описав несколько кругов вокруг избы, резко рванула вперёд, увлекая за собой Красимила. Он, вцепившись в кромку, так что пальцы побелели, летел за ней, крича от страха.

Старуха, стоя на крыльце, смотрела на это и покачивала головой:

— Ну что, внучек, нравится? Только смотри, не отпускай, а то затопчет!

Ступа, словно в ответ на её слова, сделала резкий вираж, и колдун не удержался, улетел в кусты. Подскочил и, когда та проносилась мимо, снова ухватился за неё, да промахнулся, за корень уцепился.

Прижавшись как можно плотнее, начал кричать, свист ветра перекрикивая:

— Ну, матушка, стой, а? Я тебе обещаю, что буду обращаться с тобой бережно. И… и если что, я тебе смолы принесу, или… или чего ещё захочешь!

Ступа, казалось, прислушалась. Её бег замедлился. Красимил, ободрённый этим, продолжил:

— Вот видишь, мы можем быть друзьями. Ты мне — остров, а я тебе — уход и заботу.

Руны на ступе засветились мягким светом, и она, сделав последний круг, плавно остановилась рядом с избой Ядвиги.

Мужчина, разжав наконец дрожащие руки, посмотрел на ступу с уважением.

— Ну что, договорились? — спросил он, поглаживая её край.

Ступа переступила вновь корешками и будто присела.

Ядвига, наблюдая за этим, ухмыльнулась:

— Ну что ж, внучёк, смог обуздать ты Лешего.

— Кого?! — с ужасом глянув на ступу, переспросил тот.

— Лешего, — повторила бабка. — Помирал он, вот Мара и придумала из него ступу мне изготовить, внутрях у него всё трухой стало. А так теперь и у меня самоходная ступа имеется, и он жив. Пошли уже обедать, чего застыл будто истукан?! — поманила она ошалевшего от вестей внука.

Тот ещё раз посмотрел в сторону деревяшки, покачал головой. «Надо же, на самом Лешем катался», — подумал он и пошёл вслед за бабкой.