Летавица

Елизар, хотевший поговорить с Вилой, обиженно сидел на борту драккара, подперев голову рукой. Мысли его крутились вокруг северянина и его поступка. Он спрыгнул на палубу, покружил немного и сел обратно.

«Да что он о себе возомнил? — поведение Эгиля его злило, тот не подпускал его к ведьме. — Ну ничего, Светозар вернётся, он ему покажет!».

Мстительные мысли рисовали страшные кары для северянина: он представил, как подвесит Эгиля на его же корабле и оставит на растерзание воронам, как сожжёт его драккар и как вырежет всех его людей. Князь, конечно же, одобрит, никому не дозволено его воеводу оскорблять.

Воевода усмехнулся в пышные усы и тут услышал тихий крик, зов о помощи. Кричала девушка. Звук доносился с берега. Он осмотрелся: варяги вповалку спали на палубе, и лишь двое часовых стояли на носу. Спрыгнул в воду и бросился к берегу.

Там, ломая кусты, будто медведь, он кинулся на зов. Выбежал на поляну и увидел девушку красоты такой, что никакая ведьма ему стала не нужна.

Пшеничные волосы волной падали до поясницы, огромные светлые глаза, полные слёз, губы, мелко дрожащие от испуга, но так и манящие. Высокая грудь, что тяжело вздымалась...

Улыбка тронула губы Елизара, он шагнул к протянувшей к нему руки девице, будто толкнул к ней кто, и тут свет в его глазах померк.

Прошка, разобидевшись на воеводу, решил по бережку походить. Вдруг мимо него тенью мелькнула летавица. Домовой рванул вслед и выскочил из кустов.

Перед ним стояла летавица, притворившаяся девицей в беде. Она заманивала к себе Елизара, который, как дурак, улыбался и шёл к ней.

Подхватив первое попавшееся полено, Домовой огрел им воеводу по голове. Елизар упал, как подкошенный.

Летавица тут же скинула морок и предстала в своём истинном обличье. Она скалилась, тянула когтистые руки и рычала:

— Зачем ты мне мешать пришёл? Не твой хозяин, так с чего в защиту кинулся?

— А зачем нам на ладье тобой одержимый? — в свою очередь спросил Прошка. — Чего задумала, а ну говори?! А не то…

— Что не то? Вы в дому сильны, а на земле от вас толку немного, — рассмеялась бесовка.

— Плохо ты домовых знаешь, бесовская душонка, — Проша перехватил свою дубину поудобнее. — Мы и на земле можем за себя постоять.

— Не лезь, куда не звали, — начала злиться летавка.

— А ежели звали?

И вдруг будто рука схватила бесовицу и утащила в чёрную дыру. Домовой покачал головой. Не обошлось тут без тёмных богов, их рука то и дело. Но зачем им воевода — непонятно.

Повернулся и пошёл обратно, Эгиля звать. Сам-то он Елизара на драккар не затащит. Но первым Свена увидал, тому и рассказал, что видел. Варяг почесал бороду и отправился на берег. А вскоре приволок на плече воеводу.

— Хорошо ты его приголубил, — рассмеялся он, поглядывая на Прошку с уважением. — Мал ты, гутгин, но силён, — хотел было хлопнуть по плечу, но вместо того просто руку протянул.

Домовой даже грудь важно выкатил: сам северянин силу его признал. Пожал протянутую ладонь, больше похожую на лапу медведя, и тоже рассмеялся.

— Я и не так могу, когда злой, — считай, как берсерк ваш!

— Берсерк, — поправил его Свен и мотнул головой, подмигивая. — А эль также силён хлебать?

Прошка радостно закивал: хлебать медовуху он был мастак. Северянин тут же свалил воеводу кулем на палубу, вытащил из-под лавки меха с элементами и, пошарив там же, достал две деревянные кружки. Разлив, он протянул одну домовому.

На шум поднялся Эгиль.

— Чего не спите? — он потёр сонные глаза.

В два голоса Прошка и Свен начали рассказ. По мере их повествования лицо ярла мрачнело. Ещё этого им не хватало. Надо было что-то делать. Решили разбудить ведьму. Той всяко виднее, как с нечистью бороться.

Вильфрида выползла из-под полога и уставилась на них непонимающим взглядом. Рассказ повторили. Теперь и Вила стояла мрачнее тучи.

— Чернобог-то, больше некому. Он летавками да бесами правит, — наконец заговорила девушка.

— А делать-то что? — спросили три мужских голоса.

— Следить лучше, ну и знаки обережные на бортах нарисуем. С кораблей не сходить, — решила она, — покуда остров не сыщем. Иного выхода я не вижу.

На том и порешили. Вильфрида отправилась досыпать, мужчины тоже, нечего пьянствовать, когда такое творится, решил Эгиль.

Прошка такому решению был не шибко рад, но понимал, мера-то необходимая. Забравшись под бок ведьмы, он лёг и уставился на натянутую ткань. «Вот же паскудная бесовка, решила с ним потягаться. Но почему её обратно утащили? Неужто его спужался сам владыка Пекла?» — мысли текли нестройными рядами, и вскоре домовой уснул.

Ночь прошла тихо, лишь наутро раскричался Елизар, что его кто-то по голове приголубил. Карами от Светозара грозил северянам. Те лишь посмеивались над ним, а вскоре и ведьма на шум вышла.

— Чего разорался? Тебя, между прочим, от летавицы спасли. Там бы в кустах и издох, ей всю силу отдав свою! — грозно сверкнув очами, произнесла Вильфрида. — Сколько же в тебе чёрного, Елизар, что бесовка к тебе подобраться сумела? Смотри, чтоб твою голову князь не снял. А уж потом другим тем грози!

Вскоре прибыл наместник, которого Елизар оставил за городищем следить. Это был немолодой уже мужчина, с седыми волосами и бородой. Он был одет в простую рубаху и штаны, а на поясе у него висел меч.

Наместник поклонился Эгилю, стоявшему на берегу, и сказал:

— Доброго здоровья, ярл! — сразу отметив, кто перед ним, начал мужчина. — Я слышал, что вы прибыли с княжеским воеводой и невестой князя Светозара. Добро пожаловать в Любич. Меня зовут Власом, — представился он.

— Благодарю тебя, наместник, за то, что встретил нас лично. Я Эгиль Ульв, сын Одда Рауда, конунг Тронхейма, — ответил северянин и добавил. — Мы прибыли с миром.

— Я рад это слышать, — сказал Влас. — Прошу вас, следуйте за мной. Я отведу вас в терем, баню уже готовят. Отдохнёте с дороги, а потом и о делах говорить станем, — проявил он радушие.

Проведя гостей к терему по узким улочкам города, привёл он их к терему, где жил с семьёй. Там наместник усадил гостей за стол и приказал девкам принести еду и питьё.

— Расскажите мне, что привело вас в Любич, — попросил он.

Эгиль рассказал наместнику о том, что произошло с ними в пути. О том, как, спасая земли, пропал князь, да о желании ведьмы побывать в доме, где родилась. Наместник слушал внимательно, а когда Эгиль закончил, сказал:

— Что ж, к дому девушку проводят уже завтра, пусть осмотрится. Мать её давно померла, но могилка имеется, — показывал он хорошую осведомлённость в делах града. — Припасами в дорогу поможем, ежели надобно, хотя и у самих немного.

— Благодарю тебя за гостеприимство, — сказал северянин. — Мы пробудем в Любиче несколько дней, ежели ты не против, а затем отправимся дальше. Припасы у нас имеются, а ты, Влас, лучше горожан корми.

— Оставайтесь, на сколько требуется, нам в тягость не будет, — заверил их наместник. — Я распоряжусь, чтобы вам выделили лучшие покои, а пока предлагаю попариться и потом попировать.

После бани и пира все разошлись по отведённым им покоям. Хирд Эгиля расположили в дружинной избе.

Эгиль, идя наверх, смотрел на поднимающуюся перед ним Вильфриду. Уставшая, она между тем с нетерпением ждала утра, о чём не раз упомянула на пиру. Ему было интересно и самому, что же она сможет узнать, побыв в доме родичей.

В светлице ведьма упала на постель, застеленную шкурой медведя, и достала из мешочка чура. Тёмные глаза так и манили.

— Кто ж ты таков? — спросила она у него, будто ожидая услышать ответ. Но, само собой, чур ей ничего не ответил. Она сжала фигурку и улеглась. Закрыла глаза и погрузилась в сон.

«Всё тот же мужчина шёл по тропе средь высоких елей. Лицо, сокрытое под капюшоном, не было видно. Бушевала страшная гроза, но, казалось, ему всё нипочем. Вновь она вошла за ним в терем. Но в этот раз он не стал садиться в кресло, спустился вниз по деревянным ступеням. Под теремом было ещё одно помещение. На стенах висели травы в пучках, лежали кости животных. А по одной стене тянулись ряды решётчатых дверей. За ними была темнота. И лишь за одной Вила увидела девушку. Бледная, та цеплялась за прутья и молила о пощаде. Но мужчина её не слушал.

На миг Вильфрида отвлеклась, ей захотелось рассмотреть девушку.

Её длинные чёрные волосы были растрёпаны, а огромные заплаканные глаза наполнены ужасом и страданием. Девушка цеплялась за прутья двери и умоляла о пощаде, её голос был уж слаб и хрипел, как будто она долго кричала.

Вила не смогла видеть лица, потому что то было скрыто за прутьями. Но зато она видела её глаза, и в них читался такой ужас, что у ведьмы мурашки побежали по коже.

А предок стоял и смотрел в тёмное зеркало, невесть откуда взявшееся на стене. И тут вновь послышался стук в дверь. Мужчина начал поворачиваться…»

В этот момент Вила проснулась раньше, чем успела увидеть его лицо. Она лежала на кровати в своей светлице. Гроза и впрямь бушевала за окном, и раскаты грома эхом отдавались в её ушах. Ведьма села на кровати и обхватила голову руками.

Она всё думала, кто же он такой и почему ей никак не удаётся разглядеть его лицо. А главное — зачем он удерживает ту девушку? Но, может, она жрица Мары или ещё какого тёмного бога? Вопросов было гораздо больше, чем ответов, которые ведьма могла найти или придумать.

Решив, что всё станет понятнее утром, Вильфрида легла обратно и вскоре уснула.

Разбудил её домовой. Он нервно дёргал её за рукав нижней рубахи и бормотал:

— Вилька!!! Тама Елизар воду мутит. Наместнику шепчет, мол, хочет Эгиль князя свергнуть.

Ведьма подхватилась, быстро натянула на себя одежду и спустилась вниз. В трапезной и впрямь уже обосновался воевода и что-то горячо шептал Власу.

— Доброго здоровья! — громко произнесла Вила.

Елизар аж вздрогнул от её голоса, что не укрылось от глаз наместника. Он прищурился, но промолчал.

— С утра уже на ногах? — продолжила ведьма и присела на лавку, наливая простокваши из высокого узкого кувшина.

— Та вот, кумекаем с Власом, как князя спасать, — начал воевода.

— А что кумекать? Ты или он, — она кивнула в сторону наместника, — в Пекло пройти способны? Али, где Буян лежит, знает кто из вас?

Мужчины молчали.

— Вот то-то же! — отпивая, проговорила Вильфрида. — Без Эгиля нам никак. Не мути воду, воевода! Или же ты хочешь, чтобы князь твой сгинул у Чернобога? — прищурила она свои пожелтевшие глаза.

— Да что ты такое мелешь?! — замахал тот руками.

— Тогда думай, что делаешь. Совсем уже ополоумел, я смотрю. Что корень в штанах сдержать не можешь, к невесте князя лезешь, что язык!

Наместник усмехнулся в бороду. Хороша девка, как ловко место указала воеводе. Ещё не княгиня, а уже смогла себя выше поставить. Ладную нашёл Светозар невесту. Эта хорошо с ним править станет. Но вновь промолчал, лишь хитро поглядывал из-под густых бровей.

Вила позавтракала и собралась в дом родичей. Выйдя на улицу, она зажмурилась от слишком яркого, после тёмного терема, света. Пахло травой и нагретой солнцем землёй. Глубоко вздохнув, она дождалась провожатого и пошла за ним по узким улочкам Любича.

Разглядывала избы, горожан, спешивших по своим делам. Вились дорожки, вымощенные булыжником. По обеим сторонам теснились деревянные дома с резными наличниками и крылечками. Окна были украшены яркими расписными ставнями.

По улицам шли горожане, занятые своими повседневными делами. Женщины несли на коромыслах воду из колодца, мужчины отправлялись в мастерские, дети играли на улице. Горожане дружелюбно улыбались Виле и здоровались с ней — знали, кто такая. Она чувствовала себя так, словно вернулась домой после долгого путешествия.

Ей казалось, что всё это она уже не раз видела, но того просто не могло быть. Но и сама ведьма невольно начала улыбаться людям.

Вскоре провожатый остановился и указал рукой на дом.

— Пришли, — рыжеватый паренёк, видимо, мать его с варягом где-то полежала, указал на избу.

Та была сложена из крепких когда-то брёвен, но от времени и непогоды обветшала да почернела. Крыша, считай, провалилась, а стены были покрыты трещинами и поросли мхом. Видно было, что давно нет тут руки хозяйской. Вокруг неё рос бурьян, а сад позади избы зарос дикими травами. Там же стояли пустые, разбитые улики, из которых давно улетели пчёлы.

Внутри изба была тёмной, грязной. Тут и там висела паутина, седыми прядями свешиваясь с потолочных балок. Сквозь дыры в крыше пробивались лучи света, освещая и тенета, и грязные стены. Утоптанный земляной пол уже порос травой, а лавки и стол почти совсем развалились.

В дальнем углу стояла печь, которую давно не топили. Даже признаков домового уже не было видно, видать, сгинул вместе с домом. В избе было несколько окон, пузыри, что раньше затягивали их, теперь висели рваными лохмотьями. Вила откашлялась от пыли и огляделась. Ей было трудно поверить, что её родичи жили в таком месте.

Она прошла вглубь избы и остановилась у окна.

Сквозь щели в брёвнах она увидела заросший сад и пустые ульи. Ей стало грустно и одиноко. Она чувствовала себя так, словно потерялась в чужом мире. И как тут что можно сыскать, нет же ничего, хорошо хоть чур уцелел.

Она уже было собралась уходить, как вдруг взгляд её зацепился за полочку, упавшую возле печи. На таких обычно и стояли родовые чуры. Она прошла к ней и подняла несколько фигурок. Те выглядели совсем иначе, чем тот, что принёс ей Беловид.

Чёрные, закопчённые от времени, очень грубо вырезанные чуры лежали в её руке. «Странно, почему ухаживали лишь за одной?» — подумалось ей.

Да и разница в качестве и искусстве резьбы была очевидна. Разные руки резали эти фигурки. Но, может быть, та, что у неё, просто новая, кто знает.

Она сунула и свою находку в мешочек на поясе и поспешила на улицу. Решила, что расспросит Власа о том, кем были её мать и отец.

Наместника она нашла в тереме, он сидел за столом и обедал. На её просьбу рассказать о матери радостно согласился. Поговорить он явно любил.

— А что тут расскажешь, — начал Влас, жуя ножку зайца. — Мать твоя красавица была, как ты совсем. Многие парни за ней в городе бегали, но выбрала она кузнеца. Хорош он был собой, румяный, широкоплечий, да и дела своего мастер великий. Жили хорошо. Поперву.

На этих словах он помрачнел, будто что нехорошее вспомнилось. Обтёр усы широкой ладонью и дальше начал говорить:

— А потом в городе пришлый появился. Красавец. Не из наших. Весь чернявый. Но и не хазар, аль ромей. Кто он таков, так и не вызнали. Вот он-то и повадился к матушке твоей заглядывать.

Вильфрида задумалась. И она сама чернявая, уж не он ли её истинный отец, этот самый пришлый мужик? Но решила дослушать, что расскажет Влас.

— А потом ты народилась. И запил батька твой. Бажан так-то мужик смирный был, а тут как с привязи сорвался. Бить стал Любавку, да так, что та чёрная потом неделями ходила. А как-то раз совсем осерчал, она тебя схватила и сбежала. А обратно вернулась уже одна и совсем без разума.

Девушка вздохнула, куда пропала она тогда, ей уже Тишка то рассказал.

— Только и кричала, тебя искала всё. А Бажан вскоре сгинул. Она ль его, аль сам где, того не ведаю. А люди всякое говорили. Кто ж теперь правды сыщет.

— А пришлый тот? — спросила Вильфрида.

— А того след простыл ещё до того, как ты родилась. Он тут с месяц всего побыл. Много девок да баб перетаскал. Ходили потом мужьями битые тоже. Но вот дитяток никто не понёс.

«Кроме матери…» — подумала ведьма.

— Такая вот история, девка. А что в ней как, кто ж то доподлинно знает, — закончил наместник.

Поблагодарила Вила его и пошла к себе. Там она вновь вытащила фигурки Чуров и принялась сравнивать. Видать, и правда мать не от кузнеца понесла. Вон и черты лица у этого Чура совсем иные. Видать, оставил на память его, что ли. Только зачем? Про то, что понесла она, он тогда и знать не мог ещё.

Снова вопросов стало только больше. Она поглаживала пальцем лицо чура и думала над словами наместника.

По ним выходило, что она вовсе не дочь кузнеца. А чья тогда? Ей очень хотелось то узнать. Вот только как? Своими сомнениями она поделилась с Прошкой. Тот задумался, осмотрел чура и только хотел что-то сказать, как в дверь постучали. На пороге стоял северянин.

— Завтра в путь, — коротко бросил он. — Нойд сказал, потом ветра будут, плыть станет тяжелее.