Глава 14 Ненастье

Подперев одной рукой голову, зажав в другой надкусанное яблоко, Алена вчитывалась в малопонятные знаки. Если бы кто-то еще полгода назад сказал, что ей придется заново учиться читать и писать, девушка подняла бы его на смех. В тот момент она и не подозревала, как сильно изменится ее жизнь. Родные люди окажутся так далеко, что о встрече с ними придется только мечтать. Все развлечения сведутся к вечерним посиделкам и изучению грамоты.

Можно было бы обойтись без этого, но что делать долгими зимними вечерами, ожидая пробуждения лешего? В село каждый день ходить не будешь: у Зари и без того достаточно дел, чтобы развлекать ее, а с другими девушками Алена не была близка. Она и так была многим обязана подруге, а теперь еще и за верхнюю одежду. Свитка[1], что оказалась мала хозяйке, пришлась впору невысокой худенькой девушке. Плотно облегала тело, спускаясь до колен. Кожаные сапожки, которые подарила ей бабушка, были совсем новыми, как и платок, который ей вместе с Егором передала тетя Матрена. Было ли это так или парень нашел повод, чтобы встретиться, оставалось только догадываться. Он лишь загадочно улыбался. Принес, сказал, что мать обидится, если Алена не возьмет подарок, и ушел.

Девушка вынырнула из воспоминаний, надкусила с другой стороны яблоко и продолжила вглядываться в непривычные буквы. На том, чтобы изучать грамоту, тоже настояла Заря. Принесла учебник, взяв обещание, что получит его обратно, когда придет время учить Мала, и несколько листов плотной желтоватой бумаги. Вместо ручки предложила использовать кусочки древесного угля, поскольку писать пером Алене показалось еще сложнее. Объяснила, как читается та или иная буква.

Егор тоже не остался в стороне, став невольным свидетелем того, как Алена пыталась разобраться в особенностях алфавита. Не высмеял неграмотность девушки, а предложил помощь. С тех пор приезжал раз в неделю. Перекинувшись несколькими словами с Найденой, садился рядом с ее внучкой и учил как ребенка читать и писать.

…Ветер за окном все усиливался, раненым зверем завывал в трубе. Дождь сменился мокрым снегом. Резко стемнело.

Алена плотнее закуталась в кофту-душегрею и вновь погрузилась в таинственный мир витиеватых букв, отдаленно напоминавших санскрит[2].

Резкий стук в дверь напугал, заставив сердце биться быстрее, набатом отозвался в душе. Может, ветка, падая, ударила в окно? Надо бы закрыть снаружи ставнями, пока не выбило слюду[3], и без того не жарко.

Стук повторился вновь, заставив девушку оставить порядком надоевшее занятие и выйти в сени.

– Кто там? – спросила она.

– Открой, Отцом Небом и Матерью Землей заклинаю.

Ритуальные слова могли произнести только люди. Нечистые духи боялись поминать богов. Значит, о помощи просил человек. Так и есть. Стоило только открыть дверь, как показался среднего роста мужичок Он не стал входить в дом, лишь переступил порог, поклонился.

– Жена вторые сутки родами мучается. Боюсь, помрет. Помоги.

Алена опешила, отступила на шаг назад и едва не столкнулась с Найденой.

– Явился? – неприветливо спросила та. – Говорила вам со Светлой, что троих хватит, а вы четвертого заделали.

– Пятого, – пробормотал мужик, понурив голову. – Детей боги дают. Разве можно иначе?

– Можно думать головой, а не…, – не стала продолжать травница, бросив взгляд на внучку. – Сколько раз говорила! Сколько предостерегала!

– Так мы это…

Найдена больше не слушала его. Быстро оделась, одновременно объясняя, что ей нужно. Взяла корзину с крышкой, в которую ее ученица сложила все необходимое и поспешила следом за гостем.

– Бабушка, не ходи, – попросила Алена. Жаль было бедную роженицу, но еще сильнее Найдену. – Хотя бы возьми меня с собой.

– Вот еще! Девка, не баба. Такого насмотришься, что ни замуж не пойдешь, ни рожать не захочешь. Запрись изнутри и сиди дома. Если что, Кузю зови. Он в обиду не даст.

Мелькнула серая свитка. Тревожно заржала лошадь. Ветер швырнул в открытую дверь пригоршню колючего снега. Алена осталась одна. Опустила деревянный засов. Вернулась в комнату. Зажгла свечу. Поставила на стол рядом с открытой книгой. Попыталась отвлечься. Буквы расплывались перед глазами, не желая складываться в слова. Смысл написанного ускользал. Мысли путались.

Алена не заметила, как задремала, но сон, поверхностный, тревожный, не принес ей облегчения. Только разболелась голова и затекли мышцы.

Девушка встала, потянулась до хруста в костях, умылась прохладной водой. Закрыла задвижки[4], хотя это уже не имело смысла: ветер выдул все тепло из печи. Ох, и попадет ей от Найдены за то, что не досмотрела.

Алена принесла дров, выгребла уже остывшие угольки вперемешку с золой и заново затопила печь.

– Плохая примета, – пробурчал Кузя. – Огонь не должен гаснуть.

– Знаю, но что теперь? Не думай о плохом, оно и не случится, – ответила девушка. – Сам-то где был? Почему не присмотрел за домом?

– Сам, сам! Что без меня будешь делать? – нахмурил брови домовой. – Найдену ходил встречать. Снегу намело, ничего не видать.

Алена старалась не подавать виду, но беспокоилась о бабушке не меньше Кузьмы. Тот, хоть и был духом, не мог далеко отойти от дома, а она не знала, в каком направлении искать.

На улице уже рассвело, метель успокоилась, а травница все не возвращалась. Наконец, когда ее внучка уже была готова сорваться на поиски, дверь отворилась. Найдена неловко перешагнула через порог, споткнулась, едва не упала. Опершись о стену, кое-как разулась, скинула припорошенную снегом свитку. Шаркая ногами, подошла к кровати.

– Не трогай меня. Устала я, отлежусь немного, – попросила пожилая женщина.

Не переодевшись, рухнула на постель, отвернулась к стене. Алена не стала ни о чем спрашивать. Укрыла бабушку теплым лоскутным одеялом и занялась делами. То и дело поглядывала в сторону Найдены, ставшей внезапно такой хрупкой и беззащитной.

Главное, что она дома, вернулась, успокаивала себя девушка. Остальное наладится.

***

Найдена третьи сутки не вставала с постели. Ничего не ела, с трудом пила приготовленный внучкой чай. От сухого, надсадного кашля, казалось, разорвется грудь. Травы не принесли облегчения, как и теплое козье молоко, за которым Алена специально ходила в село. Коз держали немногие, но на выручку вновь пришел Егор: сходил к знакомым, попросил помочь, а после на санях довез девушку до леса. Дальше проехать не смог, но ей и этого было достаточно. Простившись с парнем, она поспешила домой.

Найдену мучили то приступы кашля, то крупная дрожь сотрясала тело. Старушка куталась в одеяло, но никак не могла согреться. Бредила, все просила кого-то об отсрочке. Забывшись неглубоким сном, то и дело вздрагивала, стонала и просыпалась. Только к концу недели пришла в себя и попросила воды. Алена заварила ягод земляники, немного остудила, добавила мед. Придерживая большую глиняную кружку, настояла на том, чтобы бабушка выпила как можно больше. После села рядом, так и не отпустив ее руки.

– Как же ты меня напугала! – призналась девушки. – Больше никуда тебя одну не отпущу. О других думаешь, а себя не бережешь.

– Вот еще! – привычно возмутилась старуха, слабо улыбнувшись. – Мала еще, чтобы учить старших. Да и пожила я уже на свете, немолода…

– Скажи еще, что смерти не боишься.

– Помирать всегда страшно, – согласилась Найдена, сжав руку внучки. – Хоть в двадцать лет, хоть в девяносто. Не верь тому, кто скажет, что это не так. Как бы плохо ни было, в душе человека всегда живет надежда, только кто-то постоянно видит ее свет, а кому-то эта истина открывается только при смерти. Вот тогда-то и начинаешь жалеть обо всем, что не сказал или сказал в сердцах, обо всех нанесенных обидах и признаниях, которые так и не были произнесены.

Травница замолчала, тяжело дышала. Воздух с хрипами вырывался из груди. Короткая речь, казалось, совсем лишила ее сил. Алена, обхватив ее запястье, считала пульс. Один, два, три, четыре. Кровь медленно, словно нехотя, струилась по венам.

– Слышишь ли? – спросила Найдена.

Девушка слышала, но не голос растений, а песню крови. Она стучала осенним дождем по крыше и откосам, но с каждым мгновением становилась все тише.

Алена проглотила вставшие комом в горле слова. Одинокая слеза сбежала по ее щеке, упала на сухую, горячую ладонь травницы. Женщина наклонилась к внучке, поцеловала в макушку. Прижав девушку к груди, гладила по волосам, успокаивала:

– Ну, что ты болото в доме развела? Погоди меня хоронить-то, а помру, не реви. Слезы живых по мертвым, ежели собрать их в ведра да повесть на коромысло[5], тяжестью своей тянут душу, мешают ей попасть по Звездному мосту в светлый Ирий. Ну, что ты?

Если раньше Алена еще пыталась сдерживаться, то услышав слова травницы, потеряла последнюю надежду. Обняла бабушку, заплакала. Та еще какое-то время утешала ее, а потом сказала:

– Довольно! Не маленькая поди, реветь по пустякам, невеста. Что Егор-то твой, молчит, не зовет под венец?

– С чего вдруг? Ходит в гости и только, – ответила девушка, устыдившись своей слабости. Ей бы поддержать больную, а она только расстраивает. – Кто его знает, что у него на уме? Да мне и не надо. Придет весна, откроется портал в наш мир, я вернусь домой и тебя с собой заберу. Посмотришь, как мы живем. Я тебе мамины фотографии покажу. Это такие портреты людей, сама увидишь.

– Хорошо, – неожиданно быстро согласилась Найдена, – но ежели что не так пойдет, обещай мне долго не тосковать и людей не чураться. Чай, не дикий зверь, чтобы в одиночестве жить. Волк и тот себе пару ищет, а ты человек да не простой, а с даром. Вот и неси этот свет людям.

– Обещаю, – не стала упорствовать девушка. – И не говори теперь, что я старших не слушаю.

– Не девка, а хитрая лисица, разве что волос русый, а не рыжий.

Алена улыбнулась в ответ, провела рукой по заметно отросшим волосам. Не коса, конечно, но благодаря чистой ключевой воде и бабушкиным снадобьям, они стали заметно гуще. Даже цвет их изменился с серого, напоминавшего мышиную шерсть, на благородный медный.

– Я отдохну, а ты не сочти за труд, посиди рядом, расскажи мне о там, как там, в другом мире живут, о Весне расскажи.

Алена говорила до тех пор, пока бабушка не уснула. Прислушавшись к мерному дыханию Найдены, успокоилась, поверила, что все позади, что болезнь отступила. Поцеловала сухую морщинистую щеку, закрыла задвижки и тоже легла спать.

Ночью снова проснулась от громкого стука в окно. Резко встала с постели, прижала руку к груди в том месте, где пойманной птицей билось сердце, несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь выровнять дыхание.

– К добру или к худу? – спросила неведомо кого, вспомнив старинную, услышанную еще в детстве примету.

– К худу, – послышался нечеловеческий голос, от которого кожа покрылась мурашками. – К худу.

_______

[1] Свита – верхняя женская и мужская распашная одежда из домотканого сукна.

[2] Санскрит – ныне мертвый язык древней Индии со сложной грамматикой.

[3] Слюда – группа прозрачных минералов, использовавшихся в том числе вместо стекла в окнах.

[4] Задвижка – часть печи, которая предназначена для регулировки тяги в дымовой трубе во время и после окончания топки.

[5] Коромысло – деревянная дуга с насечками или выемками на концах для переноски ведер.