Глава 43 Каждому воздастся по делам его

Когда-то в детстве Алена смеялась над героем фильма, проживавшего множество раз один и тот же день. Теперь на себе ощутила, как это страшно. Она вставала с первыми лучами солнца, выгребала золу и растапливала печь, выпивала чашку травяного чая с пирогом или куском хлеба и оправлялась в село. Промывала и перевязывала раны, готовила мази и настои, лечила боли и утешала родных, обещая скорое выздоровление. Домой возвращался поздно вечером, ужинала, не чувствуя вкуса пищи, и ложилась спать, чтобы проснуться с первыми лучами солнца.

Ворожея бросалась к окну всякий раз, стоило Вихрю навострить уши, повести носом в сторону двери. Надеялась, что вот-вот мелькнет знакомый силуэт и на пороге появится Всеслав. Она обнимет его, расскажет о том, как скучала, и больше никогда не отпустит. Только пес опускал морду, пряча ее между лап, или лаял, почувствовав чужих. Селяне приходили за помощью, советом, другие просто поговорить или поддержать.

Томительное ожидание выматывало, но отсутствие новостей радовало больше, чем известие о том, что кого-то не стало. Беда, как ни странно, сплотила людей. Былые обиды забылись, споры отошли на второй план.

Этим утром на окраине села было непривычно шумно. Обычно Алена старалась избегать таких собраний, но сейчас любопытство взяло верх. К нему добавилась тревога, когда она заметила несколько воинов из отряда Тихомира.

Чуть в стороне, сбившись в кучу, стояли незнакомые девушки. Они иногда поглядывали на старосту и сотника[1], что-то обсуждавших друг с другом, на селян, но ни с кем не пытались заговорить. Даже между собой не обмолвились и словом. Такой тоской и обреченностью веяло от них, что ворожее стало страшно. Подойдя ближе, она заметила, что платья их грязные, местами порванные, на коже синяки и ссадины, в глазах пустота. Лишь одна непрестанно смотрела в небо и беззвучно шевелила губами.

– Блаженная, – прокомментировал дед Соболь. – Видал я одну такую в Турове. Безобидная девка, но будто не от мира сего.

– Что с ним?

Алена обернулась на голос. Марфа, уперев руки в бока, требовала отчета от сотника. Мужчина нехотя прервал разговор с Суром, негромко ответил, но ворожея не услышала его. Видела лишь, как покачнулась и медленно осела на мерзлую землю сестра Егора, как женщины, причитая, подхватили ее под руки, помогли встать.

– Ради этих девок что ли погиб мой Богдан? – крикнула Марфа, указав в сторону незнакомок.

– Если и были девки, то теперь все бабы, – ответил сотник, – степняки никого не пощадили.

Алена охнула, но быстро взяла себя в руки. Забыв про усталость, постоянную нехватку сна, она первая вызвалась помочь. Вслед за ней потянулись другие. Кто-то предлагал кормить бывших пленниц, другие готовы были поделиться одеждой. Одна старушка промолвила:

– Боги не дали нам с мужем деток, а двадцать лет назад и его прибрали. Я одна, изба пустая. Ежели кто из вас захочет, возьму к себе, дочерью назову, ничем не обижу.

Все как-то разом замолчали. Шутка ли, принять в семью постороннего человека? Вдруг он и не человек вовсе, а злобный дух, принявший чужое обличье? Повисла тягостная тишина. Пожилая женщина печально вздохнула, покачала головой, тяжело опершись на клюку, побрела домой.

– Бабушка, с сестренкой возьмешь?

Молоденькая девушка, ровесница Алены, вышла вперед. Девочка лет пяти крепко держала ее за руку, испуганно озираясь по сторонам. Она то и дело пряталась под полой чужого плаща, накинутого на плечи старшей сестры.

– Возьму, родненькие, возьму!

Улыбка преобразила худое, покрытое морщинами лицо. Даже выцветшие, водянистые глаза стали ярче. Старуха махнула им, подзывая к себе. Вскоре все трое шли по широкой утоптанной дороге, провожаемые десятками глаз.

Ворожея смахнула слезы с ресниц. Дождалась, пока оставшихся девушек рассадили по повозкам и отправили в город. Подошла к сотнику. Тот посетовал, что воевода отослал его.

– Дело ли? – вопрошал он. – Они там воюют, землю защищают, а я с бабами вожусь.

– Разве этим несчастным не нужна забота? Разве не их вы должны были защищать? – не сдержалась Алена. – Помогать можно по-разному.

– Кому меч держать, а кому за плугом ходить, – неожиданно поддержал ее староста. – Что с ними теперь будет?

– Разместят в гостевом доме, подлечат, а там каждая сама решит. У кого родня осталась, может, и раньше уедут. Кто ремеслу какому пойдет учиться. Не бросим.

Сотник заметно успокоился, осознав важность возложенного на него задания, даже приосанился. На вопрос ворожеи о муже не ответил, пообещал лишь, что скоро все закончится. Оседлал коня и отправился догонять своих подопечных.

***

Обещанное “скоро” все никак не наступало. Уже сошел снег, лишь в лесу еще оставались последние “островки”. Побежали веселые ручьи, размывая проселочные дороги и тропинки. Птичьи трели огласили округу. Легкокрылым птахам не было дела до людских войн, им хватало своих забот: найти пару, свить гнезда, позаботиться о будущем потомстве.

Алена, глядя на них, тоже вспомнила о себе. Не пошла в село, рассудив, что селяне без труда найдут ее, если возникнет необходимость, занялась делами. Дом не был совсем запущенным благодаря помощи верного домового, но и ему требовалось внимание. Ворожея вынесла и выбила покрывала, дорожки, лежавшие на полу, смахнула пыль и паутину, распугав пауков по углам. Протерла стекла, повесила новые занавески на окна.

– Хозяюшка, – похвалил Кузя. Устроился рядом с девушкой на лавке у дома, прикрыл желтые кошачьи глаза. – Повезло кузнецу с тобой.

– Что? – не поверила своим ушам ворожея. – Неужели и я удостоилась доброго слова?

– Не ворчи, как старушка. Медом тебя не корми, дай поспорить. Знаешь, что я прав, а все равно в свою сторону тянешь, – не остался в долгу домовой. – Изменилась ты, повзрослела. Теперь мне за тебя не страшно.

– Ты будто прощаешься? – спохватилась Алена. Усталость никуда не делась, но умиротворенность сменилась беспокойством. – Бросаешь меня?

– Вот еще! – фыркнул кот. – Ты же без меня пропадешь!

Ворожея подхватила его с лавки и крепко обняла, но домовой тонкой струйкой дыма просочился меж пальцев и исчез.

– С кем говоришь? Одна вроде?

На тропинке стояла Марфа. Она была бледнее обычного и держалась непривычно скромно, даже робко. Подошла ближе, попросила разрешения сесть рядом и долго молчала, глядя в лес.

– Беда у меня, знаешь? – наконец проговорила она и снова отвернулась. Видимо, случилось нечто настолько страшное, что девушка даже о былой неприязни забыла. – Поможешь?

– Я слышала о твоем женихе, – ответила Алена. – Прими соболезнования, только не могу помочь тебе в этом горе.

– Разве одно оно у меня? – спросила Марфа, всхлипнула. – Говорят, пришла беда, отворяй ворота. Видно, испытывает меня Бог. Сначала брат получил ранение, потом Богдана убили, а теперь…

– Что случилось?

Алена испугалась не на шутку. Потянулась к несостоявшейся золовке, взяла за руку. Кровь “сказала” ей больше, чем любые слова. Как только сразу не догадалась?

– В тягости я, – невесело усмехнулась гостья. – Видишь, как бывает? Уступила жениху до свадьбы, думала, все равно поженимся. Грех это большой, за то Господь и наказал меня.

Она отняла руку, снова вздохнула. Долго молчала. Не торопила ее и Алена. Когда-то она злилась и обижалась на Марфу, но никогда не желала испытать ей такого. Страшно потерять дорогого человека, остаться одной тогда, когда счастье было так близко. Одно утешение – ребенок от любимого. В том, что Богдан был по-настоящему дорог Марфе, никто не сомневался.

– Бабы говорят, средство есть…

– Какое?

– А то не знаешь? Чтобы позора избежать…

Глаза ворожеи распахнулись еще шире. Нет, она, конечно, что-то не так поняла, ослышалась. Не могла же набожная Марфа, соблюдавшая все посты и праздники, упрекавшая других, сказать такое. Только гостья не сводила с хозяйки внимательного взгляда. Ждала.

– Так, поможешь?

– Нет у меня такого средства! – отрезала Алена. – Если и есть какой грех, то это убийство ребенка, а родить и воспитать не позор. От любимого же…

– Много ты понимаешь! – закричала Марфа, вмиг разрушив образ смиренной страдалицы. – Сама-то и погулять успела, и замуж выйти, а меня учить станешь? Поможешь? В последний раз спрашиваю!

– Нет! Радуйся, что тебе хоть дитя останется. Любомира и отца, и мужа потеряла…

– Вот, значит, как? Из зависти, да? Сама-то сколько времени замужем, а детей все нет. Может, и не будет? Егор по тебе убивается, а ты так, пустоцвет, а не женщина.

Алена прислонилась спиной к нагретой стене дома. Глубоко вздохнула, чтобы не наговорить гадостей в ответ. Если бы кто-то знал, насколько целомудренной оказалась ее супружеская жизнь, то не стал бы удивляться отсутствию детей, но объясняться не стала. Молча махнула рукой, указав гостье направление, и снова прикрыла глаза. Слышала лишь, как Марфа недовольно бурчала, представила, что ее окружает высокая стена, от которой отскакивают все дурные слова и пожелания. Ей было немного жаль девушку, но помогать ей она не собиралась.

Ворожея не заметила, как задремала. Во сне увидела Всеслава, что стоял напротив нее, и Вихря, сидевшего у его ног. Потянулась к любимому, желая обнять, но мужчина отступил на шаг и сказал “нельзя”.

– Ох! – прошептала Алена и проснулась.

Потянулась, открыла глаза и вскочила с лавки. Перед ней стоял муж. От него пахло огнем, железом и кровью, хотя никаких следов на одежде не было. Может быть, это воображение дорисовало детали?

– Нельзя, – повторил он. – Я воевал, убивал, негоже все это в дом нести, а к тебе и вовсе страшно прикасаться.

На уроках истории учительница рассказывала им об очистительных ритуалах, но в той, прошлой жизни, ворожее все это казалось глупостью, пережитками прошлого. В новой реальности приходилось считаться с традициями. На вопрос, что нужно сделать, Всеслав ответил, что бани будет достаточно, и сам вызвался натопить ее.

– Ага, прямо с дороги! – ответила Алена, все еще боясь проснуться. – Сложи пока вещи, а с банником[2] договорюсь.

Мужчина скрылся в кузне, а девушка поспешила к бане, открыла дверь, поежилась от холода и сырости, позвала:

– Нафаня!

Банник появился здесь недавно, но быстро прижился. Алена задобрила его краюхой хлеба с крупной солью и кусочком ароматного мыла, которые всегда оставляла в углу за печкой. Дух заботу оценил. Не пакостил, кипятком не поливал, одежду не мочил.

– Ась? – отозвался небольшой мужичок в домотканной рубахе и штанах, больше похожий на гнома из сказок.

– Муж вернулся, баньку бы истопить…

– Любимый или так? – уточнил дух.

– Любимый, – улыбнулась ворожея, мысленно еще несколько раз повторив это слово.

– Ну, будь спокойна! И натоплю, и попарю, лучших веников березовых не пожалею.

… Банник не обманул. Час спустя довольный Всеслав уже сидел в горнице в новой чистой одежде. Ел не торопясь, будто не слишком проголодался, но Алена заметила и непривычную худобу, и еще незажившие ссадины на лице, и то, как мужчина замирал, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. Улыбнулся чуть виновато, но пояснил:

– Война – это страшно, Алена, очень страшно. Даже когда воюешь за свою землю, за родных, понимаешь, что прав, все равно сложно убить человека. Здесь он враг, который не пощадит тебя, а там, у себя на Родине, он чей-то сын и муж, что также сеет зерно и мечтает о мире.

Ворожее нечего было ответить на это. Она не испытала то, что пережил муж, вряд ли смогла бы до конца понять его чувства. Радовалась лишь тому, что все позади. На несколько минут отвлеклась, чтобы подбросить дрова в печь. Когда вернулась, увидела, что Всеслав задремал, положив голову на сложенные на столе руки. Во сне он казался моложе и спокойнее, даже морщинка меж бровей разгладилась.

Алена не стала его будить. Накинула на плечи покрывало, чтобы не замерз ночью, поцеловала в макушку. У них еще будет время обо всем поговорить, целая жизнь впереди, главное, что любимый вернулся.

_______

[1] Сотник – командир военного подразделения (сотни).

[2] Банник – особый род домовых в мифологии восточных славян. Может принять облик животного или человека. Его винят во всех несчастьях, произошедших в бане.