Глава 11

На крыльце дома Савелия я столкнулся с Клавдией. Старуха стояла с корзиной под мышкой и явно направлялась к лекарю, видать несла ненужные тряпки на бинты. Увидев меня, швея прищурилась и спросила:

— Чё, староста, пальцы то на месте? — поинтересовалась она без церемоний.

— Не все, — усмехнулся я. — Кстати, Клавдия, есть разговор.

Старуха поставила корзину на перила и уперла руки в бока, давая понять что стоит и слушает, но не долго, потому что дел у неё по горло.

— Передай всем деревенским вот что, — начал я и сделал паузу, подбирая формулировку. — С сегодняшнего дня я буду платить подати за каждого кто работает на моём производстве.

Клавдия моргнула и приоткрыла рот.

— Это как так-то? — переспросила она с подозрением. — С чего бы тебе за всех платить?

— Пускай вздохнут и на ноги встанут. Ну и ещё добавь, что если кто желает за хорошую оплату поработать на производстве, милости просим. Рук нам нужно много, а работы непочатый край. — закинул я удочку на поиск рабочих, при этом обозначив очевидную выгоду работать именно на меня.

Клавдия молчала секунд пять, переваривая услышанное. На её морщинистом лице промелькнула череда выражений, от недоверия до изумления, а под конец уголки губ дрогнули и поползли вверх.

— Хороший ты малый, Ярый, — произнесла она негромко. — И себе добро делаешь и людям. Всем расскажу, только после обеда, а то Савушке помочь надобно.

— После обеда тоже отлично. — Улыбнулся я проводив бабку взглядом.

Старуха поклонилась и ушла, а я отправился обживать новый дом. Утренний мороз пощипывал щёки, снег искрился, а на ветках забора сидели две галки и переругивались между собой по какому-то птичьему поводу. Обычное деревенское утро, если не считать бурых пятен на снегу, которые мужики как раз засыпали.

Во дворе дома старосты, то есть уже моего дома, я первым делом зашел в амбар. Нашел молоток и десяток сосновых досок. Взял их и перетащил на чердак, а после принялся латать дыру.

Работа шла медленно. Первый гвоздь я вогнал с четвёртого удара, второй с третьего, а к пятому приноровился и стал попадать с первого раза. На стройке говорили что руки привыкают к новым условиям за неделю, а голова за месяц. Посмотрим насколько это справедливо для средневекового плотника с укороченным набором фаланг.

К полудню дыра в крыше была заделана. Не идеально, конечно, но ветер больше не задувал, а снег не сыпался на чердачный пол. Для капитального ремонта стропил нужен будет нормальный брус, но это потом, когда руки заживут и Ермолай подвезёт лес.

Спустившись вниз, я полюбовался на огромные сугробы и понял что снег тоже стоит почистить. Скинул тулуп, нашёл лопату и взялся за расчистку двора от снега. Работать с восемью пальцами оказалось неудобно и болезненно. Рукоять лопаты я перехватил иначе, упирая черенок в ладонь левой руки и орудуя правой. Через полчаса двор был расчищен, а я взмок и запыхался, зато кровь разогналась по жилам и обрубки пальцев стали ныть заметно меньше.

Следом я занялся уборкой дома. Полы на первом этаже ещё хранили следы засохшей крови въевшейся в доски, увы как бы я не старался, оттереть кровь не удалось. Пришлось скоблить ножом, потом драить щёлоком, который я развёл в ведре из золы и кипятка. Работёнка не для слабонервных, но я за сорок пять лет на стройке навидался вещей и пострашнее бурых пятен на половицах.

Горницу я вымыл дочиста, кабинет тоже, хотя чернильное пятно на полу отмыть так и не удалось. Ладно, потом закрою половиком, если куплю новый. Кладовку разобрал, выкинул на двор всякий хлам, который копился при Микуле годами, от дырявых горшков до протухшей связки чеснока. Запах в доме заметно улучшился, хотя козлятиной ещё попахивало.

Древомир проснулся ближе к обеду и обнаружил чистую горницу, натопленную печь и котелок с кашей на плите.

— О, — крякнул мастер, обведя горницу взглядом. — А ничего так. Жить можно.

— Можно, — согласился я, закидывая в печь полешко. — Если ремонт сделать.

— Ну это дело времени. Сделаем потихоньку, — философски заметил Древомир, усаживаясь за стол. — А чё, жрать нечего что ль?

— Если ты ничего не готовил с вечера, то да, нечего. — Ответил я пытаясь соскоблить ножом плесень въевшуюся в оконную раму.

— Бабу тебе Ярый надо. О то так с голодухи и подохнем. — Вздохнул дед.

— Да и тебе бы не помешала. — Усмехнулся я помня свой разговор с Пелагеей.

— А мне на кой? Я вольная птица. Где летаю, там и гажу. Хе-хе. — Рассмеялся старик пригладив бороду, а после пошел варить кашу.

Пока старик возился с готовкой я вылез на крышу и проверил конёк. В паре мест водосток прохудился и талая вода наверняка заливала чердак по весне. Заделал щели обрезками бересты и промазал смолой, которую нашёл в амбаре в берестяном туеске. Микула, при всех его грехах, был мужик хозяйственный и запасливый, хотя это могло быть следствием вороватости.

Я спустился с крыши уже в сумерках. Руки гудели, спина ныла, а обрубки пальцев под повязкой пульсировали надоедливой болью, которая за день стала привычным фоном. Тупая и постоянная, но терпимая, если на неё не обращать внимания.

Древомир к тому времени натаскал воды из колодца, протопил печь на совесть и даже перемыл всю посуду которая стояла в серванте. Я сел за стол, а старик накормил меня пресной кашей, сказал мол соли в доме не нашел, а в свой идти поленился.

Впервые за последние недели я выдохнул почувствовав что никуда не надо бежать. Не нужно точить топор и выставлять караулы. Микула обуглился до костей, приказчик увёз родню старосты, а деревня выбрала меня головой и наконец то наступил мир.

Пока я ел Древомир завалился спать в спальне которая раньше принадлежала старосте. Странный выбор, ведь там совсем недавно валялся труп внука Микулы, но судя по всему деда это не пугало. Через минуту из-за стенки раздался раскатистый храп, к которому я уже успел привыкнуть.

Я остался один у печи. Огонь потрескивал за заслонкой, по стенам горницы плясали рыжие отблески, а в углах залегли густые тени. Тихий зимний вечер, каких на моей памяти не случалось с тех пор как я очнулся в этом теле.

Я подвинул лавку поближе к огню, сел и уставился на угли сквозь щель в заслонке. Оранжевые искры перемигивались в глубине печи, поленья оседали с тихим шорохом, и от этого нехитрого зрелища мысли сами собой потекли назад, в прошлую жизнь.

Иван Петрович Королёв, ведущий специалист по реконструкции деревянного зодчества. Сорок пять лет на стройке. Проехал всю Россию матушку от Подольска до Дальнего Востока. Сотни объектов по всей стране и одна бывшая жена, которая ушла через три года брака, заявив что замужем за стройкой она быть не подписывалась.

Ни детей, ни внуков. Даже собаки не завёл, потому что кочевнику домашние животные противопоказаны. Зато был кот Барсик, которого оставил соседке когда уехал на Дальний Восток. Была однушка на окраине Москвы, куда я возвращался между объектами и где Барсик встречал меня на пороге с обиженной мордой.

На рабочем столе в той квартире до сих пор лежит незаконченный проект реставрации особняка на Пречистенке. Над этим проектом я корпел целых два месяца, вычерчивая узлы и рассчитывая допустимые нагрузки на исторические перекрытия.

А теперь Ярый. Двадцатилетний мебельщик с восемью пальцами и должностью старосты в деревне на полсотни душ. Хотя полсотни было до того как четырнадцать человек померло в битве с волколаком. Сейчас же осталось тридцать шесть человек, из которых почти половина трудится на меня.

Эх, между этими двумя людьми, архитектором-реставратором и здешним плотником, общего становится всё меньше с каждым прожитым днём. Иван Петрович считал нагрузки на стропильные фермы и знал наизусть ГОСТ по реставрации памятников деревянного зодчества.

Ярый делает мебель из слизней, дерётся с волколаками, а порой убивает наёмников, разбойников и прочий сброд. Иван Петрович пил чай из термоса на лесах под куполом и слушал как Андрюха жалуется на ипотеку. Ярый варит кашу на печи в доме мертвого культиста и слушает как за стенкой сопит родной дед.

Два разных человека в двух разных мирах, и прежний постепенно растворяется в нынешнем. Память о стройках и бумажной волоките никуда не делась, но с каждым утром она становится тусклее, а руки всё увереннее сжимают топорище и всё неохотнее вспоминают как держать карандаш над чертежом.

Я поймал себя на мысли что не скучаю о прошлой жизни. Ни по асфальту, ни по горячей воде из крана. Вместо всего этого у меня есть колодец во дворе, печка, которая греет лучше любого радиатора, и люди, которым я нужен не как специалист с допуском, а просто как человек, способный взять на себя ответственность. Как человек который не бросит при первой опасности.

Угли в печи просели, огонь стал тише. Глаза начали слипаться и я откинулся спиной к стене. Вытянул ноги чувствуя как тело наливается блаженной тяжестью. Впервые за бог знает сколько времени я засыпал без тревог и планов на завтра.

Веки сомкнулись. Храп Древомира за перегородкой слился с потрескиванием углей в однородный убаюкивающий гул. Я уже почти провалился в сон, когда снаружи раздался грохот.

Кто-то молотил во входную дверь с такой силой, что петли заскрежетали, а с потолка посыпалась труха. Я подскочил с лавки, нашарил на столе нож и рванул к двери, на ходу прислушиваясь. Грабители так не стучат, грабители вышибают дверь молча. Значит пришёл кто-то свой, но характер у этого своего явно паршивый.

Я откинул засов и распахнул дверь.

На крыльце стояла Пелагея в своём длинном тёмном плаще с посохом в левой руке. За ведьмой переминалась с ноги на ногу Злата, кутаясь в овчинный полушубок и прижимая к груди узел с пожитками. Злата улыбнулась, а Пелагея окинула меня хмурым взглядом снизу вверх и проскрипела:

— И долго ты нас на пороге держать собрался? Ты ведь сам обещался жильём обеспечить, аль передумал?

Я невольно расплылся в улыбке.

— Не передумал, — ответил я отступая в сторону и пропуская гостей внутрь. — Заходите. Весь второй этаж в вашем распоряжении. Одеяла чистые, а печь протоплена. Разве что пыль нужно будет протереть, до этого у меня ещё руки не дошли.

— Спасибо. Разберёмся. — едва заметно улыбнулась Пелагея перешагнув порог. Замерев она втянула носом воздух.

— Козлятиной воняет, — констатировала ведьма.

— Есть такое дело, — усмехнулся я.

Пелагея прошла к лестнице и остановилась, прислушиваясь к раскатистому сопению Древомира, доносившемуся из дальней комнаты первого этажа.

— Ох и старый хрыч. Храпит почище чем волколак рычит. — проворчала Пелагея.

— Ничего страшного. На втором этаже его практически не слышно.

Пелагея фыркнула, но промолчала, а после заскрипела ступеньками лестницы, поднимаясь на второй этаж. Злата же задержалась в горнице. Она стояла у печи, прижимая к себе узел с пожитками, и оглядывалась по сторонам. По её лицу было видно что девушка впервые за долгое время оказалась в настоящем доме, а не в покосившейся избушке на краю болота.

— Тут тепло, — Злата улыбнулась и прижала узел к груди покрепче.

— Надеюсь что с вашей помощью тут станет ещё и уютно.

Злата прошла мимо меня к лестнице и на мгновение задержалась, обернувшись через плечо.

— Спасибо, тебе, — произнесла она негромко. — За всё.

Прежде чем я успел ответить, она уже поднималась по ступенькам вслед за бабушкой. На втором этаже послышались голоса, скрип половиц и ворчание Пелагеи, которая жаловалась на паутину в углу и на вонь, пропитавшую стены.

Я закрыл входную дверь, задвинул засов и вернулся к лавке у печи. Сон отступил, но на смену ему пришло спокойное тёплое ощущение, которому я не сразу подобрал название. В прошлой жизни я прожил шестьдесят восемь лет и ни разу не испытывал ничего подобного, потому что вечно мотался с объекта на объект, из города в город, и единственным постоянным спутником был чемодан с инструментами.

А здесь, в бревенчатом доме посреди заснеженной деревни, под треск углей и мерный храп из-за стены, я вдруг понял что мне некуда ехать. И не потому что некуда, а потому что незачем. Я уже на своём месте.

Волхвы называют это пространство «междумирье». Но это весьма неверное название. Между мирами нет пространства, потому что пространство подразумевает протяжённость, а здесь ничего не простирается. Здесь нет верха и низа, нет времени и расстояний. Нет даже света и тьмы, ведь они нуждаются в наблюдателе, которого тоже нет. Наблюдать некому, кроме него.

Чернобог не имел тела и не имел облика. Он существовал за пределами всего, что можно назвать словом, и слова его не интересовали. Слова принадлежали людям, а люди значили для него не больше, чем муравьи для пахаря, разворачивающего плуг на краю поля.

Тысячи тонких прочных нитей тянулись от него к мирам людей, сплетённые из крови и страданий. Каждая нить вела к алтарю. Каждый алтарь стоял в чьём-то подвале, на чьём-то чердаке или в глухом лесном овраге чтобы раз в месяц волхв мог принести кровавую дань своему покровителю

Тысячи алтарей, разбросанных по землям от северных болот до южных степей. Чернобог впитывал эти подношения как должное. Люди думали что он покровительствует им, но всё было немного тоньше.

Чернобог питался болью, страданиями и само собой кровью. Зачем даровать человеку великую силу, если не заложить в эту силу изъян, который начнёт разрушать саму душу? Так он и поступал, годами, десятилетиями, эпохами напролёт. Нити множились, как и алтари. Его сила росла. Получившие благословение деградировали неся всему окружающему ещё больше горя, а Чернобог пировал.

Вот только впервые за долгое время одна из нитей оборвалась.

Он ощутил это не так, как человек ощущает боль или потерю. Боль и потеря требуют нервных окончаний и памяти о том, как было раньше, а у Чернобога не было ни того, ни другого. Оборванная нить ощущалась иначе, как пустота на месте привычной подпитки.

Тридцать пять лет алтарь в маленькой деревне на краю леса исправно поставлял ему кровь, жир и людские горести. А теперь после сильного выброса эмоций, всё затихло.

Чернобог не разгневался. Гнев предполагает несправедливость, а несправедливость предполагает представление о справедливости, которого у него не было и быть не могло. Он не испытал разочарования, потому что для разочарования нужны ожидания, а он ничего не ожидал от муравьёв.

Алтари появлялись и исчезали, хозяева умирали или теряли веру, и на их место приходили новые. Голодные и испуганные, готовые резать горло себе подобных над дубовым чурбаном в обмен на жалкие крохи сил, на исполнение ничтожных желаний.

Внимание Чернобога рассеянное прежде между тысячами алтарей, собралось в фокус и направилось на ту точку, где совсем недавно произошел мощный выброс живы. На деревню с её лесом и священную рощу с белыми дубами. И на человека, чья жива светилась слабым дерзким зеленоватым огоньком. На человека, который сломал то, что не должно быть сломано.

Чернобог привык внушать трепет, животный ужас во всё живое, однако уничтоживший алтарь остался жив, хотя не должен был. Чернобог запомнил его. Запомнил не именем и не лицом, потому что имена и лица ему безразличны. Запомнил его душу. Душу которую необходимо наказать, вне зависимости от того в каком из миров она возродится.

Однако это сделать можно в любой момент, ведь торопиться некуда. Чернобог существовал вне времени, а время принадлежало людям. Люди суетились и строили, рождались и умирали, а он просто был и ждал, потому что ожидание всегда приводило к желаемым результатам. Младенец рождается чистым и светлым, а после жизнь ломает его заставляя чувствовать злобу, злобу которая так прекрасно насыщает Чернобога.

Рано или поздно зеленоватый огонёк окажется в пределах досягаемости. Рано или поздно кто-нибудь из тысяч оставшихся служителей столкнётся с этим человеком, или сам человек придёт туда, где сила Чернобога вторгается в мир без ограничений. И тогда новый алтарь родится из сердца глупца посмевшего посягнуть на власть вечного.