Глава 12

Утро началось с того, что я проснулся от запаха горелой каши и ворчания Пелагеи на втором этаже. Ведьма отчитывала Злату за какую-то оплошность с печной заслонкой, а Злата оправдывалась тихим смущённым голосом, из которого я разобрал только «бабушка, ну я же не нарочно». За стенкой мерно сопел Древомир, и сопение это означало, что мастер проснулся, но вставать категорически не желает.

Я сполз с лавки, размял шею и подошёл к окну. За мутным стеклом занимался бледный зимний рассвет, крыши домов белели под снегом, а из труб тянулись ленивые дымки. Обрубки пальцев под повязкой ныли, но заметно слабее чем вчера. Натянув сапоги и накинув тулуп, я вышел на крыльцо и замер.

Во дворе стояли люди. Пятнадцать человек, если считать вместе с бабами. Двенадцать мужиков и три женщины. Стояли молча, мяли шапки в руках, переминались с ноги на ногу.

Вперёд вышел Лука, седовласый амбал, работавший у меня подсобником ещё с первых дней в лесной мастерской. За ним же столпились мало знакомые мне мужики, в которых я опознал деревенских по их рабочим тулупам и стоптанным сапогам. Три женщины жались ближе к забору и посматривали на меня из-под платков.

— Доброго утра, староста, — Лука откашлялся и шагнул вперёд. — Мы тут это, по делу пришли. Слышали что ты подати за деревню берёшь на себя и работников ищешь. Вот, собрали народ. Все готовы трудиться, если возьмёшь. За каждого лично готов ручаться.

Я почесал отросшую бороду, которая за последние недели превратилась из юношеского пушка в нечто вполне солидное, и оглядел собравшихся. Пятнадцать пар глаз, если считать Луку, смотрели на меня с ожиданием.

При Микуле половина деревни перебивалась случайными заработками, а вторая половина сидела на шее у родственников, и все вместе платили непомерные подати, которые староста складывал в свой бездонный карман. Даже забавно. Теперь на меня будет работать большая часть деревенских. Из изгоя в кормильцы. Воистину причудливые перипетии судьбы.

— А чего нет-то? — я пожал плечами, и по толпе прокатился выдох облегчения. — Возьму всех. Работы невпроворот, рук не хватает. Условия прежние: плата каждый день, обед за мой счёт. Главное трудитесь на славу и тогда все будут довольны.

Мужики заулыбались, бабы зашептались, а Лука спросил:

— Я тогда всех в мастерскую поведу?

— Да, веди. Мужиков на лесоповал поставишь, женщин на обжиг досок. А там посмотрим.

Лука кивнул и повёл толпу за собой. Не слабое пополнение, считай удвоил штат сотрудников за одно утро. Хотя, почему за одно? Для того чтобы подобное стало реальностью я множество раз рисковал жизнью и лишился двух пальцев. Можно сказать что подобное доверие выстрадано мною.

Вернувшись в дом я застал Древомира на кухне. Мастер сидел за столом, хлебал подгоревшую стряпню Златы. Дед морщился, но ел, потому что голод сильнее кулинарных претензий. Я присел напротив, зачерпнул себе из котелка и без предисловий перешёл к делу.

— Дед, у нас пополнение. Четырнадцать человек только что нанял.

— Видел. — Ответил Древомир зачерпнув новую ложку.

— А раз видел, то думаю уже понимаешь что нам нужно ещё три пресса собрать.

Древомир поперхнулся кашей и закашлялся, стуча себя кулаком в грудь. Откашлявшись, он уставился на меня и побагровел.

— Ты чё, окаянный⁈ — рявкнул он так, что за стенкой что-то звякнуло. — На кой-чёрт нам ещё три⁈ У нас и так три стоят! Мы с ними не успеваем управляться., а тебе ещё три нужно? На кой-чёрт? Слизней столько во всём лесу нету, ты ж уже и так по два, а то и три штуки в куб пихаешь!

— Мы не успевали потому что рабочих не было. Теперь их с избытком, а насчёт слизней и вовсе не переживай. В округе их валом.

Древомир набрал воздуху для очередной тирады, но тут заскрипели ступеньки и в горницу спустилась Пелагея. Ведьма была в ночной рубахе, с растрёпанными седыми волосами и суровым выражением лица.

— Чё разорался, чёрт старый? — проскрежетала она, буравя Древомира серыми глазами.

Древомир мгновенно осёкся. Багровое лицо его разгладилось, и мастер расплылся в такой радостной улыбке, что у меня челюсть отвисла. Ворчливый старик, который минуту назад орал на весь дом, увидев ведьму тут же позабыл про всё на свете.

— Всё-всё, молчу, — замахал он руками улыбаясь как умственно отсталый. — Ярый, я понял, пять прессов сделаю, не переживай.

— Три, — поправил я. — Нужно три штуки.

— Ага, три, шесть, без разницы, — Древомир отмахнулся от меня и добавил, — топай. Тыж староста, поди дел навалом. Чего тут прохлаждаешься?

— Ага. Так и поступлю. А ты смотри старый, детей не настрогай пока меня не будет. — Усмехнулся я выходя на мороз.

Древомир замахнулся ложкой собираясь швырнуть её, а после покачал головой и пробурчал что-то неразборчивое.

Морозный воздух пощипывал лицо, а я смотрел на Яриловку и понимал что с заказов полученных от Кирьяна смогу прокормить втрое больше ртов чем есть в деревне. А если шесть прессов заработают на полную мощность, то объёмы производства вырастут вдвое. Тогда мы и ассортимент сможем расширить и продажи нарастить. Глядишь через пару лет Яриловка разрастётся до города.

Я сошёл с крыльца и зашагал по улице, на ходу составляя список дел на сегодня. Список получался длинным, но впервые за долгое время ни один из его пунктов не включал слова «если хочу выжить то…». От этого на душе было до странного легко.

Благо что в списке было одно дело, которое не терпело отлагательств. Более того, без его выполнения, производство столов банально будет невозможно или как минимум сильно осложнится.

Я свернул за угол моего нового дома, вышел за ворота Яриловки и перешёл с шага на лёгкий бег. Стражники на вышках проводили меня удивлёнными взглядами, но окликать не стали. Староста бежит куда-то, значит так надо.

На второй минуте я прибавил скорости. Деревья вдоль дороги замелькали быстрее, снежная каша под сапогами разлеталась в стороны, а ветер ударил в лицо колючей ледяной крупой.

Я летел по зимней дороге и широко улыбался, потому что тело работало отлично. Никакой боли, никаких хрустов в суставах, только скорость, сила и небольшой дискомфорт в левой руке, всё же раны от утраченных пальцев ещё не зажили.

Пятнадцать вёрст я преодолел за час с небольшим, что для человека бегущего по заснеженной дороге с колеями и ухабами было просто занебесным результатом.

Лесопилку я увидел издали по столбам дыма из сушильных камер и услышал по визгу пилы, доносившемуся из бревенчатого сарая. Штабеля брёвен с прокладками для вентиляции, навесы с готовыми досками, рассортированными по породам. Пахло свежей древесиной и сосновой смолой.

На входе меня поприветствовал десятник и улыбнувшись кивнул на стену гарнизона. Там красовалась голова наёмника напавшего на меня, и эту голову насадили на кол. Как всегда правосудие здесь работает очень быстро. Только привезли убийцу, а его уже казнить успели.

Попрощавшись с десятником я отправился к Ермолаю. Он возился около сушильной камеры тихонько матерясь себе под нос. Левый глаз с мутноватым бельмом щурился будто в него попала соринка, рыжеватая борода заляпана сосновой смолой и усеяна мелкими опилками.

— Здорово, Ермолай, — окликнул я его, остановившись в трёх шагах.

— О, Ярый! Вот те раз. Чё? Доски кончились что ль?

— Доски ещё есть, но я по другому поводу, — я огляделся по сторонам и кивнул на лавку под навесом. — Есть разговор.

Ермолай поскрёб подбородок и махнул рукой в сторону лавки.

— Ну садись, раз деловой. Маруська! — гаркнул он куда-то в сторону сарая. — Завари отвару на двоих! И сухарей притащи!

Из сарая послышалось неразборчивое бурчание, после чего появилась дородная баба в переднике и молча ушла в сторону жилой избы. Мы сели на лавку под навесом, откуда открывался вид на штабеля досок и пологий склон к лесу. Не желая тянуть кота за хвост я начал с главного:

— Ермолай, я хочу предложить тебе контракт на год. Все доски первой и второй категории идут ко мне, в мою мастерскую по фиксированной цене. Остальной хлам продавай кому хочешь, но эти я готов выкупить сразу.

Ермолай замер с рукой на затылке и уставился на меня здоровым глазом так, будто я предложил ему продать лесопилку вместе с женой и детьми.

— Контракт? — протянул он медленно. — Это как?

— Это значит что весь твой товар, дубовые доски, сосновые, ольху, ясень, всё что напилишь за год, ты продаёшь только мне. Больше никому. Я заберу всю первую и вторую категорию досок, а так же весь брус, что ты произведёшь, и плачу за это цену, которая не будет прыгать от сезона к сезону.

Ермолай медленно опустил руку с затылка, скрестил мозолистые ладони на коленях и качнулся вперёд-назад.

— Ага, — он растянул слово. — И какую же цену ты мне предложишь, благодетель? Небось полмедяка за доску, а мне сиди и радуйся?

— Ермолай, мы с тобой в прошлый раз сторговались по два с половиной за дубовую и полтора за сосновую. Я предлагаю те же условия, зафиксированные на год вперёд. Ни больше, ни меньше.

Маруська принесла глиняный кувшин с горячим травяным отваром и миску сухарей. Поставила на лавку между нами и ушла, не проронив ни слова. Ермолай налил себе в кружку, отхлебнул, обжёгся, чертыхнулся и поскрёб бороду грязным ногтем.

— Не пойдёт, — отрезал он, дунув на отвар. — Два с половиной за дубовую я тебе давал потому что ты разбойников на дороге уработал и я тебе скидку сделал за так сказать решение моих проблем. Но ежели на год вперёд хочешь договориться, то цена уже другая будет.

— И какая же? — Усмехнулся я откусывая сухарь.

— Четыре медяка за дубовую, два за сосновую. Плюс надбавка за доставку. Скажем десятая часть от общей цены.

Я чуть не поперхнулся. На стройке подобные запросы субподрядчиков назывались «хотелками», и обычно их срезали в первом же раунде переговоров.

— Ермолай, побойся бога. Четыре медяка за доску? У тебя какая себестоимость производства? По пол медяка за штуку, а то и меньше. Ты сейчас Борзяту переплюнул по наглости, а Борзята, напомню, мне третьесортную доску по серебрухе пытался втюхать.

— Борзяту не тронь, он мне свояк, — насупился Ермолай, но без злости, скорее по привычке. — И потом, ты же сам говоришь, что я буду должен продавать тебе все лучшие доски. А это значит что я других покупателей буду отшивать. А вдруг кто побогаче тебя приедет и предложит по пять медяков? А я ему скажу, извини мол, не могу, у меня контракт с Яриловским старостой? Так он меня на смех поднимет, а доски у конкурентов купит.

Услышав его слова, я удивился тому что Ермолай уже знает о моём назначении на должность старосты. Быстро же сплетни разлетаются.

— Каких ещё конкурентов? На тридцать вёрст вокруг ни одной лесопилки, и ты это прекрасно знаешь. Да и покупатели к тебе в очередь не стоят. На твоих штабелях уже пыли в два пальца толщиной, того и гляди доски гнить начнут или рассохнутся к чёртовой матери.

Ермолай крякнул и отвёл взгляд в сторону, что на языке переговоров означало «попал в точку, но признавать это я не собираюсь».

— Покупателей хватает, — проворчал он, макая сухарь в отвар. — Но ты пойми, что бы тебе доски привезти, да ещё и охрану нанять в дорогу, мне серьёзно раскошеливаться придётся. А мне оно зачем? То человечек приехал на лесопилку, купил и свалил. Затраты у меня нулевые. А возить в твою тмутаракань мне не с руки. Опять таки, я же рискую. Вдруг ты через полгода скажешь, мол, Ермолай, извини, денег нет. И что мне тогда делать? Бегать старым покупателям в ножки кланяться?

— Не совсем так. Я внесу предоплату за три месяца вперёд, — я поставил кружку на лавку и посмотрел ему в глаза. — Ты получаешь деньги авансом, если привезёшь больше досок, то я доплачу, не беда. Золотишко то оно лучше любых обещаний, верно?

Ермолай замер с сухарём в руке и медленно повернул ко мне голову. Бельмо на левом глазу блеснуло на свету.

— Предоплату, говоришь? — голос его заметно поменял тональность, из торгашеского нытья перейдя в режим серьёзного обдумывания. — И сколько же ты готов заплатить авансом?

— А это ты мне скажи. Сколько досок вы пилите и высушиваете за три месяца, столько и куплю. Разумеется лишь в том из случаев, если мы сторгуемся на два с половиной за дуб и полтора за сосну. Разумеется за доставку и охрану я десятину тебе тоже выделю.

Ермолай откусил размоченный сухарь, пожевал и снова почесал затылок. Я насчитал уже шестой раз за последние десять минут, и если бы Ермолай чесался с такой же частотой все пятьдесят лет своей жизни, то на его затылке давно образовалась бы лысина размером с блюдце. Впрочем, под шапкой не видно, может она там и была.

— Ладно, допустим. Но два с половиной за дубовую, это мало. Давай по три медяка.

— Два с половиной. — Упорствовал я видя что он вот вот прогнётся. — Мы оба знаем что это справедливая цена, при которой ты зарабатываешь минимум втрое больше от себестоимости производства.

— Ну и что что втрое? Мне работников кормить, печи топить, инструмент чинить. Опять же лес не сам в сарай заходит, его везти надо, а лошади овёс жрут так, что я скоро по миру пойду.

— Ермолай, ты мне зубы не заговаривай. Себестоимость производства, включает в себя все затраты на распил и сушку одной доски. Всё что ты перечислил уже включено в цену. Если согласишься на мои условия, то тебе больше не придётся думать о том, кому продать доски. Не нужно ждать месяцами пока кто-то заедет. Не нужно давать в долг и потом бегать за должниками. Я забираю всё и плачу вперёд. Для вменяемого человека стабильный заказчик дороже всего на свете.

Ермолай жевал сухарь и молчал. Сейчас он мне напоминал таксиста у вокзала. Вместо того чтобы везти по честной цене, он будет стоять весь день, ради одного заказа, за который получит в пять раз больше чем любой другой таксист. То есть он надеялся что попадётся так называемый «лох». Увы я не он.

— А если… — Начал было Ермолай.

— Никаких если. Либо я покупаю по своей цене, либо договорюсь с торговой гильдией о поставках леса по Щуре. Ты сам знаешь что вверх по течению полно лесопилок.

Вздохнув Ермолай прикусил губу, посмотрел вверх, потом постучал ладонью по коленке и кивнул:

— Ну хорошо, — Ермолай хлебнул отвару и крякнул. — Допустим, я соглашусь на два с половиной за дуб. Но тогда сосна по два медяка. Иначе какой мне смысл?

— Полтора, — я покачал головой. — Мы же оба знаем себестоимость сосновой доски. Четверть медяка при массовом раскрое. Полтора это шестикратная наценка, ты на ней зарабатываешь больше чем на дубе. А про смысл я тебе уже полчаса талдычу, а ты слышать не желаешь.

— Ярый, вот смотрю на тебя и кажется мне что ты иудей, торгуешься так же. До последнего копья, — Ермолай ткнул в мою сторону надкушенным сухарём.

— Ты хоть одного иудея за свою жизнь встречал? — Усмехнулся я.

— Не встречал. Но уверен что они на тебя похожи. Ярый, я б в цене подвинулся. Но ты сам посуди. У меня десять пильщиков. Работа грязная, и трудная. Два пильщика в день могут выдать десяток досок и всё. С брусом чуть попроще, но доски достаётся через пот и слёзы. Я тебе и так продал кучу…

— Кучу залежалого товара? — Спросил я.

— Ага. Типо того. Я ж не просто так с тобой торгуюсь. Не знаю слыхал ты или нет, но в Голландии какой-то хрен, кажись Корнелис звали его, так вот он изобрёл ветрёную лесопилку. Прикинь! Мои ребятки руками пилят, а то ветер дует и доски сами пилятся. Ну и я хочу у нас такую построить. Правда надо инженера из Голландии позвать, строителей нанять, материалы закупить. Короче, всё это очень дорого. Но если у меня всё получится, то в ветреный день мы с одной такой лесопилки сможем получать аж по пятьсот досок за сутки! Тогда и цена производства упадёт и общий ценник снизится.

Рассказывал он с горящими глазами, да так увлечённо, что я вспомнил прошлую жизнь где я эти лесопилки обследовал и изучал старинные чертежи. В целом ничего сложного.

Наверху поворотная крыша с крыльями ветряка по типу мельницы. Вся верхняя часть с крыльями может вращаться вокруг вертикальной оси, чтобы ловить ветер с любого направления. Оператор, он же пильщик, поворачивает крышу хвостовым воротом снаружи. Размах крыльев около восьми метров, при хорошем ветре они вращаются со скоростью до восьмидесяти оборотов в минуту.

В центре такой лесопилки система передачи. Вал от крыльев шёл через шестерёнки и кулачковый вал вниз. Кулачковый вал это горизонтальный вал с насаженными на него деревянными выступами-кулачками, расположенными по спирали.

При вращении вала каждый кулачок поочерёдно поднимал тяжёлую распиловочную раму. Опускалась рама уже сама, под собственным весом и именно опускающаяся рама делала рез. Это давало пиле резкий, мощный ход вниз и быстрый возврат вверх.

Внизу уже располагалась пильная рама. В одну вертикальную раму высотой три метра было закреплено до двенадцати параллельных пил на одинаковом расстоянии друг от друга. Расстояние между пилами задавало толщину будущих досок. Когда рама ходила вверх-вниз, все пилы одновременно резали бревно.

Бревно лежало на длинной горизонтальной тележке-каретке, которая через зубчатую рейку и храповик медленно подавалась вперёд на пилы. Довольно простая конструкция, по крайней мере для архитектора с сорока пятилетним стажем.

— Вон чего. Голландцы значит. — Сказал я почесав бороду. — Знаешь что? Пожалуй я буду у тебя покупать доски совсем по другой цене. — На моём лице появилась алчная улыбка.

— Эт по какой ещё другой? — Приподнял брови Ермолай.

— Скажем по медяку за дуб и по пол медка за сосну.

— Знаешь что Ярый? Иди-ка ты в за… — Начал было Ермолай, но договорить ему я не дал.

— Не спеши отказываться. Я построю для тебя такую пилораму. А когда она будет готова, ты навсегда станешь продавать мне доски по оговорённой цене.

— Да иди ты! Ты? Построишь? — Усмехнулся Ермолай с недоверием посмотрев на меня, а после добавил. — Да, ладно. Реально сможешь построить?

— Через месяц производительность твоей лесопилки улетит в небеса. Правда материалы на строительство тебе всё же придётся оплатить. — Улыбнулся я.