Глава 10

Когда Данила Кузьмич со своим отрядом и выдворенными родичами Микулы скрылся за южными воротами, деревня замерла в оцепенении. Бабы перестали выть, мужики разбрелись по дворам куря махорку. Только стражники заняли свои позиции на входе в деревню. Я же стоял и смотрел по сторонам раздумывая над тем возможно ли было обойтись без потерь? И тут из мыслей меня вырвал Древомир:

— Ну что, староста, — он произнёс это слово с такой издёвкой, что мне захотелось ему врезать, — может посмотрим наши новые хоромы?

— Хоромы? — переспросил я, и до меня наконец дошло.

Дом старосты, со всем хозяйством, перешёл в общинное владение. А я, как избранный глава общины, имел полное право в нём поселиться. Вместе с мастером, а вернее с моим дедом.

— Ну а чего? — Древомир пожал плечами и зашагал в сторону Микулиного двора. — Мой дом тесноват для двоих, а тебе теперь по статусу положено жить прилично. Не годится старосте в чужом чулане на печке спать.

Я усмехнулся и поплёлся следом. Левая рука пульсировала тупой ноющей болью, которая при каждом шаге отдавала в плечо. Обрубки пальцев под повязкой горели, но терпеть было можно, если не думать о том что пальцев у меня теперь восемь, а не десять.

На стройке мне доводилось работать с мужиками, которым циркулярка отхватила по три-четыре пальца, и ничего, справлялись. Инструмент перехватывали иначе, привыкали и продолжали работать. Организм штука адаптивная, особенно когда выбора нет.

Мы прошли через распахнутую калитку и оказались во дворе. Надо сказать двор у козлобородого был знатный. Амбар с погребом, хлев, всё крепкое и ухоженное. В хлеву правда не было ни единой животины. Видать Микула всех сожрал. Зато колодец с воротом стоял в трёх шагах от крыльца. Одно это уже было огромным преимуществом, потому что таскать воду через полдеревни мне осточертело ещё в первую неделю.

Я поднялся на высокое крыльцо и толкнул дверь. В сенях было темно и пахло кровью, ведь мы совсем недавно через сени заносили тяжело раненых. Не на морозе же их лечить. А сейчас дом опустел, так как всех бойцов и случайно пострадавших забрали родственники. Древомир перешагнул через лужу засохшей крови и проворчал:

— Ну и свинарник.

Первый этаж я помнил по своим ночным визитам. Горница с кухней, кабинет и кладовка. Мебель добротная, но безвкусная, массивные лавки, тяжёлый дубовый стол с резными ножками, буфет набитый посудой которой никто никогда не пользовался.

Кабинет был разгромлен во время обращения, свитки раскиданы по полу, стул опрокинут, а чернильница опрокинулась и залила пол чёрной лужей. Кованый сундук стоял на прежнем месте, с отогнутыми петлями, которые я выломал при первом проникновении.

Я обошёл кабинет, заглянул под стол и за буфет. Ничего интересного, если не считать толстого слоя пыли.

— Дед, ты на первом этаже осмотрись, а я наверх поднимусь, — бросил я через плечо.

— А чего мне тут смотреть? — буркнул Древомир, уже открывая дверцы буфета. — Посуда чужая, мебель уродливая, и всё провоняло козлятиной.

Я хмыкнул и полез на второй этаж. Лестница скрипела под ногами, и каждая ступенька жалобно стонала, выдавая мой вес. На стройке такие лестницы меняли в первую очередь, потому что скрипучая лестница это диагноз. Значит лаги просели и шипы разболтались.

На втором этаже было две комнаты. Правая принадлежала Крысомордому и Ушастому, и заходить туда не хотелось. Левая была спальней Микулы, но судя по идеальному порядку он здесь не ночевал уже долгое время.

На стене висел ковёр из волчьих шкур, на полке стояли глиняные фигурки каких-то животных и пара медных подсвечников. Под кроватью обнаружились три пустых бутыля из-под вина и старый валенок. Вот уж действительно царские хоромы.

Перину я решил выбросить, потому что спать на постели культиста-людоеда было бы перебором даже для человека с моей толерантностью к бытовым неудобствам. Из шкафа вытащил несколько шерстяных одеял, на вид чистых, и бросил их на кровать. Сойдёт на первое время.

Выйдя из комнаты я полез на чердак. Здесь было холодно и сквозило из каждой щели. Но сильнее всего поддувало из дыры которую я сделал в крыше после уничтожения алтаря.

Вокруг кучи серого пепла, валялись осколки глиняных плошек и обрывки кожи. А ещё хлам, который Микула складировал здесь годами, тоже покрылся слоем сажи. Корзины, грабли, дырявые вёдра, мотки верёвки.

Из полезного здесь не было ровным счётом ничего, зато дыра в полу от сгоревшего алтаря представляла опасность. Если кто-нибудь по незнанию полезет на чердак и наступит на прогоревший участок, рухнет вниз и переломает себе кости. Надо заколотить люк до тех пор, пока не починю настил.

Спустившись вниз я направился в подвал, где хранились продуктовые запасы и где я когда-то нашёл тайник за полкой. Ступеньки вели в холодный земляной сумрак. Я нашарил огарок свечи на полке, высек искру кресалом и осмотрелся.

Стеллажи по-прежнему ломились от припасов. Глиняные горшки с солениями, бочки с квашеной капустой, связки вяленой рыбы. Козлобородый питался лучше иного боярина, пока деревня перебивалась с хлеба на воду. Впрочем, теперь эти запасы принадлежат общине, и распоряжаться ими буду я.

Я двинулся вдоль стеллажей к задней стене. Дубовая полка с горшками стояла на том же месте. Я сдвинул её в сторону, благо она ходила по направляющим, и обнаружил за ней всё ту же каморку с пустотой за стеной.

Закрывая нишу, я заметил что одна из половых досок слегка выпирает на фоне остальных. Поддел её пальцами и ахнул от изумления. Под досками лежал мешок из грубого полотна, перетянутый кожаным ремнём. Тяжёлый мешок, килограммов на пять, не меньше. Я развязал ремень, раскрыл горловину и увидел золото.

Монеты, тускло поблескивали в свете свечи. Навскидку я бы оценил содержимое в добрую тысячу монет, может чуть больше. Тридцать пять лет казнокрадства и вымогательства лежали передо мной в одном мешке, перевязанном ремнём. Как всегда возник резонный вопрос «на кой-чёрт ты воруешь, если не собираешься эти деньги тратить?». Ну правда. Он крал чтобы что? Любоваться на кругляши?

В прошлой жизни я находил на объектах забытые заначки прежних хозяев. Обычно это были пачки обесценившихся купюр или горсть советских рублей, которые использовали как сувениры. Здесь же лежало целое состояние. Тысяча золотых монет, это зарплата подмастерья за пятьсот лет, или стоимость десятка деревенских домов со всем хозяйством.

Я закрыл мешок, выволок его из каморки и задвинул половицу на место. С мешком на плече поднялся из подвала и столкнулся с Древомиром, который стоял в сенях и задумчиво разглядывал трещину в стене.

— Дед, — позвал я.

Древомир обернулся, увидел мешок и приподнял бровь.

— Картошку нашёл?

— Если бы, — я бухнул мешок на стол, и монеты внутри звякнули. — Микулина заначка. Тысяча золотых, плюс-минус.

Древомир заглянул внутрь и тихо выругался. Лицо его окаменело, а пальцы, запущенные в мешок, медленно перебирали монеты.

— Вот же гнида козлобородая, — процедил он сквозь зубы. — Мы с тобой полгода горбатились за каждую серебруху, а у этого паскудника тысяча золотых в подвале пылилась. И ведь ни копейки на деревню не потратил. Ни дорогу не починил, ни колодец не углубил. Тридцать пять лет жилы из людей тянул и складывал монетку к монетке.

— Да и ладно. Зато теперь монетки вернутся к тем кого он столько обирал, — я завязал мешок обратно.

— Это в каком таком смысле? — Древомир прищурился и посмотрел на меня с подозрением.

— В прямом. Попрошу Петруху поделить золото и раздать его селянам. Всем достанется поровну. На каждый двор придётся своя доля.

Древомир открыл рот желая сказать что-то ёмкое, но слова застряли в глотке. В этот момент в дверь протиснулся Петруха. Здоровяк пригнулся под притолокой, придерживая распухшую щёку ладонью, и обвёл горницу единственным функционирующим глазом.

— О, переезжаете? — Петруха хлюпнул разбитой губой.

— Петруха, подойди сюда, — подозвал я его к столу. — Видишь мешок?

— Ну вижу. Тяжёлый поди. А чего в нём?

— Золото Микулы. Около тысячи монет. Пересчитай и раздели монеты в равных частях на каждый двор. Чтобы всем поровну досталось.

Петруха уставился на мешок и физиономия его вытянулась.

— Ярый, ты рехнулся? — прогнусавил он, забыв про распухшую щёку. — Зачем раздавать то? Они же всё прожрут за месяц! Ну или пропьют, что ещё вернее. Может лучше потратим на расширение производства? Досок купим, мастерскую отстроим побольше, а?

Мысль была здравая, но я не пират чтобы красть награбленное. Деревенские и так натерпелись от старосты, пусть хотя бы вернут своё.

— Петруха, с такими мыслями мы скоро и до казнокрадства дойдём, — осадил я его. — Микула точно так же думал. Сперва прибрал общие деньги к рукам, потом решил что он лучше знает куда их потратить, а закончил алтарём Чернобога. Раздавай деньги и голову мне не забивай.

Петруха набрал воздуху в грудь, собираясь возразить, но наткнулся на мой взгляд и сдулся.

— Ладно, — нехотя протянул он, подхватив мешок со стола. Монеты жалобно звякнули, и Петруха поморщился так, будто ему зуб вырвали. — Но ей богу пропьют всё.

— Это их дело, — ответил я. — И скажи людям что это возврат украденного, а не подачка. Пусть знают откуда деньги взялись.

Петруха закинул мешок на здоровое плечо и поковылял к выходу, бормоча под нос что-то неразборчивое. Дверь за ним хлопнула, и с потолка посыпалась труха. Древомир проводил Петруху взглядом и хмыкнул.

— А ведь парень дело говорит. Тысяча золотых на дороге не валяется.

— Дед, не ты ли месяц назад говорил что со мной за один заказ заработал больше золота чем видел за всю жизнь? Нам чужого не надо. Заработаем.

— Вот же паршивец, — проворчал Древомир, — Поймал меня на слове стало быть? Ну да, ты прав. Руки, ноги есть, не пропадём. Пальцев конечно на два меньше стало, ну а что поделаешь? Это плата за власть. — Дед подмигнул мне и цокнул языком.

Мы с Древомиром прошлись по дому ещё раз обращая внимание не на планировку, а на барахло валяющееся повсюду. Ковры из шкур, медные подсвечники, расписная посуда. В кладовке нашлись отрезы ткани и два сундука с одеждой, которая Микуле была впору, а мне годилась разве что для протирки верстака.

— Дед, а может всё это продадим? — предложил я, пнув ногой свёрнутый ковёр. — Нам оно без надобности, а деньги на стройматериалы нужны позарез.

Древомир обвёл горницу взглядом, задержавшись на дурацких картинах на которых был изображен не пойми кто и на расписном кувшине. Дед умел ценить хорошую работу, но практичность в нём всегда побеждала эстетику.

— Конечно продадим, на кой-нам это барахло? — фыркнул он. — Ковёр линялый, посуда безвкусная. Разве что подсвечники чего-то стоят, да и те позеленели. Давай стащим всё в одну кучу, а потом Борзяту позовём, пусть роется.

— Дельная мысль. Тогда ты стаскивай, а я за Борзятой.

— Хэ! Ты чё молодого нашел? Стаскивай, блин… — Буркнул Древомир.

— Давай я стаскивать буду, а ты иди к Борзяте.

— Ага. Ищё чего. Делать мне не чего по морозу шляться. Топай давай. Я тут как-нибудь без тебя управлюсь.

Улыбнувшись я накинул тулуп и пошёл к дому Борзяты. Купец стоял у крыльца и задумчиво ковырял носком сапога утоптанный снег. Завидев меня, Борзята вздрогнул и побледнел. По его лицу пробежала судорога, мгновенно превратившая румяную физиономию преуспевающего торговца в серую маску покойника.

— Ярый, — выдавил он и сделал шаг назад, упершись спиной в перила крыльца. — Ты это… Не серчай, я же… — Начал блеять он, но я тут же прервал купца.

— Иди за мной. Есть разговор. — коротко бросил я.

Борзята кивнул и поплёлся следом, опустив голову и сгорбившись. Всю дорогу до дома старосты он молчал и шаркал ногами по снегу с видом прораба, которого вызвали к генеральному подрядчику после обрушения перекрытий.

Мы вошли в горницу, и Борзята замер на пороге, обведя глазами помещение. Древомир уже скидал в угол всё, что нам было не нужно. Шкуры, посуда, одежда и прочий скарб лежали грудой у стены.

— Видишь эту кучу? — обратился я к Борзяте. — Продай всё что сможешь, нам тот хлам без надобности.

Борзята моргнул пару раз, челюсть его медленно опустилась, а маленькие глазки заметались между мной и кучей вещей.

— И… И всё? — выдавил он севшим голосом.

— А что ещё? — удивился я.

Борзята нервно провёл ладонью по бороде и наконец выдохнул, будто из него выпустили воздух.

— Я думал ты мне отомстить хочешь, — пробормотал он. — За то что я по указке Микулы с тобой торговать перестал. Когда ты пришел, я уж было решил что к позорному столбу потащишь.

Услышав эту чушь, я расхохотался.

— Борзята, ты когда по Микулиной указке перестал со мной торговать, ты ж мне только лучше сделал. Благодаря этому я поплыл в Дубовку, вышел на Кирьяна и узнал настоящую цену нашей мебели. Так что если разобраться, своим отказом ты мне только помог.

Борзята уставился на меня так, будто его только что помиловали у эшафота и вместо петли вручили пряник. Губы его задрожали, глаза заблестели, и я испугался что он сейчас расплачется прямо посреди горницы.

— Ярый, я… Я ведь не хотел… Микула грозился что лавку мою спалит, а товар конфискует, — забормотал купец, теребя полу кафтана. — Ты пойми, у меня семья, дети…

— Всё. Забыли. — Отрезал я стальным тоном. — Это дело прошлое. Лучше скажи, за сколько можешь продать этот хлам? Мне деньги нужны, и срочно.

Борзята мгновенно преобразился. Глаза перестали бегать, плечи расправились, а на лице проступило знакомое хищное выражение, с которым он обычно прикидывал прибыль. Купец подошёл к куче вещей, присел на корточки и принялся перебирать каждую, оценивая с профессиональной цепкостью.

— Ковёр потёртый, но волк хороший, северный, — бормотал он. — Подсвечники медные, за пару серебрух уйдут. Посуда расписная, тут копейки, но оптом можно пристроить. Ткань добротная, на ярмарке за неё дадут прилично. В целом золотых на двенадцать-пятнадцать наберётся, если с умом продавать.

— Годится, — кивнул я. — Забирай и продавай как можно скорее. Только ткань не продавай, отнеси её Клавдие. Она найдёт куда её пристроить.

Борзята вскочил на ноги с прытью, нехарактерной для его комплекции, и чуть ли не вприпрыжку выбежал из дома. Через десять минут он уже подогнал телегу и принялся грузить добро. Древомир наблюдал за погрузкой из окна.

— Ишь как засуетился, — проскрипел мастер. — Вот что деньги с людьми делают.

— Да какие там деньги? Десяток золотых. Этих монет и на зарплату батракам не хватит. — Отмахнулся я.

— Зажрался ты Ярик. Ещё недавно две серебрухи за месяц получал, а нынче вон чё. Старостой стал, грудь колесом и десяток золотых уже не деньги для него.

— Ага. Власть портит людей. — Усмехнулся я поддерживая шутку деда.

Когда Борзята наконец увёз последний тюк и скрылся за углом, Древомир подошёл ко мне, посмотрел в окно на опустевшую улицу и вздохнул.

— Ну чё, пойдём в мастерскую?

— Зачем? — удивился я. — У нас тут дел по горло. Полы мыть, стены от крови оттирать, и это только начало.

Древомир посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом, в котором я прочитал то, о чём не хотел думать, но должен был.

— Ярый, завтра будут хоронить погибших. А кто им гробы сделает, если не мы с тобой?

Тяжело вздохнув я кивнул и мы зашагали к мастерской. Рассвет окрасил небо серо-розовым, снег поскрипывал под ногами, а над деревней стояла тишина. Не мирная утренняя тишина, а та, которая бывает после катастрофы, когда все слёзы уже выплаканы, а как жить дальше, не понятно…

Мы с Древомиром отработали всю ночь и к рассвету четырнадцать гробов выстроились рядком у мастерской, пахнущие свежей сосной. Простые сосновые ящики без украшений, с крышками на деревянных шипах.

Древомир колотил молча, стиснув зубы, и за всю ночь обронил от силы три слова: «подай», «держи» и «готово». Я размечал и пилил, придерживая доску коленом и здоровой рукой, а обрубки пальцев горели так, будто их окунали в расплавленный свинец после каждого движения пилы. Но мы справились.

К утру пришли батраки, а я просто развернул их обратно заплатив каждому дневное жалование. Настрой у них был траурный, а с таким настроем можно только бракоделить или новых бед натворить. Пусть отдохнут денёк, без потери оплаты.

Петруха привёл кобылу с телегой и мы не спеша отвезли четырнадцать гробов в деревню. Родственники простились с умершими, положили их в сосновые ящики и накрыв крышками понесли на кладбище расположившееся за северным частоколом.

Земля промёрзла на два штыка лопаты, и мужики долбили её ломами, кирками и всем что попадалось под руку. Пар валил от спин, матюги растворялись в морозном воздухе, но никто не жаловался. Когда хоронишь соседей и сослуживцев, жаловаться на мёрзлую землю как-то не с руки.

Гробы перенесли к погосту на руках. Носильщики шагали не проронив ни слова, снег скрипел под сапогами, а за процессией тянулась вся деревня, включая стариков, баб и детвору. Бабы несли на головах платки из чёрной ткани, мужики шли с непокрытыми головами несмотря на мороз. Рыжий стражник ковылял, опираясь на копьё вместо палки, и каждый шаг давался ему с заметным трудом.

Четырнадцать могил расположились в два ряда на склоне холма, под старыми берёзами с облетевшей листвой. Волхва в деревне не было. Ближайший, по словам деревенских, обитал в двух днях пути вниз по реке, и ждать его никто не мог, потому что тела уже окоченели и откладывать погребение дольше было нельзя.

Как только гробы опустили в ямы, бабы заголосили что есть мочи. Я стоял у крайней могилы, где лежал рябой, мой стражник, чьё имя я так и не успел запомнить при жизни. Рядом опускали Тимофея-крепыша, который за пять золотых согласился идти на смерть и накаркал себе гибель.

Вина грызла меня сильнее чем незажившие рёбра, потому что эти люди погибли по моей вине. Если бы я не торопился, то утром старосту взял бы за жабры приказчик, а в итоге вон как всё обернулось.

К слову, Микулу хоронить не стали. Я собрал жителей и рассказал всё как есть. Местные прокляли прошлого старосту, собрали его кости и вышвырнули за частокол со словами «пусть эту погань зверьё доест».

Мужики уже взялись за лопаты, когда со стороны леса послышался хруст снега. Деревенские обернулись и замерли. По тропе к погосту шла Пелагея, в своём длинном тёмном плаще, с посохом из белого дерева в левой руке и откинутым капюшоном. За ней семенила Злата, кутаясь в овчинный полушубок.

Толпа подалась назад. Баба с чёрной повязкой вцепилась в мужа и прошептала что-то, от чего тот побелел. Двое мальчишек нырнули за спины матерей. Рыжий стражник дёрнулся было вперёд, но вспомнив прошлый опыт общения с ведьмой, благоразумно остался на месте и уставился себе под ноги.

Пелагея подошла к ближайшей могиле, оглядела ряды гробов и деревенских, столпившихся поодаль, и ни слова не говоря воткнула посох в мёрзлую землю. Посох вошёл в грунт легко, без сопротивления, и ведьма закрыла глаза.

Голос её зазвучал негромко, но отчётливо, и каждое слово разносилось по погосту так, что казалось, ведьма стоит у каждого за плечом. Я не понимал значения её слов, но по телу прокатилась мягкая волна живы. Ничего похожего на обжигающий поток священной рощи. Листья на посохе засветились молочным светом, и свечение расползлось по земле тонкими нитями, коснулось гробов и ушло вглубь промёрзшего грунта.

Ко мне подошла Злата и шепнула:

— Бабушка службу за упокой шепчет. Чтобы умершие не обернулись нежитью.

— И часто нежитью оборачиваются? — Спросил я нахмурив брови.

— Если волколак порвёт, то чаще чем хотелось бы. — Ответила она и замолчала.

Обряд длился минут пять, может больше. Всё это время деревенские стояли не шевелясь, и ни одна баба не выла. Кто-то молился, кто-то зажимал рот рукой, но все без исключения смотрели на ведьму широко распахнутыми глазами.

Когда Пелагея замолчала, свечение погасло. Ведьма выдернула посох из земли, открыла глаза и устало повела плечами.

— Засыпайте, — бросила она мужикам с лопатами. — Земля их примет.

Деревенские переглянулись и начали забрасывать ямы мёрзлыми комьями. Я подошёл к Древомиру. Мастер стоял в стороне от толпы, привалившись плечом к берёзе, и смотрел на Пелагею. На его лице застыло выражение, которое он попытался спрятать за кашлем, но я заметил. В глазах старика читалась тоска и нежность, которую он прятал от всех лет тридцать, а может и больше.

Когда могилы засыпали, деревня потянулась к дому старосты, где мы решили устроить поминки. Ведь горница Микулы была единственным помещением, способным вместить столько народу. Бабы с утра натаскали еды, кто что мог, и длинный дубовый стол покойного козлобородого теперь ломился от горшков с едой и глиняных кувшинов с чем-то мутным и явно хмельным.

Я на растерзание отдал весь погреб покойного старосты. Такое количество еды нам с Древомиром всё равно не съесть, а выбрасывать жалко.

Народу набилось столько, что стоять приходилось плечом к плечу, а в дальнем углу мужики устроились прямо на полу, подстелив тулупы. Воздух быстро наполнился запахом пота и кислого хмеля. Мужики негромко переговаривались, а бабы по углам утирали глаза рукавами.

Первую чарку выпили не чокаясь, в тишине. Вторую тоже, а после третьей языки развязались и деревенские принялись вспоминать погибших. Десятника одни поминали добрым словом, мол строгий был, но справедливый. Другие же крыли его матом на чём свет стоит.

Рябого вспоминали за то, что он однажды вытащил мальчишку из полыньи на Щуре и сам после этого три дня провалялся с горячкой. Тимофея-крепыша помянул Петруха, хлюпнув разбитой губой и пробормотав: «Настоящий мужик был, жаль помер так рано».

Я сидел на лавке у стены и ковырял ложкой кашу, которая не лезла в горло. В прошлой жизни, когда на стройке гибли рабочие, я месяцами не мог спать и прокручивал в голове каждую мелочь, пытаясь понять что можно было сделать иначе. Здесь всё повторялось, только масштаб был другой и спать мне, судя по всему, придётся ещё долго.

Пелагея сидела в дальнем конце стола и пила чай из глиняной кружки, не притрагиваясь к хмельному. Деревенские старались к ней не подсаживаться, и по обе стороны от ведьмы зияло пустое пространство шириной в два локтя, которое никто не решался заполнить собственным задом. Злата сидела рядом с бабушкой и тихо жевала пирог.

Я поднялся с лавки, протиснулся между мужиками и подсел к Пелагее. Ведьма покосилась на меня серыми глазами и отпила из кружки.

— Ты же знала что будет. Почему не предупредила? Почему не сказала как есть? — Прошептал я.

Пелагея поставила кружку на стол и пожала плечами. Жест получился ленивый, почти равнодушный.

— Может не хотела, — произнесла она. — А может, как и ты, не знала наверняка, а лишь догадывалась о том что может случиться. Будущее это тебе не книга, где всё уже записано. Это водная гладь, по которой бесконечно идёт рябь. Попробуй разгляди что там нарисовано. К тому же, как и обещала, связь с алтарём я разорвала, иначе он бы восстановился и вы Микулу при всём желании не смогли одолеть.

Я замолчал, переваривая её слова. Если всё так, как она сказала. То никто не мог предугадать такого оборота дел и корить себя по меньшей мере глупо. Мы всего лишь люди, делаем что можем и совершаем ошибки… Ошибки которые иногда уносят чужие жизни.

Повисла тяжёлая тишина, нарушаемая только гулом голосов за столом и позвякиванием посуды. Пелагея уткнулась взглядом в кружку, а я уставился на свою перебинтованную руку.

Мой взгляд скользнул по горнице и наткнулся на Древомира. Мастер занял дальний угол зала, привалившись спиной к стене, и не сводил глаз с Пелагеи. На губах его блуждала мягкая едва заметная улыбка, которой я ни разу за всё время нашего знакомства не видел. Воздыхатель чёртов. Нет бы подойти к ведьме и раскрыть то что на сердце.

— Пелагея, — обратился я к ведьме.

— Чего тебе, Восьмипалый? — спросила она приподняв бровь.

— Чисто технически ещё на ногах есть десяток пальцев, так что я как минимум восемнадцатипалый. — Произнёс я и ведьма усмехнулась. — Переезжай в деревню. — Сказал я не желая тянуть кота за хвост.

Ведьма уставилась на меня так, будто я предложил ей голышом станцевать на столе.

— А в чём проблема? Микулы больше нет, — продолжил я. — И пока я староста, тебя здесь никто даже пальцем не тронет.

Пелагея вздохнула, будто вспомнила косые взгляды сельчан, выкрики в свою сторону и пакости которых она натерпелась в своё время. А после сухо ответила:

— В деревне мне делать нечего. А даже если бы и решила переехать, то всё равно жилья для меня здесь нет.

— Живи в доме старосты, — тут же предложил я. — Вместе с нами. Комнат полно, нам с Древомиром столько не нужно. Займёшь весь верхних этаж.

Уголки губ Пелагеи дрогнули и издевательски поползли вверх.

— Так бы сразу и сказал что хочешь быть поближе к моей внучке, — усмехнулась ведьма.

Чёртова ведьма мигом вогнала меня в краску.

— Тьфу ты, дура старая! — выпалил я не сдержавшись, чувствуя как щёки наливаются жаром. — Я твою личную жизнь устроить хотел, ну и деда своего заодно, а ты всё об одном!

Пелагея тихо рассмеялась, и смех у неё был точно такой как говорил Древомир. Похожий на ручей бегущий по камням.

— Что? — она подалась вперёд и глаза её блеснули озорством. — Старый чёрт всё же рассказал о том что он твой родич?

Я кивнул. Пелагея откинулась к стене и покачала головой смотря в пустоту, а после произнесла после долгой паузы:

— Ладно. Если внучка захочет переехать, то переедем.

— Вот и отлично, — обрадовался я, но Пелагея подняла палец, останавливая мой преждевременный оптимизм.

— С одним условием.

— Каким? — я приподнял бровь.

— Ты дашь мне возможность посещать дубок в лесной мастерской.

— Без проблем, — кивнул я. — Посещай сколько влезет, главное не сломай его.

— Его сломать сложнее, чем ты думаешь, — ответила Пелагея и допила чай.

Поминки закончились ближе к вечеру. Деревенские расходились по домам, без пьяного гомона, который бывает после застолий. Кто-то уходил парами, поддерживая друг друга, кто-то в одиночку, втянув голову в плечи от мороза. Бабы уносили пустые горшки и миски, мужики ставили лавки к стене.

Я вышел на крыльцо и провожал гостей, когда заметил Пелагею выходящую из калитки. Рядом с ведьмой шла Злата, и девушка, оглянувшись через плечо, увидела меня и улыбнулась, помахав мне рукой. От её улыбки немного потеплело на душе, хотя мороз на дворе стоял такой, что борода покрывалась инеем за минуту.

Я улыбнулся в ответ и проводил их взглядом, пока Злата с Пелагеей не скрылись в вечерних сумерках. Древомир появился за моей спиной и откашлялся.

— Чего торчишь на морозе? — буркнул он. — Застудишься и будешь потом неделю сопли на рукав мотать.

— Таков план. Застужусь и буду неделю валяться на печи и наматывать сопли на твой рукав, — ответил я и зашёл в дом.

— Слышь ты! Умник восьмипалый! Я тебе щас намотаю! — Возмутился Древомир.

— Дед, дверь закрывай. Всё тепло выпустишь. — Бросил я и отправился в комнату на первом этаже.

В конце коридора была чья то спальня, небольшая и ухоженная. Вот её я и занял. Добрался до кровати, упал на неё лицом в подушку и надеялся провалиться в сон. Вот только вместо этого провалился в кошмар, в котором Микула снова рвал всех в клочья.

Проснулся я от того, что солнце било в окно и жгло веки. Это было мягко говоря непривычно для этого мира. Вернее для мира в котором до сих пор жил я. Я то спал на печи, а там солнце даже до пяток мне не доставало. Кромешная тьма и теплота!

Я потянулся и скорчился от боли. Тело ломило так, будто меня всю ночь молотили палками, а рука под повязкой пульсировала жаркой тупой болью, напоминая о том что пальцев стало на два меньше. Странно, но я до сих пор ощущал утраченные пальцы, будто они никуда не делись.

Вокруг стояла тишина, ни криков, ни суеты. Мирное утро в Яриловке, первое мирное утро за долгое время.

Древомир ещё спал, судя по мерному храпу из-за стены. Я осторожно сел на кровати и осмотрел раненую руку. Повязка промокла за ночь и приобрела бурый оттенок, но кровь не сочилась, значит мазь Савелия работала.

Поднявшись на ноги, я поёжился от холода. Выйдя в коридор я подошел к печи и понял что за ночь она прогорела и остыла. И не удивительно, ведь из щелей на крыше тянуло морозом. Я подкинул поленьев, раздул угли и поставил на печь котелок с водой. Пока она закипала, вышел на улицу вдохнув морозный воздух.

Утренний воздух обжёг лёгкие, но после вчерашней духоты поминок это было даже приятно. Снег скрипел под ногами, над крышами домов поднимался дым из труб, и деревня выглядела почти нормально, если не считать бурых пятен на снегу посреди улицы, которые никто не удосужился засыпать.

Я спустился с крыльца и зашагал к калитке, когда от соседнего двора послышались быстрые шаги. По улице размашистой походкой шёл Тарас. Охотник нёс с собой лук и два колчана стрел.

— Тарас! — окликнул я.

Охотник остановился и обернулся. Лицо у него было усталое, под глазами залегли тени, но взгляд оставался внимательным, как и всегда.

— Доброго утра, староста, — улыбнулся он.

— Ты мне это брось, — поморщился я. — Зови как раньше.

— Ладно, ладно, — Тарас примирительно поднял ладонь. — Чего хотел?

Я подошёл ближе и пожал ему руку.

— Повышаю тебя в должности.

Тарас не понимая приподнял бровь.

— Это в какой ещё должности? Я и так у тебя начальник караула.

— Начальник, но теперь ещё и десятник. Деревенская стража осталась без командира, Пантелеймон погиб, а из его пополнения в живых никого не осталось. Назначать кого попало на такую должность я не собираюсь, потому что нам нужен толковый командир, а не пугало в кольчуге. Будешь получать дополнительное жалованье за обучение стражи и организацию обороны деревни. Караул в мастерской тоже за тобой остаётся.

Тарас помолчал погрузившись в раздумья. Тарас никогда не принимал решений на эмоциях, за что я его и ценил.

— Добро. Сделаю всё в лучшем виде. Тем более что без десятника эти обалдуи на вышках, напьются, да шеи себе посворачивают грохнувшись оттуда.

— Вот именно. Новые похороны нам не нужны. — Кивнул я.

— Ну всё тогда. Я побежал. Раздам указания в мастерской и вернусь в деревню.

Тарас сорвался с места, а я выдохнул почувствовав облегчение. Одной проблемой меньше. Список дел в голове увеличивался с пугающей скоростью. Дом требовал уборки и ремонта, стража нуждалась в командире, мастерскую надо проверить, да и к раненым давно пора заглянуть. Последний пункт я передвинул на первое место, потому что оттягивать его дальше совесть не позволяет.

Быстрым шагом я направился к дому Савелия. Я поднялся на крыльцо и постучал. Дверь тут же открыли. Савелий выглядел скверно, лицо серое от недосыпа, тёмные глаза запали, а руки пахли вонючей мазью, которой он обрабатывал раны. Видать всю ночь ухаживал за ранеными.

— Заходи, — бросил он коротко и посторонился.

В избе пахло травами и кровью. На лавках у стен лежали раненые стражники, перевязанные холстинами, пропитавшимися бурым. Кто-то спал, кто-то бредил, а кто-то стонал от боли. У дальней стены, на отдельной лавке, лежал Саня.

Вернее сказать лежало то, что осталось от весёлого расторопного парня, который когда-то спрыгнул с вышки и попросился ко мне на службу. Лицо Сани было замотано бинтами так плотно, что виднелся только правый глаз. Он неподвижно смотрел в потолок. Я присел на табурет рядом с лавкой и Саня повернул голову в мою сторону, уставившись на меня единственным уцелевшим глазом. Зрачок расширился, и по телу парня прошла мелкая дрожь.

— Ярый, — глухо прохрипел он сквозь бинты.

— Лежи, не дёргайся, — я положил здоровую руку ему на грудь. — Как ты?

Глупейший вопрос из всех возможных. Как он может быть, когда половина лица замотана тряпками, а под тряпками чёрт знает что? Но других вопросов у меня нет, а молчать ещё хуже.

Савелий тронул меня за локоть и кивнул в сторону двери. Мы вышли в сени, и лекарь прикрыл за собой створку.

— Шрамы останутся на всю жизнь, — Савелий говорил тихо, без эмоций, тоном хирурга, зачитывающего заключение. — Волколак располосовал ему левую щёку, бровь и веко. Левый глаз, скорее всего, потерян. Но жить будет, если рана не загноится.

Я молча кивнул. Внутри что-то противно сжималось и не хотело разжиматься обратно. Саня хоть и поджигатель, но вроде совестливый. Да и жалко его как ни крути.

Мы вернулись к лавке. Саня лежал в той же позе, глядя в потолок, и по его щеке из-под повязки медленно сползала мутная капля похожая на слезу.

— Я заслужил, — прошептал он когда я снова сел рядом. — Боги так наказали меня за поджог.

Голос его подрагивал и срывался на хрип, а бинты на лице набухли влагой. Парень реально верил в то что лицо ему разодрал не волколак, а высшая справедливость.

— Слушай меня внимательно, — я заговорил вполголоса. — Расплатой за поджог была твоя работа в моей охране. Ты пахал в две смены, честно нёс службу и ни разу не схалтурил. Этим ты давно загладил свою вину. А шрамы это не наказание, это боевая отметина, которой нечего стыдиться. Ты стоял в строю, когда на деревню напала тварь. Многие в ту ночь разбежались и попрятались по погребам, а ты остался.

Саня тихо хлюпал носом слушая меня.

— Поправляйся. А пока лечишься, я буду тебе платить за службу как и прежде. Ни тебе, ни семье голодать не придётся.

Саня дёрнулся и попытался приподняться на локте, но я мягко надавил ему на грудину.

— Лежи, кому говорят. И вот что ещё. Ты не думал освоить профессию извозчика?

— Из… извозчика?

— Именно. Будешь еду привозить в мастерскую, когда потребуется на лесопилку ездить, ну и так, по мелочи. То сообщеньице доставить в город, то припасы перевезти. Работа не пыльная, оба глаза для неё не требуются. Лошадь будет на дорогу смотреть, а ты сиди себе, да погоняй её.

Саня замер. Потом уголок его рта, тот что не скрывался под бинтами, пополз вверх.

— С такой работой я точно справлюсь, — прошептал он, и голос его впервые за весь разговор прозвучал без надрыва.

— Вот и славно. Тогда поправляйся и возвращайся в строй. А Савелию скажи, если будет мазей жалеть, я ему финансирование урежу.

Савелий, стоявший у печи, фыркнул и покачал головой, но промолчал. Я поднялся с табурета, коротко сжал Сане здоровое предплечье и направился к выходу.