Глава 9

Не знаю сколько я пролежал в снегу. Может пять минут, может полчаса. Время после боя тянется иначе, когда тело ноет от ран, а в голове гудит набат. Я попытался приподняться на локте и левая рука отозвалась такой волной боли, что из глаз брызнули искры. Обрубки пальцев напомнили о себе жгучим пульсирующим жаром, разливающимся до самого плеча.

— Ох ты ж мать твою, — прошипел я сквозь зубы и всё-таки поднялся, опершись на правую руку.

Вокруг царил хаос. Деревня выглядела так, будто по ней прошёлся ураган с когтями и клыками. Дом Микулы зиял выбитым окном, окровавленными стенами и раскуроченной крышей, через которую я и покинул дом старосты. Снег залит кровью на добрых тридцать шагов вокруг, багровые пятна в свете факелов казались чёрными.

Савелий метался от одного раненого к другому, его кожаная сумка болталась на боку, а руки по локоть были перемазаны алым. Рыжий стражник сидел у забора, зажимая рану на боку и негромко матерясь. Живой, уже хорошо.

Я огляделся и увидел что по дороге со стороны южных ворот шагал Древомир. В ту же секунду я с облегчением выдохнул. Хорошо что старика не зацепило в этой заварушке. Тулуп мастера от воротника до подола был перемазан бурым, а на лице виднелись тёмные брызги.

Я прищурился пытаясь разглядеть ранен ли он, но вроде всё было впорядке. Очевидно кровь не его.

— Дед! — окликнул я, поднимаясь на ноги и тут же зашатался. — Ты цел?

Древомир остановился около меня, окинул взглядом сверху донизу и фыркнул так, что пар из ноздрей вылетел двумя белёсыми струйками.

— Я то целёхонек. А ты смотрю доковырялся в носу и пары пальцев лишился? — Усмехнулся старик.

— Ага. Типо того. — Улыбнулся я. — А ты чего весь в красном? Банку с томатным соком открывал и облился?

— Почти, — Древомир сплюнул себе под ноги. — Пока ты по лесам шастал, Микула и ко мне душегуба подослал. Повезло что я в это время кочергой полешки в печи ковырял. Ну и ковырнул этому душегубу так, что череп проломил.

— Не переживай. Больше никого не пришлёт. Кончился век Микулы.

Я кивнул в сторону обугленных костей, над которыми курился жиденький дымок с мерзким ароматом палёного сала. Древомир присвистнул и наклонился, разглядывая останки. Обугленный скелет ещё сохранял отдалённые очертания чего-то звериного, но ни одной узнаваемой черты бывшего старосты уже не осталось.

— Вот правду люди говорят, что у человека на душе, то и на лице, — Древомир выпрямился и покачал головой. — Не, Ярый, ты ток глянь какая образина! Жил как тварь и помер тварью, да ещё и воняет соответственно.

— Ещё как воняет. — Согласился я. — Идём дед, надо посмотреть, может кому наша помощь нужна?

Следующий час мы провели шастая по улице и двору старосты. У заваленки на расстеленных тулупах лежали погибшие. Бабы выли в голос, мужики стояли рядом со снятыми шапками и скорбными лицами. Увы помочь им я не мог.

Мы пошли дальше и наткнулись на Тараса. Охотник сидел на чурбаке и перевязывал предплечье, хмуро разглядывая пустой колчан. Не понятно когда волколак успел его полоснуть, но рана была глубокой. Завидев меня он поднялся и вздохнул.

— Если бы два колчана с собой взял, то у нас было бы меньше покойников.

— А если бы ты остался на лесопилке, то покойником стал бы каждый в деревне и стар и млад. — Парировал я. — Нечего себя гнобить. Считай что мы и победили то только потому что ты суставы Микуле покалечил.

— Микуле? — Удивился Тарас.

— Да, позже расскажу. — Отмахнулся я и мы пошли дальше.

Пройдя пару сотен метров я нашел Серафима. Он побледнел и трясся как осиновый лист, но без серьёзных ран. Молодой лучник таращил глаза на мою окровавленную руку, но расспрашивать не полез, за что ему спасибо. Серафимка только проблеял:

— Я… Я ни одной стрелы не выпустил. Целился, а руки так тряслись, что боялся в своих попасть.

— Ничего. В следующий раз справишься с эмоциями и лично завалишь волколака. — Подбодрил я парня, по крайней мере мне показалось что подбодрил.

— А будет следующий раз? На нас снова нападут? — Заикаясь выпалил Серафим и стал озираться по сторонам.

Заверив его что никто нападать в ближайшее время на нас не станет, мы дотопали до рябого. Увы он не выжил. Его тело лежало у забора, с выпотрошенным животом. Рядом нашли Тимофея, крепыша который при найме буркнул что лучше за пять золотых подохнет, и ведь накаркал. Волколак проломил ему грудину.

Итогом обхода стала весьма печальная статистика. Из моих ребят погибли двое. Рыжий, Саня, Мирон и Костыль живы, хоть и здорово помяты. Тарас с Серафимом тоже уцелели. Деревенская дружина же потеряла семерых стражников и десятника.

Из мирных жителей погибли четверо. Дородная тётка у забора, которой волколак проломил череп. Мужик с оторванной рукой, истёкший кровью пока Савелий до него добрался. И внуки Микулы. Крысомордого дед придушил собственной лапой, едва обратившись. Ушастому вырвал позвоночник. Только Громила уцелел, так как находился в другом доме.

Четырнадцать погибших за одну ночь. Для деревни в полсотни душ это катастрофа. На стройке, когда случались аварии с жертвами, объект закрывали и все ходили с белыми лицами по нескольку дней. Здесь же объект закрыть нельзя, потому что объект и есть вся их жизнь.

Я стоял посреди деревенской улицы и прислушивался к бабьему вою, который доносился со всех сторон. Руку жгло немилосердно, но я велел себе потерпеть, потому что бегать к лекарю при таком количестве тяжело раненых было бы свинством.

— Ярый! — раздалось справа.

Из сугроба, пошатываясь и держась за забор, поднялся Петруха. Здоровяк выглядел живописно. Правая половина его физиономии представляла собой один сплошной лиловый фингал, раздувшийся до размеров крупного яблока. Глаз под этим фингалом заплыл полностью и превратился в узкую щёлку, а из разбитой губы сочилась розоватая слюна.

— Мать честная, — присвистнул Древомир оценив масштаб разрушений на лице Петрухи. — Хорошо что Анфиска этого не видит.

— Анфиска меня и в худшем состоянии видала, — прошамкал Петруха, осторожно трогая опухшую скулу. Пальцы его наткнулись на пустое место во рту, и здоровяк замер. — Сука, два зуба выбил, — протянул он, ощупывая языком дёсны.

— Могла и вся челюсть вылететь вместе с головой. — утешил я его.

— И то верно. — Петруха сплюнул кровавый сгусток и покачнулся. Я подхватил его за плечо здоровой рукой, и мы постояли так пару секунд, поддерживая друг друга.

— Помнишь что-нибудь? — поинтересовался я.

— Помню как вилами в него всадил и помню как бежал с ним по улице. — Петруха нахмурился наморщив лоб, отчего фингал набух ещё сильнее. — А потом будто кувалдой по голове прилетело и всё. Темнота. Очнулся вот, снег жую, а вокруг крики и бабы воют.

— Ты его здорово замедлил, — кивнул я. — Без тебя мы бы не управились.

И ведь я не врал. В этом сражении усилия каждого привели к победе. Правда эта победа обошлась весьма дорого. Петруха осторожно потрогал щёку и зашипел от боли.

Древомир стоял в стороне и молча наблюдал за нами. На его лице проступило что-то вроде усталого облегчения, которое он впрочем тут же спрятал за хмурой маской.

— Хватит обниматься, калеки, — проскрипел он. — Идёмте лучше раненых перевяжем, раз уж лекарь один на всю деревню.

Мы с Петрухой помогали Савелию ещё около часа. Сперва затащили раненых в дом старосты, после я таскал воду из колодца, Петруха рвал холсты на бинты, Древомир варил на печи какой-то отвар по рецепту лекаря, и ворчал что отвар воняет хуже козла, хотя козёл к этому моменту уже сгорел дотла.

Когда Савелий наконец добрался до моей руки, он долго молчал, разглядывая обрубки пальцев. Срезы были рваными и неровными, кость торчала на полсантиметра из воспалённого мяса.

— Кости надо подровнять. Будет больно, — коротко предупредил лекарь.

— Валяй, — процедил я и стиснул зубы.

Было не просто больно. Было так, что перед глазами заплясали разноцветные пятна, а ногти здоровой руки до крови впились в ладонь. Савелий работал быстро и жёстко, как опытный хирург, которому не до сантиментов. Промыл, обрезал лоскуты кожи, затянул рану какой-то вонючей мазью и перебинтовал.

— Два пальца тебе уже никто не вернёт, — констатировал лекарь, вытирая руки. — Но если повезёт, то раны заживут быстро и без нагноения.

Савелий ушел осматривать раненых, а мы с Петрухой уселись на крыльце ближайшей избы. Рассвет уже занимался, окрашивая небо серым.

— Ярый, — Петруха повернулся ко мне, и его здоровый глаз блестел. — А что теперь будет?

— Теперь никто нам палки в колёса совать не станет. Ну, по крайней мере до тех пор, пока нового старосту не назначат.

Петруха помолчал, переваривая новость, а после осторожно потрогал фингал и зашипел.

— Ярый, — окликнул меня Древомир.

Мастер стоял у калитки и смотрел в сторону южных ворот. Рука вытянулась вперёд, указывая направление.

— А это кто там едет?

Через распахнутые створки, мимо пустых вышек, въезжал конный отряд. Я насчитал одиннадцать всадников. Бойцы в кожаных доспехах с металлическими бляхами, при мечах и луках. Впереди ехал коренастый мужик в тёмном плаще на вороной кобыле, и даже с расстояния в полсотни шагов я понял что это чинуша.

Всадники ехали оглядываясь по сторонам, и надо полагать вид залитого кровью снега, обугленных останков посреди улицы и воющих баб произвёл на них должное впечатление, потому что чинуша поднял руку и отряд тут же остановился.

— Кто здесь за старшего? — крикнул чинуша хриплым голосом.

Никто инициативу брать на себя не желал, поэтому вперёд шагнул я:

— Я за старшего. Ярый, мастер-плотник. А вы кто будете?

Всадник спешился. Вблизи он оказался крепче чем на расстоянии. Широкие плечи, бычья шея, густая русая борода с проседью. Даже удивительно что у него не было оружия, а только пара сумок с документами. Правда под тёмным плащом угадывалась добротная кольчуга. Лет ему было под пятьдесят, и выглядел он побитым жизнью, но не сломленным.

— Данила Кузьмич, приказчик боярина Воротынского, — представился он и снова оглядел деревню. — Мне Кирьян передал кое-какие бумаги касательно вашего старосты. Вот приехал поговорить с Микулой.

При упоминании Кирьяна у меня отлегло от сердца. Значит, купец сдержал слово и податная книга попала куда следует. Правда я рассчитывал что приказчик приедет на пару недель раньше.

— Что тут произошло? — Данила Кузьмич шагнул к ближайшей луже крови и присел на корточки, разглядывая следы на снегу.

— Староста Микула оказался не только казнокрадом, но и поклонником Чернобога. Держал в доме алтарь и совершал подношения. А ночью обернулся волколаком и положил четырнадцать человек, прежде чем мы его упокоили.

Данила Кузьмич медленно поднялся с корточек и уставился на меня.

— А доказательства твоих слов имеются? — произнёс он ровным тоном.

— Само собой. Идёмте.

Я повёл приказчика к избе Микулы, по пути показал ему труп волколака. Забавно, но приказчик не удивился, будто частенько сталкивался с такой пакостью. Стражники Данилы спешились и рассредоточились по улице, грамотно перекрывая подходы.

Я провёл Данилу через разгромленные комнаты, мимо опрокинутой мебели и разбитой посуды, мимо трупа Крысомордого к лестнице на второй этаж.

— Чердачный люк наверху, — пояснил я поднимаясь по лестнице. — Микула перенёс алтарь из подвала на чердак после того как я обнаружил его тайник.

— Откуда ты знаешь про подвал? — Данила поднимался следом, и половицы скрипели под его весом.

— Залез к нему в дом и нашёл. Там же обнаружил податную книгу с двойной бухгалтерией и расписки, которыми он держал полдеревни на привязи. Книгу передал Кирьяну, а Кирьян, надо полагать, передал вам.

— Надо полагать, — сухо подтвердил приказчик.

Я подставил комод, залез на него, а после подтянувшись забрался на чердак. Данила кряхтя полез следом.

На чердаке стоял удушливый запах гари и чего-то кислого, тошнотворного. Там, где прежде стоял дубовый чурбан с выжженными перевёрнутыми деревьями, теперь лежала горка серой трухи и пепла. Стропила над этим местом были покрыты жирной чёрной копотью, а доски пола прогорели насквозь, обнажив обугленные лаги. Вокруг валялись осколки глиняной плошки, обрывки кожаного мешочка и мелкие фрагменты костей, спёкшихся от жара.

Данила присел рядом с кучей пепла и подцепил пальцами обгорелый кусок бересты, на котором ещё угадывались очертания перевёрнутой подковы. Повертел в руках, понюхал и отбросил в сторону.

— Чернобог, значит, — произнёс он негромко и провёл ладонью по почерневшей стропильной балке. — Вот же мерзость. Под самым носом у боярина завёлся культист, а мы ни сном ни духом.

— В деревне об этом тоже мало кто знал, — вставил я. — Микула умело прятал концы в воду. Единственный свидетель, молчал под страхом смерти. Остальные догадывались, но боялись рот раскрыть.

Данила выпрямился, отряхнул колени и кивнул в сторону люка.

— Пошли на воздух. Здесь дышать нечем.

Мы спустились на улицу, и приказчик полной грудью вдохнул морозного воздуха. Лицо его осунулось, между бровей пролегла глубокая складка.

— Боярин мне за это голову оторвёт, — проговорил он глядя куда-то поверх крыш. — Три года я ездил через эту деревню, три года принимал от Микулы отчёты. И не заподозрил что этот паскудник поклоняется Чернобогу и ворует из казны.

— Если потребуется я в вашу защиту выступлю, так как вины вашей в том нет. Даже те кто жили с Микулой бок о бок не знали о его вероисповедании. Судя по тому что староста убил своих же внуков, не знали даже родичи. По крайней мере о Чернобоге. Про махинации думаю не то что догадывались, а даже участвовали в них.

Данила хмуро кивнул, принимая аргумент, но по лицу было видно что утешение вышло слабое. Данила покачал головой и провёл ладонью по лицу тяжело вздохнув.

В этот момент к нам начали подтягиваться деревенские. Сначала один, потом ещё двое, потом целая толпа. Мужики стояли со снятыми шапками, бабы жались друг к другу. Кто-то всхлипывал, кто-то просто молча смотрел на приказчика, ожидая невесть чего. Весть о том, что приехал боярский человек, разнеслась по деревне за считанные минуты.

Первым подошёл Григорий, Анфискин отец. Рыбак мял шапку в руках и выглядел так, будто не спал трое суток, хотя вероятнее всего так оно и было.

— Ваше благородие, — начал он и голос его подрагивал. — Микула мне семь лет назад одолжил четыре золотых на починку лодки. Вернул я всё до копейки, а расписку он так и не отдал. Грозился, что заберёт дом и дочку на улицу выгонит, ежели я хоть слово поперёк вякну.

Данила достал из-за пояса свёрнутую в трубку берестяную тетрадь и вытащил из сумки чернильницу с пером.

— Имя, сумма, год. Говори чётко, я записываю.

Григорий не успел договорить, как из толпы вышла дородная тётка с красными от слёз глазами.

— Меня Микула заставил два года бесплатно ему стирку делать, потому что муж мой задолжал ему золотой за зерно. Муж помер, долг я отработала втрое, а расписка так и осталась у старосты. Грозился что если не буду стирать, то сынка моего в тюрьму за воровство сошлёт, хотя мой Ванечка никогда ничего не крал!

За ней вышел хромой мужичок из дальних дворов:

— У меня десять серебряников висело с позапрошлой зимы. Отдал с процентами, аж пятнадцать заплатил, а бумажку Микула спрятал и грозил что припомнит, ежели что.

Один за другим деревенские выходили из толпы и рассказывали свои истории. Данила записывал, изредка задавая уточняющие вопросы, и лицо его мрачнело с каждым новым свидетельством. Через полчаса перед ним выстроилась очередь в два десятка человек, и каждый нёс свою обиду, копившуюся годами под гнётом козлобородого старосты.

Я стоял в стороне и слушал. Некоторые истории я знал, о других слышал впервые. Микула оказался ещё большей сволочью, чем я предполагал. Даже снасильничал одну из деревенских баб и заставил молчать.

Когда последний жалобщик договорил, Данила убрал тетрадь и обвёл деревенских тяжёлым взглядом.

— Значит так, — голос его прозвучал по-военному чётко, и толпа разом притихла. — Именем боярина Воротынского объявляю следующее. Всё имущество Микулы, нажитое путём казнокрадства и вымогательства, подлежит описи и конфискации в пользу боярской казны. Все долговые расписки старосты считаются ничтожными. Родичи Микулы, сожительствовавшие с ним под одной крышей и пользовавшиеся краденым, лишаются собственности и подлежат выдворению из деревни. Дом старосты и надворные постройки переходят в общинное владение.

По толпе прокатился гул. Кто-то охнул, кто-то взмолился, а кузнец, отец Громилы, побелел и отступил на шаг. Его жена, Микулина дочь, прижала ладони ко рту и захлопала глазами. Тётка Зинка, мать Крысомордого и Ушастого, заголосила на всю деревню:

— Да куда ж мы пойдём⁈ Дитяток поубивали, а теперь и нас на улицу⁈ Мы-то при чём⁈

Данила посмотрел на неё без капли сочувствия.

— При том, что жили за чужой счёт и молчали в тряпочку. Чтобы через час вашего духа здесь не было.

Зинка завыла в голос, а кузнец стоял с каменным лицом и молча смотрел в землю. Его жена дёргала мужа за рукав, но тот не шевелился, будто из него разом вытекла вся жизнь.

Данила развернулся к своему коню и принялся затягивать подпругу, давая понять что разговор окончен. Я переглянулся с Древомиром. Мастер едва заметно кивнул, мол давай, спрашивай что хотел.

— Данила Кузьмич, — окликнул я приказчика. — Ещё один вопрос. Деревня осталась без старосты. Старый помер, нам бы назначить нового.

Данила обернулся и смерил меня взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на усталое одобрение.

— Зачем нового? У вас же уже есть староста. — усмехнулся он подмигнув мне. — Ты нечисть завалил, производство наладил, людей вокруг себя собрал. Кирьян мне про тебя все уши прожужжал, расхваливал на все лады. Думаю ты отлично справишься с этой ролью. Но ежели сомневаешься в своих способностях, то можете выборы устроить. Деревня ваша, вам и решать.

Он хлопнул коня по крупу и стал проверять поклажу. Я повернулся к толпе и увидел что вся деревня пялится на меня с надеждой в глазах. Петруха протиснулся вперёд, придерживая распухшую щёку ладонью, и прогнусавил на всю улицу:

— Ну а чего тут выбирать? Ярый наш староста! Кто за Ярого?

Руки поднялись разом, и мне на секунду показалось что это сон, в котором плотник с двумя обрубками пальцев вдруг оказывается главой деревни. Но это был не сон. Это была Микуловка после самой паршивой ночи в своей истории, и жителям этой Микуловки нужен был кто-то, кто не убежит и не спрячется.

— Единогласно, — констатировал Древомир, хотя сам руки не поднимал. Он просто стоял широко улыбаясь.

Данила кивнул, черкнул что-то в своей тетради и обратился ко мне:

— Поздравляю с новой должностью.

— Спасибо. — произнёс я не до конца понимая сколько проблем я на себя взвалил.

Через час Зинку и дочь Микулы с мужем-кузнецом усадили на телегу, которую реквизировали тут же, во дворе покойного старосты. Зинка голосила не переставая, кузнец молчал, а его жена тихо плакала, зажимая рот рукавом. Стражники Данилы выстроились колонной и всадники тронулись к южным воротам.

Деревенские молча стояли вдоль дороги и провожали процессию взглядами. Никто не кричал проклятий вслед, никто не радовался. Просто смотрели, как уезжает осколок старой жизни, державшей их за глотку тридцать пять лет.

Когда последний всадник скрылся за воротами, я почувствовал как Петруха толкает меня локтем в здоровый бок.

— Ярый, а ты ведь теперь староста.

— Рад что ты заметил, — буркнул я, смотря вслед уезжающих всадников.

— Не, ты не понял. — Петруха расплылся в дурацкой улыбке, отчего фингал на его физиономии натянулся и здоровяк зашипел от боли, но улыбаться не перестал. — Ты же теперь можешь деревню переименовать. Чего ей Микуловкой зваться, если Микулы больше нет.

Я оглядел Петруху, Древомира и деревенских, которые прислушивались к нашему разговору.

— И какое название вы хотите?

— Ясное дело! Теперь деревня будет называться Яриловка! — выпалил Петруха с такой гордостью, будто придумал название для нового континента.

Деревенские загудели, и по толпе пошёл одобрительный ропот. Кто-то крикнул «а чего, нормальное название!», кто-то просто кивнул. Возражений не последовало, да и кому тут было возражать, если прежнее название ассоциировалось с козлобородым мертвецом, от которого осталось лишь горе.

— Ладно, — сдался я, понимая что спорить с Петрухой, когда тот вцепился в идею, всё равно что пытаться выдернуть дуб голыми руками. — Яриловка так Яриловка.

Петруха просиял и тут же заковылял к околице. Через десять минут он вернулся, перемазанный в саже по локти, и доложил:

— Готово. Углём написал, буквы крупные, издалека видать. Правда «К» у меня кривоватая получилась и «Л» заваливается, но в целом разборчиво.

— Петруха, ты буквы-то хоть правильные написал? — подозрительно уточнил Древомир.

— Так это… Вроде, да.

Древомир вздохнул и хлопнул его по плечу:

— Идём, покажешь. Писатель хренов.