Глава 12

Бестужева я встретил в Летнем дворце через час, после утренней смены караула. Он прошёл мимо, даже не взглянув в мою сторону. Постояв на месте для приличия ещё минут пять, я уже было повернулся идти в караулку, когда меня окликнул подошедший сзади лакей. Бестужев ждал меня в гостевой комнате на втором этаже, сидя в мягком кресле у кофейного столика. Ну и правда, чего зря время-то терять? По кофейку? Когда за мной закрылись двери, Алексей Петрович оторвал взгляд от разглядываемых им бумаг и уставился мне в глаза. – Шетарди? – На крючке. Вся переписка с Иоганной и обратно будет через меня. – А пруссаки? Я лишь кивнул в ответ, подтверждая аналогичный расклад. – Разумовский? – Так точно, ваше сиятельство! И Шуваловы. Он слегка усмехнулся уголком губ. – Ох, и ловок ты, Коля! Гляди, как бы головы не лишиться! – С Божьей и вашей помощью, ваше сиятельство! – я преданно уставился в его глаза. – Я век не забуду, кто первый мне своё покровительство дал, Алексей Петрович! – я решил добавить лести в тон. И переход на Имя Отчество после того, как он назвал меня Колей, был воспринят им положительно, как я и хотел. По возрасту я ему, и впрямь, как сын. Он одобрительно кивнул головой. – Сегодня на приёме от принцессы ни на шаг. Шетарди там тоже будет. Чтобы видел тебя при ней неотлучно. За мамашей ейной блудливой мои мальчики присмотрят. Пусть француз убедится, что нету у него другого варианта с ней корреспонденцией обмениваться, кроме как через тебя. – Так точно, ваше сиятельство! Поскольку я продолжал стоять перед ним, то принимал указания, вытянувшись по стойке «смирно». – Альбедиль тоже там будет. Этого гадёныша надо из игры выводить. А то, испоганит мне всё. – Прикажете вызвать его на дуэль? – Зачем? Тебе точно лезть в это не надо. Так что, я специально тебе говорю – не лезь к нему. Найдётся ещё кто, кому это дело поручу. А ты не высовывайся. Ты сейчас в центре всей этой партии стоишь. Твоя задача: удержаться и не упасть. Понял меня? – Так точно, ваше сиятельство! – Ладно, что дальше делать ты знаешь! По списку моему есть ещё что? – Лесток. – Пролезть к принцессе пытался? Я кивнул. – Ну, это понятно. Странно было бы, если б он не постарался. – Разрешите вопрос, ваше сиятельство? – Ну? – Недалеко от дома Лестока на Фонтанке думаю дом купить. Дабы наблюдение выставить круглосуточное. Там место, сами знаете, не простое. – Только, чтобы за домом следить ты себе хоромы решил прикупить? Не жирно? – Не только за этим. Думаю, можно устроить офицерский салон, дабы всех нужных людей постепенно вовлечь в общую тему. И место регулярных встреч можно сделать по образцу английских клубов. Англофил Бестужев не мог не повестись на такой подгон. – Опять масоны, что ли? Ты-то там каким боком? – Никак нет, не масоны! Но для пруссаков и французов это понятно и близко. Чтобы стать им своим – надо соответствовать. – Глубоко копаешь! Бестужев на секунду задумался, и потом кивнул утвердительно. – Но идея мне нравится. Не всё ж тебе в кабаках встречаться. Делай! – Благодарю, ваше сиятельство! Только… – Деньги? Ты ж у Шетарди взял? – Так точно, и по решению господина Разумовского велено деньги те оставить себе. Но… – Мало? – Так точно, мало! Уж больно задача большая! – Ладно! Будут тебе деньги. Две тысячи дам. На дом и устройство клуба. – Благодарю, ваше сиятельство! Но… – Что ещё? – Есть дом подходящий. Бывшая резиденция Карла Бирона. Ныне отписан на духовника государыни Фёдора Яковлевича Дубянского. – У него купить хочешь? – Так точно! Бестужев пожевал нижнюю губу и кивнул. – Ладно, договаривайся. Если упрётся, намекни на моё благоволение сему делу. – Так точно! Благодарю, ваше сиятельство! – Всё? – Так точно! – Ступай. Вечером увидимся ещё. Я лихо развернулся и вышел в двери. – Две тысячи всего? – Ника как-то расстроенно прокомментировала итог нашего разговора. – И слово вице-канцлера для духовника – оно дороже стоит. – Ну, так-то да…! … Организация кортежа для великокняжеских особ была делом весьма нервным и затратным по времени. Количество людей, принимавших участие в выезде, было больше сотни, включая лакеев, конюших, гвардейцев, и даже портного, цирюльника и повара, которые в обязательном порядке были в свите. Слава Богу, для сопровождения принцессы Софии и её свиты кортеж был значительно скромнее. Но нервов у меня потрепали тоже изрядно. В две кареты набились, как сельди в бочке. Принцесса, её мамаша, три фрейлины, секретарь Альбедиль, и ваш покорный слуга. Ибо отвечаю я за здоровье принцессы своей головой, а, следовательно, обязан буду прикрыть её лично своим телом от любой напасти в дороге. – Капитан! – Иоганна попыталась указать мне на вторую карету. – Никак не могу, ваше сиятельство! Приказ государыни не даёт иного трактования, как быть при её высочестве неотлучно на всё время в дороге и далее по регламенту торжества. Она фыркнула, но возражать не посмела. А София лишь улыбнулась и облокотилась на протянутую мной руку для удобства её подъёма по небольшой лесенке в карете. После этого я не менее галантно и с полупоклоном подал руку княгине, чем явно снизил накал её недовольства, и даже удостоился от неё едва заметной улыбки. Дорога до Зимнего много времени не заняла, и скоро я уже таким же образом демонстрировал политес, предлагая руку дамам при выходе из кареты. – Так тут пока не принято. Но тебе это точно зачтётся плюсиком в карму. Вон, как Иоганна на тебя теперь смотрит. – Ой, боюсь-боюсь! Не дай Бог, принудит меня тут к чему-нибудь где-нибудь! Ты меня хоть предупреди заранее, чтобы успел убежать! – Ваше сиятельство, ваше высочество! Прошу за мной! И мы пошагали по ступеням парадного входа к распахнутым огромным дверям, за которыми блистал в свете сотен свечей большой приёмный зал. … Из-за морозного вечернего тумана шпили и барочные фронтоны Зимнего дворца казались ещё выше, чем обычно. Лошади кортежа били копытами по обледенелой мостовой, а дыхание из их ноздрей клубилось густыми белыми облаками. Колёса карет мягко скрипели по утрамбованному снегу, оставляя за собой ровные следы. Перед парадными дверями уже толпились кареты и сани с гербами знатнейших фамилий Петербурга – гости спешили прибыть к назначенному часу. Впереди, на широких ступенях парадного входа, стояли караульные Преображенского полка в парадных мундирах: тёмно-зелёные кафтаны, алые отвороты, высокие чёрные шапки, медь эфесов и латунь пуговиц блестели в свете заходящего солнца. За дверями, на тёплом сквозняке, колыхались тяжёлые малиновые портьеры. София шагала, слегка поддерживая юбки, в платье нежно-голубого шёлка с серебряной вышивкой и узкой жемчужной тесьмой по лифу, с лёгким кружевным шарфом на плечах. А глазки так и горят. Решительности ей не занимать. Вон, как она чуть приподняла подбородок, словно готовясь войти в роль, которую ей предстояло играть сегодня перед сотнями глаз. Её причёска, высоко поднятая и закреплённая шпильками с мелким жемчугом, блестела в свете заходящего солнца. Следом за ней, немного плотнее, чем позволял этикет, вышагивала Иоганна Елизавета в насыщенно-бордовом платье с тяжёлым бархатным лифом, строгим, но дорогим по отделке. На лице – привычная полуулыбка, за которой скрывалась цепкая и оценивающая настороженность. Эта дама уж точно бывала раньше на сотнях похожих торжеств в Европе, и удивить или поразить её у этих русских чем-то тут точно вряд ли получится. Сзади, на полшага позади правого плеча Софии, шёл я. В новой парадной форме – тёмно-зелёный кафтан с золотым шитьём по вороту и обшлагам, белые чулки, начищенные до зеркального блеска сапоги, шпага, которую я прижимал к боку, слегка отведя локоть, чтобы не задеть дам. Не май месяц, но, слава Богу, уже и не январь. Морозец уже не тот. Хотя гости всё равно старались быстрее пробежаться вверх по ступеням, чтобы не замёрзнуть. Когда двери раскрылись, в лицо ударило тепло и запахи – смесь воска от сотен свечей в люстрах, ароматов французских духов, свежей хвои в венках и гирляндах, и чего-то едва уловимого, напоминающего кондитерский сахар, расплавленный для карамели. Видимо, так пах воск, которым натирали паркет. Вестибюль поражал блеском. Потолки с позолоченными лепными карнизами, мраморные колонны, зеркала в золочёных рамах, в которых отражался свет канделябров. По обе стороны стояли лакеи в ливреях, с безупречно пудреными париками, и кланялись, когда кортеж гостей проходил мимо. Эта часть дворца была уже полностью построена и отделана. Блеск зеркал и позолоты уже на входе кружили голову с непривычки, а отблески свечей, многократно отражающихся в них, ослепляли, заставляя глаза слезиться. Ника сходу засекла по краям зала среди лакеев и придворных слуг нескольких мужчин, которых подсветила мне зелёным. Люди Бестужева. Те, что должны будут «вежливо, но непреклонно» отрезать Иоганну от нежелательных контактов и новых знакомств. Я только хмыкнул про себя. Удобно, чёрт возьми! Всё моё внимание будет теперь только на принцессу. Дамы в парадных платьях с невероятными причёсками и обилием украшений блистали на паркете, который также был натёрт до почти зеркального блеска. – Ну вот тебе и бал, и красавицы… – Ника подсветила мне в глазах нескольких особо расфуфыренных аристократок. Я краем глаза видел, как дамы и кавалеры, уже прибывшие на приём, оборачивались. Кто-то задерживал взгляд на принцессе, кто-то откровенно пялился на меня. Одни – с уважительным интересом, другие – с любопытством и недоброй оценкой: мол, откуда взялся этот выскочка, оказавшийся так близко к будущей великой княгине? – Как банально! Может меня тут и на дуэль вызовет кто-нибудь от ревности к моему приближённому статусу? Так ведь я не фаворит, а всего лишь телохранитель! – Ой! А какая им разница? Сегодня телохранитель, завтра фаворит… – Тьфу на тебя! – Хи-хи-хи! Молодые офицеры, стоявшие чуть в стороне и обсуждавшие что-то с бокалами шампанского, прерывали разговор и изучали нашу процессию с прищуром. Я прям физически ощущал, что в чьих-то мыслях уже стал частью невидимого придворного торга: выгодная партия для чьей-то дочери, или полезная фигура в чьих-то интригах. Пара пожилых придворных дам с обильными кружевами на платьях, проходя мимо, шептались, явно обсуждая, кто я такой и почему следую как тень за принцессой. Зал, куда мы вошли, сиял. Хрустальные люстры сверкали от множества свечей, золочёные резные панели стен отражали свет, заливая всё мягким золотистым сиянием. На паркетном полу вензеля из инкрустаций тёмного и светлого дерева. Вдоль стен – ряды кресел с бархатными сиденьями, за ними – зеркала в резных рамах, которые удваивали толпу гостей. Дамы были словно движущиеся цветочные клумбы: бледно-розовые, сиреневые, кремовые, изумрудные платья с пышными юбками, сложные причёски, украшенные перьями, драгоценными шпильками, иногда – живыми цветами. Кавалеры – в мундирах гвардии, в расшитых камзолах, с лентами орденов через плечо. Откуда-то в глубине доносилась музыка – тихая, чтобы не заглушать разговоры: скрипки, клавесин, виолончель, флейта. Когда мы продвигались вперёд, разговоры вокруг стихали на секунду и снова оживали, теперь уже с добавлением её имени, произносимого на разных языках. Я держал спину прямо, взгляд делал чуть рассеянный, чтобы видеть всё, но не выдавать, куда именно смотрю. А Ника замечала гораздо больше меня и продолжала подсвечивать мне гостей, вставляя свои комментарии: как у колонны переминается на месте человек в простом тёмном камзоле – один из «сторожей» Бестужева, как слуга в синей ливрее несёт поднос с бокалами и едва заметно кивает кому-то за спиной Иоганны, как из бокового зала выходит группа молодых дворян и один из них, заметив Софию, мгновенно вытягивается, а глаза его скользят по мне самому. Иоганна, словно не замечая этой невидимой стены наблюдателей, вела разговор с фрау Брахт. Эта пожилая, но живая и подвижная женщиной с прусской выправкой, в тёмно-зелёном платье напоминала мне французского бульдога. Такая же походка и выражение лица, по которому никак нельзя было угадать эмоции. Эта старая фрейлина тоже уже повидала много великосветских приёмов, и блеск зеркал ей был явно не в диковинку. Позади них шли Анна Нарышкина и Дарья Щербатова. Приставленные к принцессе русские фрейлины, обе юны и свежи, как весенние яблони, но с разным выражением лица: Анна – сдержанная, с чуть заметным любопытством, Дарья – с весёлым, почти дерзким блеском в глазах. Вот эти крутили головами на все триста шестьдесят градусов. Хотя при дворе, естественно, они тоже были не впервой, но быть в таком фокусе внимания толпы вельмож и их мажористых отпрысков – это для них явно было впервые. Мы приближались к анфиладе залов, где уже собирались самые именитые гости, и я чувствовал, что сейчас внимание к нам станет ещё пристальнее. Это был не просто приём – это была сцена, где юную принцессу представляли впервые широкой общественности, как невесту наследника. Тут каждая улыбка, каждый взгляд, каждый шаг могли значить больше, чем длинная дипломатическая депеша. Я старался идти ровно, и у меня это почти получалось. Народ как-то сам собой перед нами расступался. Вряд ли причиной этому был мой героический парадный вид. Скорее, все пока просто не понимали, как им себя вести в присутствии юной Софии. А вдруг императрица за один только косой взгляд на неё может и в чёрный список занести? – Ты бы ещё разметку на паркете мелом нарисовал, чтобы шагать по линии. – Если бы позволили – нарисовал бы. Выдерживать ровную линию мне и правда было тяжеловато. Паркет ещё и скользким был. Хорошо, что на сапогах набойки были. – Восемнадцатый век не любит мела. Он любит позолоту. Ладно, так уж и быть… И передо мной на полу появилась едва заметная белая линия. Ника дополнила реальность. – А раньше не могла? – Ты вперёд смотри. Линия может и даёт общее направление, но гости-то её не видят. Не сшиби никого случайно. Будет неловко. Мы прошли ещё немного вперёд в гущу самых-самых, поближе к стоящему на возвышении трону императрицы. Пока пустующему. Слева краем глаза я засёк едва заметное движение. Дама в зелёном делает шаг к Иоганне, и тут же между ними возникает «случайный» родственник вице-канцлера – с видом «ах, как рад вас видеть». Отрезали мягко. Иоганна при этом даже бровью не ведёт. Она тоже уже в курсе этих правил. Не так давно у нас с ней случился разговор по душам, когда я определил ей условия и степень моего участия в её свободе переписки с «европейскими друзьями». И судя по её удовлетворённому виду, она мои условия приняла без каких-то внутренних противоречий. Но на меня после этого она уже смотрела немного иначе. Пара каких-то юных барышень уставились на меня, чуть приоткрыв рты. – Прекрати играть изваяние. У тебя лицо «всё под контролем», а у них от него возникает естественный вопрос: что именно ты контролируешь? – Свою дистанцию? – Ага! И их фантазии. Могут напридумывать себе чёрт знает что. Я улыбнулся. На моём лице, украшенном безобразным шрамом, улыбка, видимо, выглядела для них как-то страшновато, поскольку они обе синхронно вздрогнули и поспешили отвернуться, прикрывшись веерами. – Ну всё, пошли разговоры: «а что за птица рядом с невестой наследника?» – Да и хрен с ними! Пусть гадают! – Они не гадают, отец. Они оценивают твою ликвидность. Бал – это, как выставка. – Тогда я – товар? – Ты – актив. – Фу! Как цинично! – Такова жизнь! Музыка вдруг затихла, и публика начала постепенно замолкать. Это означает, что сейчас появится императрица или тот, кто объявит её волю на вечер. Наследника тоже ещё нигде не видно. Я стою ровно, чувствую плечом дыхание Софии: похоже, она, как и я, ненавидит эти моменты, когда тебя рассматривают, как породистого жеребца на ярмарке. Справа от меня стоит богато разодетый господин лет пятидесяти. Лоб высокий, на груди лента с каким-то орденом. Он улыбается мне так, будто мы знакомы с детства. Мы не знакомы. Точнее, нас никто не знакомил, но я его, естественно, знаю. Леонард Людвиг, или как его называют тут при дворе, Иван Иванович Лесток, собственной персоной. Мои гвардейцы уже дважды его останавливали на подходе к покоям принцессы. Доклады об этом я читал, но лично в разборе инцидентов не участвовал. Разумовский тогда приказал не реагировать, а просто вежливо послать его на … Далеко послать, короче. Что мои гвардейцы вежливо и сделали. Видимо, пришло время познакомиться лично. Лесток уже почти готов был со мной заговорить, делая шаг в мою сторону, но в этот момент глашатай провозгласил приход императрицы и наследного принца, и волна тишины прошла по залу. … Обмен любезностями и дежурными приветствиями скоро подошёл к концу и после двухчасового танцевального марафона толпа гостей начала постепенно редеть, как утренний туман над Невой. Лакеи, уже изрядно уставшие, деликатно направляли гостей к выходу. София стояла рядом со мной, активно дыша, после танцев с его высочеством Петром Фёдоровичем. На каком-нибудь танцевальном турнире в моё время призовые места их паре точно вряд ли бы достались, но всё же гости им дружно аплодировали и поддерживали своими телодвижениями. Я, естественно, не танцевал. Не потому, что не умел. Хотя и это тоже. Просто я вроде как был на службе при исполнении. Тут не до танцев. Минут через пятнадцать после последнего менуэта я принял еле заметный кивок Разумовского, и намекнул принцессе, что пора бы и честь знать. Императрица и наследник с нами уже попрощались и покинули бал, так что нам тут тоже уже ловить было нечего. София уже отдышалась и смотрела прямо и невозмутимо, слегка склонив голову, когда кто-то из приближённых императрицы прощался с ней. Я же держался полшага позади, по-прежнему в роли её тени. – Господин капитан, – голос Лестока вынырнул из общего гула, будто он давно караулил момент. – Думаю, нам стоит поговорить… в спокойной обстановке. Он слегка склонил голову, улыбка его выглядела почти дружелюбно, но в глазах скользнула настороженная оценка. – Ваше сиятельство! – Я сделал полупоклон. – Почту за честь! Завтра, после полудня, я буду в полном вашем распоряжении. Всё-таки оставить службу ради просьбы о встрече с лейб-медиком просто так я не мог. Служба есть служба. Поэтому будет у меня время – встретимся! Он это понимал, потому и не стал настаивать. Ника тут же язвительно шепнула в голове: – Он нюхом почуял, что ты его хлеб отобрал. И теперь хочет проверить, не сломается ли твой аппетит. Мы обменялись формальными поклонами, и Лесток растворился в толпе. София двинулась в сторону выхода, и я чуть сбоку за ней. Но у поворота к анфиладе боковых залов мы неожиданно наткнулись на картину, которую иначе как «сцена из французской комедии» не назовёшь. В тени колонны, за тяжёлой бархатной портьерой, некий статный кавалер и молоденькая дама из свиты статс-дамы Румянцевой были заняты столь пылким выяснением отношений, что едва не уронили на пол её веер. София замедлила шаг, скользнула взглядом по парочке – и прошла мимо с невозмутимым видом. Даже уголок её губ не дрогнул. – О как! – я мысленно удивился, но тоже продолжал идти с покер-фейсом. – Она явно не впервые такое видит, – заметила Ника с ленивым интересом. – Для её возраста – редкая устойчивость. Впрочем, ты чего ожидал? Это же двор, а не пансион для благородных девиц. Я поймал себя на мысли, что принцесса не просто умна. Она уже научена, как смотреть на жизнь при дворе и не морщиться. Видно, и в Пруссии, и у неё на родине похожие «уроки» она получила сполна. Мы вышли в прохладный мраморный вестибюль, и я, как и весь вечер, шёл на полшага позади, размышляя о том, что мою подопечную в наивности явно не упрекнёшь. Она и на маменькины заскоки с любовниками смотрела уже спокойно. Отец ведь её в том письме предупредил, на выходки матери внимания не обращать, а больше посвятить себя подготовке к обручению с будущим императором Российским. А она послушная девочка? Возможно! Или просто хитрая и себе на уме! … После полудня Петербург слегка подтаял под редким для марта солнцем. Я получил утром письмо от Лестока с приглашением посетить его дом на Фонтанке в два часа пополудни, и сразу же отправил ответное письмо с подтверждением. Я пришёл вовремя. Скинул меховую накидку, отряхнул с неё снег и передал лакею, который с поклоном принял её у меня. Оглядев этот скромный домик изнутри, я пришёл к выводу, что ворует Лесток слишком много. Возглавляя Медицинскую канцелярию и получая жалование чуть больше семи тысяч рублей в год, этот авантюрист умудрялся приворовывать в канцелярии и получать взятки и подарки на суммы, которые были на порядок больше. Отделка домика явно была не дешёвой. И вряд ли он потратил на это последние, нажитые непосильным трудом, копейки. Пригласив меня присесть рядом с кофейным столиком, он окинул меня взглядом, в котором сквозило и любопытство, и холодный расчёт. Граф Священной Римской Империи, лейб-медик в чине действительного тайного советника, главный директор Медицинской канцелярии. И я – какой-то простой капитан лейб-гвардии. Он сам налил вина в два бокала и предложил мне с ним чокнуться. За знакомство. Мне почему-то пришла на ум сцена из старого советского фильма, где кардинал Ришелье пытается завербовать молодого Д’Артаньяна за партией в шахматы. Лестока можно было бы без всякой натяжки назвать «серым кардиналом» при Елизавете Петровне. А я? Я – гвардеец принцессы Софии? – Роль «серого кардинала» при Екатерине Великой тебе будет вполне к лицу! Или всё-таки решишь стать сам императором? – Ну, нафиг! Лучше уж буду кардиналом. В тени работать и жить как-то приятнее. – Два льва в одном прайде не уживутся. Так что, будь с ним поаккуратнее. Может ведь и нагадить сильно. Власти у него ещё хватает. – ? – Ой, ладно, шучу! Куда ему до тебя! – Лесть? Приятно, спасибо! – Господин капитан, – начал он мягко, но сразу с главного, – мы с вами словно два гостя на одном празднике, но с разными приглашениями. – Перевод с дипломатического на человеческий: «ты занял моё место», – прокомментировала Ника. – Я слышал, Шетарди проявляет к вам… особое внимание, – он сделал паузу, как будто давал мне шанс на признание. – Мне кажется, мы могли бы не мешать друг другу. Даже наоборот – помогать. – Помощь всегда приятна, – ответил я спокойно, – но только, если она не ставит меня в зависимость. Лесток слегка усмехнулся. – А если я предложу вам информацию, которой нет у других? Вы же понимаете, что малый двор – не то место, где всё происходит на виду. – О, он пробует старую наживку – «я дам тебе слухи, ты дашь мне доступ», – прокомментировала Ника. – Подыграешь, чтобы его разговорить? – Я готов выслушать, – сказал я, – но мои распоряжения от императрицы ясны: охрана принцессы и контроль её окружения. Без исключений. Его взгляд стал жёстче, улыбка исчезла. – Контроль – дело тонкое. Иногда слишком крепкая узда рвёт рот лошади. – Вижу, вы мастер притч, – ответил я, и демонстративно улыбнулся его аллегории. – Но моя служба всё же мало похожа не ипподром. И я всегда стараюсь быть аккуратным. Особенно, когда речь заходит о моей чести. Я ей очень дорожу! И в моей позе, и в том, как я пригубил бокал с вином, так и читалось: Я ВООБЩЕ ОЧЕНЬ ДОРОГОЙ! По его глазам я понял, что сильно его огорчил. Поэтому денег, в отличии от других заинтересованных сторон, он мне не предложил. Жмот! Мы выпили. Поговорили ещё о погоде и лошадях. Лесток больше не настаивал, но при расставании пожал мне руку чуть дольше, чем требовал этикет. – Поздравляю, ты только что официально стал его целью, – заметила Ника. – Держись крепче, капитан. Этот господин не из тех, кто прощает проигрыши. А я мысленно потёр ладошками. Должен же у меня в этой жизни быть прямой антагонист. И я только что его себе приобрёл. Со всеми вытекающими. А на войне, как на войне! И трофеи – дело святое! …