Глава 15

– Ну как? – спросил я беззвучно, когда парни укатили по домам. – Ты на комплимент напрашиваешься? Это было круто! – сказала Ника. – Еда, дружеская атмосфера, чистота и порядок, понятные правила, подарочек, который пахнет будущим влиянием и большими деньгами. И люди, которые могут позвать других людей, причём весьма непростых людей. Не забудь только правила клуба перенести на бумагу: «не пьянствовать, не шуметь, дам не обсуждать, карты без шулерства, спорить – в отдельных кабинетах». – Запишу, – сказал я. – Завтра же. Я позвал Зинаиду. Она вошла, усталая и довольная, как мастер после доброго дела. – Зина, – сказал я, – остаёшься у меня шеф-поваром. Жалование – на четверть больше, чем у тебя было. С премией за сегодняшний день. Она открыла рот, закрыла, кивнула. – Слушаюсь, хозяин, – только и сказала. Степан бесшумно появился в дверях: – Ваше высокоблагородие, бельё к завтрашнему утру будет готово. К пуговицам нужный мастер придёт на рассвете. И… – он замялся, – я позволил себе… ну… – Говори. – С флигелем – я бы поставил решётки на нижние окна. Чтоб не лазили. И людишек бы надо ещё нанять, если деньги на то найдутся. А то мало ли. Гости у нас тут ожидаются, я так понял, не простые. Я посмотрел на бывшего вояку с большой долей уважения. О безопасности уже подумал, молодец! Безопасность в клубе – это важно. И лакеев ещё надо будет учить. А то дворовые у меня явно не заточены на большие приёмы. – Эх, Ника, и во что ты меня втянула только? – Я втянула? – возмутилась она. – Да я вообще предлагала пожить потихоньку где-нибудь в дальней деревушке. Мы помолчали. Потом мысленно рассмеялись. Я — так почти до слёз. … Весть о моём пятничном «офицерском вечере» разлетелась быстрее, чем я ожидал. Не прошло и трёх дней, как ко мне подошёл один из ротных поручиков с видом человека, которому поручили донести до меня нечто важное и щекотливое. – Николай Васильевич, – понизил он голос, – Алексей Григорьевич Разумовский интересовался… правда ли, что вы тут какой-то клуб завели? Я чуть бровью повёл. – Клуб? Да нет. Просто домашние офицерские посиделки. Чай, карты, музыка. – Сделал вид, что ничего особенного. – Так-то оно так… – поручик замялся. – Но слухи разные ходят. Вот господин камергер и спрашивал: а не пустят ли его с друзьями? Я едва не поперхнулся воздухом. – Буду рад видеть Алексея Григорьевича почётным гостем. Вышлю ему отдельные приглашения на него, и кого он пожелает взять с собой, – ляпнул я обрадованному такой информацией поручику. – Вот уж чего не ждал! Ника? – Слышу, – прыснула она. – Ну поздравляю, барин. Клуб твой ещё даже не отремонтирован толком, а уже засветился на самом верху. – Слушай, ну как это вообще? У меня там ещё конь не валялся, а тут сразу Разумовский. В том гадюшнике сейчас даже пару десятков людей хрен поместишь нормально. Это же сразу другой уровень. И как отказать вежливо? А потом что? Министры, фавориты и фрейлины толпами. А чего мелочиться, раз пошла такая пьянка —может, сразу императрицу позвать? Вместе с принцессой Софией? – А чего ты хотел? – усмехнулась она. – Ты сам начал с Корнилова, у которого кузина во фрейлинах, и с Рябцева, у которого дядя генерал. У тебя на вывеске уже не «офицерский клуб», а «лестница в небеса». Теперь вот Разумовский клюнул. Дальше будут и Воронцовы, и Шуваловы. – Нет, ну Воронцовых-то я не хочу! – Хочешь или не хочешь – неважно. Они захотят. Вопрос: пустишь ли? – А где деньги на всё на это взять? ВИП-карты продавать по тысяче рублей в год? За что? За просто посидеть в тишине? – Ты же хотел стихами, рифмой красивой по неокрепшим местным мозгам бить! Романсы петь будешь. Кофе с пирожными кормить… Антизапаховое зелье опять-таки… – Романсы, говоришь? Так тут даже привычных мне шестиструнный гитар нету ещё. Изобрести? – Ну, гитара – не атомная бомба. Можно и изобрести. – А стихи? – Стихи, конечно, похлеще атомной бомбы могут быть. Но, думаю, тоже не страшно. Только рэп и панк-рок не надо. Не поймут. Могут и на костёр потащить. Хи-хи-хи! Я задумался. Политика – штука грязная. Но вельможи умеют ценить, когда для них создают особые условия. – Надо будет развести потоки, – сказал я вслух. – Для офицеров – одно, для вельмож – другое. Чтобы и те, и другие не мешали друг другу. – То есть? Разумовский так-то капитан-поручик лейб-гвардии Конного полка. Пусть формально, но тоже офицер. – Блин! Придётся всё-таки сразу делать систему «VIP-карт». Для всех – обычное членство: три рубля в месяц. Для тех, кто выше по положению, – отдельная карта. Плата – пять… – Шесть… Десять… – Нет уж, не жадничай, пусть будет пока пять в месяц. За это – доступ в закрытые комнаты, особое вино, библиотека с редкими книгами. И… – я прищурился – личный ключ от кальянной. – Умно, – хмыкнула Ника. – А ещё можешь добавить «гостевую карту» для фрейлин. Тогда они потащат за собой кавалеров. – Ты предлагаешь бордель что ли устроить? Дом свиданий? Давай для начала всё-таки введём гендерное неравенство. Пока только мужчин приглашу. А то и правда сразу пойдёт молва, что я там сводничеством занимаюсь. Но попозже посмотрим… Я уже видел в воображении: карточки из плотного пергамента с золотым тиснением, личной подписью хозяина. На обратной стороне – правила клуба. Всё чинно, официально. – Вопрос только в том, – продолжила Ника, – выдержишь ли ты сам такую публику? Ведь Разумовский – это не поручик Корнилов. С ним уже шутками про «анекдоты без имён» не отделаешься. – Справлюсь, – твёрдо сказал я. – У нас же офицерский клуб. И если даже фавориты захотят посидеть у нас, то по нашим правилам. Не по их. Но какой-то смачный поцелуй в задницу для него надо будет всё равно подготовить. И всё же я понимал: с этого момента, ещё даже не успев открыться, мой будущий клуб сразу переставал быть просто офицерским. Он становился площадкой, куда хотели попасть все, у кого было хоть малейшее честолюбие. – Но ты ведь знаешь, чем кончаются такие истории? – тихо сказала Ника. – Чем? – Туда начинают стучать все – от шпионов до фрейлин. И там же начинают решаться дела, которые потом гремят по всей Европе. Может всё-таки в деревню, в глушь? Я усмехнулся. – И пропустить самое интересное? Ну уж нет, для этого всё и затеваю! … И уже на следующий день я велел Никифору заказать у лучшего писца города двадцать аккуратных карточек из плотного картона. На лицевой стороне – золотой орёл и надпись: «Клуб на Фонтанке. Членская карта». На обороте – правила. А внизу место для моей подписи. – Пусть будет не только хлеб, но и зрелище, – сказал я. – Если уж вельможи хотят поиграть в офицеров, пусть играют по моим правилам. Ника только протянула своё фирменное: – Хи-хи-хи… посмотрим, кто кого! Хотя, кого я пытаюсь обмануть…! Никакой интриги! … Читая список требуемого к срочной покупке для обустройства дома к приёму большого количества гостей, Никифор только покряхтывал. Потом остановился глазами на одной строчке и поднял глаза на меня. – Тут такое дело, хозяин, бильярдный стол в доме уже есть. – Хо-хо! – вырвалось у меня. – Вот это подарок судьбы! Веди! В полуподвал вела тяжёлая дверь, дубовая, с массивной скобой. Сюда я как-то раньше зайти и не догадался. Внутри посреди помещения стоял бильярдный стол. Настоящий, большой, массивный. Края бортов – тёмное дерево, обтянутое потемневшим от времени сукном. Я шагнул ближе, провёл рукой по поверхности… и замер. Зелёное сукно оказалось абсолютно целым, без разрывов и потёртостей. Никифор стоял рядом, держа в руках свечу. Лёгкое пламя скользнуло по лакированным граням стола. – От Бирона осталось, – сказал он, будто оправдываясь. – Протопопу всё это ни к чему было, он велел убрать в подвалы. Да и стол жалко было портить. Вот и берёг. Накрыл холстом, чтоб не отсырел, но тут и так тепло, и сырости нет. Я обернулся к нему и хлопнул по борту ладонью. – Молодец, Никифор! – Так это ж редкость, – он чуть заметно усмехнулся. – Мастера, что при Бироне работали, стол этот делали. Дорогая вещь. Протопоп просто не понимал, видать, что да как. – А ты ему и не подсказал? Дворецкий скромно потупил глазки в пол. – Хорошо, что не продал втихаря. Ценю! – Да как же можно, хозяин! – Ну, ладно-ладно! Молодец! Я снова посмотрел на зелёное сукно и ощутил, как мысли сами выстраиваются в ряд: библиотека, кальянная, музыкальный салон и бильярдная! Всё как в лучших английских клубах, про которые я когда-то читал. Причём бильярд он уже вот он. Осталось дело за малым. – Шары и кии есть? – Так точно! Вон, в углу в сундуке всё. – Вот он, центр притяжения для офицеров, – сказал я почти шёпотом. – Карты – карты, но бильярд – это уже совсем другой уровень. Тут можно будет не только играть, но и разговаривать, думая над каждым ударом. А значит – вести дела. Не зря у меня бильярд с самого начала в голове вертелся… Или ты знала? – Ну, – хмыкнула Ника. – Скорее предполагала. Карл Бирон любил это дело. Я рассмеялся. Никифор кивнул и осторожно поставил свечу на край стола. Огонь трепетнул, и зелёное сукно вспыхнуло мягким светом, словно приглашая к игре. – Скажу честно, хозяин, – сказал дворецкий тихо, – когда убирал сюда стол, думал: зачем хранить его? А вот теперь пригодился. – Пригодился – мало сказано, – ответил я. – С этого стола мы начнём нашу игру, Никифор. Большую игру. Я посмотрел на дверь, потом опять на стол. – Не извольте беспокоиться, хозяин, – дворецкий будто уже и мысли мои читать научился. – Стол разбирается. В эту дверь и вносили, а потом уже и собрали тут. Можно так же и обратно. Поставим, куда скажете. Уффф… Я прям выдохнул. Всё-таки в полуподвал таскаться гостям для игры в мои планы точно не входило. Я откинул крышку старого сундука, на который указал Никифор. Внутри оказался кожаный мешок, а в нём – гладкие, прохладные шары из слоновой кости. Белые, с лёгким желтоватым отливом, каждый величиной с крупное куриное яйцо. Я взял один в ладонь – тяжёлый, с приятным холодком. – Вот оно, – сказал я вслух. – Настоящее оружие джентльмена. Рядом лежали кии. Толстые, тяжёлые, с тупым концом, отполированные до блеска чьими-то руками. Я провёл пальцем – и понял, что удар будет скорее толчком, чем щелчком. – Дубинки какие-то, – хмыкнула Ника. – Если не забьёшь шар в лузу, то хоть сопернику по голове заедь. Я усмехнулся. – Так оно и бывает. Но если научиться правильно бить – выйдет искусство. Тут нужен глазомер, расчёт углов и сила в руке. Всё, как в артиллерии. Хотя, кому я это рассказываю. Ты и так всё ведь знаешь! Я поднял кий и прицелился, представив, как шар катится по зелёному сукну. Представил: офицеры вокруг, кто с бокалом, кто с картой ставок в руках. И разговоры – между делом, под шорох катящихся шаров. – Да, – сказал я, – это будет одна из жемчужин клуба. Не хуже музыки и библиотеки. … Я вытащил из сундука второй мешок с шарами и под ним блеснуло что-то стеклянное. – Ого, – присвистнул я. – Так это же кальян! Дворецкий вскинул бровь. – Как изволите сказать, хозяин? – Кальян, – повторил я. – Хм… – Никифор почесал затылок. – А я его всегда за шишу держал. У покойного Карла Эрнестовича приказные называли «турецкой трубкой». Я и не подумал, что это та самая вещица, про которую вы велели слугам на торге справляться. Уж больно слово диковинное, в списке-то ваше начертано было – «кальян». Вот и пропустил. Я засмеялся. – Ну, теперь понял? Это оно и есть. – Теперь понял, – кивнул он. – Чудо хитрое, а в ходу у господ редком. Я берег, думал – авось сгодится. – Сгодится, – сказал я твёрдо. – Ещё как сгодится. Я провёл ладонью по холодному металлу и почувствовал, что это и впрямь находка. Бирон знал толк в экзотике. А мне судьба подкинула вещь, которая может стать изюминкой будущего клуба. Передо мной предстал длинный пузатый сосуд из тёмно-зелёного стекла с медными накладками, тонкой работой чеканенными. К нему шла труба из красной кожи, а сверху – высокая бронзовая шахта, украшенная вензелями и восточной вязью. – Его сиятельству, – уважительно произнёс Никифор, – из Персии привезли ещё при Анне Иоанновне. Господин Бирон любил через него дымить после обеда, с пряностями восточными. Сладкий табак, гвоздика, корица, да порой и сушёные фрукты. Я сам видел, как ставили перед ним этот прибор. – И почему в подвале? – спросил я, осторожно потрогав металл. Холодный, но целый, без трещин. – Батюшка Фёдор, когда дом ему перешёл, грозился весь этот «турецкий разврат» выбросить, да только рука не поднялась. Уж больно вещь дорогая, работа редкая. Вот я и укрыл. От пыли берег. Я провёл рукой по шлангу, кожа потрескалась, но держалась. Суконный фильтр внутри был сухой, словно ждал часа, когда снова затянутся дымом. – Ника! – мысленно окликнул я. – Очередной рояль в кустах? И бильярд, и кальян ты мне в голову засунула? Ты точно тут ни при чём? – Абсолютно. – Голос её прозвучал ехидно-одобрительно. – Чистое везение! Стекло крепкое, металл в порядке. Промыть, заменить шланг, уголь раздобыть – и будет тебе модный салонный аттракцион. В Европе кальяны уже на парижских балах показывают, так что ты попадёшь в струю. Представь: офицеры с бокалами мадеры, дамы – с изумлёнными глазами… и вдруг восточный дымок с ароматом яблока или вишни. Блеск! – Ты мне зубы не заговаривай! И бильярд, и кальян выглядят, как будто я джек-пот выиграл! Особенно после того, как Разумовский ко мне напросился. Не бывает таких совпадений. Колись! – Да вот те крест! – Ника, не богохульствуй! – Да честное слово! Сама в шоке! Я усмехнулся. – Ну ладно. Пожалуй, устроим и кальянную комнату сразу. Никифор расправил плечи – видно было, что радуется. – Прикажете, хозяин, я его в порядок приведу. Знаю одного армянина на Сенной – табаки привозит с юга. Дорого, но товар отменный. – Вези, – сказал я. – И смотри: только чтобы не какая дрянь с примесью. Мне тут гости не для кашля. Дворецкий поклонился. – Будет исполнено. Я ещё раз окинул взглядом прибор. Точно – не просто курительная игрушка. Символ. Своего рода знак, что в моём доме можно не только пить и в карты играть, но и блеснуть необычностью, тонким вкусом. А значит – повод собираться снова и снова. – Ну что, – пробормотал я себе под нос. – Бирон любил, и я попробую. Только уж в другой компании. – Хи-хи-хи, – раздалось в голове. – Ты даже не представляешь, сколько восторгов будет. Народ тут к таким изыскам не сильно привыкший. Даже среди аристократов бильярд с кальяном ещё в диковинку. Клуб у тебя выйдет первостатейный! Я усмехнулся, поднял глаза к закопчённому потолку подвала. – Ладно, господа будущие гости, ждите. Курить будем не только трубки. Но комнату в восточном стиле ещё оформить надо. И благовония… И акына туда посадить какого-нибудь. Для аутентичности… Или нет? Вдруг турецким шпионом окажется. Хотя, у меня же есть Ника! Шпионов на раз раскусим! … Я уже мысленно видел, как в моём новом доме будут собираться не только гвардейские офицеры, но и старшие чины и вельможи, которым подавай что-то необычное. Разумовского вот сходу надо будет удивлять точно. Английские клубы славились библиотеками и карточными столами, французские – музыкальными салонами, а я вот решил, что Петербургу нужен ещё и «восточный уголок», где можно будет дымить трубками, попивать заморский кофе и вести доверительные разговоры. – Для этого тебе надо найти кого-то, кто понимает в турецких вещах, – деловито заметила Ника. – У нас ведь тут только ковры да кальян, а обстановка должна быть цельной. Я, конечно, могу подсказать общий подход к дизайну. Но тебе же нужна «аутентичность». Совет был дельный. И я вспомнил, что при дворе постоянно крутились купцы-армяне и греки, о которых и Никифор упоминал, а кое-кто из офицеров в прошлых турецких войнах обзавёлся любопытными трофеями. Через два дня я уже сидел в трактире на Большой Морской с капитаном Иваном Хованским. Мужик лет сорока, с тяжёлой походкой и лицом, обветренным от походов. В артиллерии он служил давно, а в 1737-м под Очаковом сумел вынести из горящего турецкого дома сундук с «диковинами». О том много судили в полку, как о примере абсолютно бесполезного трофея. – Знаешь, Соколов, – усмехнулся он, отхлёбывая густое венгерское вино, – много тогда добра перепало. У кого сабли, у кого ковры, а мне… вот, что Бог послал. И он махнул рукой – его денщик тут же развернул на скамье узорчатый ковёр: красное поле, зелёные завитки и золотые звёзды. Рисунок был сложный, восточный, явно ручной работы. – А ещё там были подушки из шёлка, чаши медные, пару светильников с цветным стеклом. Всё в подвале у меня пылится. Жена ворчит, мол, бесовщина, продать бы, а мне всё жалко – память. Так что, если хочешь – забирай. Я тебе всё отдам за разумную цену. – Иван Фёдорович, цену скажи. – Да что я, купец? Хоть полсотни рублей дай за всё – и радуйся. Всё равно лежит без толку. Торговаться я не стал. Сундук с «бесполезными» турецкими трофеями для меня явно стоил того. Когда вещи привезли ко мне в дом, Никифор недоверчиво почесал затылок. – Хозяин, это что за чушь пёстрая? На ковре-то молиться турки, поди, привыкли. А вот эта жестянка… думал, помойное ведро. – Это не ведро, Никифор, это латунная курильница. Будем рядом с ней чай пить и беседы вести. – Ай-ай-ай, батюшка, диво какое… – Вот видишь, Никифор, теперь у нас будет «восточная комната». Пусть господа-дворяне дивятся. – Дивиться-то будут, хозяин, – хмыкнул он. – Только вот и присматривать придётся, чтоб без драки и без пожара. К вечеру дворовые под руководством Никифора перенесли ковры в одну из комнат на втором этаже. Степан тоже увлечённо помогал затягивать стены тканью, набрасывать подушки вдоль стены, ставить светильники и кальян. Получилось, что в бывшем доме генерал-губернатора вдруг вырос кусочек Константинополя. – Ну что, доволен? – ехидно спросила Ника. – Доволен, – ответил я, разглядывая красный узор ковра и золотые отблески стеклянных фонариков. – В таком месте можно будет говорить с людьми о самом сокровенном. Они и сами не поймут, как на расслабоне лишнее слово вырвется. – Восток, хитрый Восток… – Ника усмехнулась. – Тебе только турка не хватает, чтобы дым пускал красиво. Я задумался. А ведь действительно – нужен кто-то, кто умеет готовить кальян, знает травы и может придавать дыму аромат. В Петербурге таких людей было немного, но армянская слобода на Васильевском острове наверняка кого-нибудь приютит. Никифор, конечно, мог сунуть угли и табак куда положено, но превращать курение в ритуал, в зрелище – это для него было лишнее. И я отправил Степана на Васильевский остров, где по словам Никифора, жила целая армянская слобода. А торговали они всем: от вина и тканей до лошадей и «восточных редкостей». На следующий день Степан вернулся, ведя за собой худощавого мужчину лет тридцати пяти. На нём был простой длинный кафтан, но с пояска свисал медный амулет с выгравированным крестом. – Хозяин, сей человек зовётся Геворг. Армянин. Говорит, в Тавризе родился, а в Константинополе долго жил. Шишу, говорит, «с молоком матери впитал». Я смерил гостя взглядом. Тот низко поклонился, сложив руки на груди. – Служить готов, – произнёс он с лёгким акцентом, но по-русски довольно складно. – С детства у турок видел, сам подмастерьем был при доме паши. Если угодно – покажу. Мы прошли в «восточную комнату». Подушки, ковры, светильники уже создавали нужное настроение, а Никифор в углу поставил кальян. Геворг деловито осмотрел трубки, покачал головой, сунул их в миску с тёплой водой и начал мягко разминать кожу. Потом аккуратно почистил шахту, сменил старый глиняный чубук на новый, принесённый с собой. – Вот так, господин. Теперь дым будет сладкий, не горький. Он разложил на блюдце мелко нарезанный табак, смешал его с сушёной мятой и чем-то ещё, что пахло сладко и тягуче. – Это – «джамба», – пояснил он. – Травка степная, вкус мягкий да голову не туманит. Когда угли зашипели на глине, и первые клубы дыма поднялись к потолку, я невольно улыбнулся. Восточная комната ожила. – Ну, что скажешь? – Ника в голове фыркнула. – Ещё вчера у тебя тут плесень да паутина была, а нынче Константинополь под боком. Ещё бы евнуха с барабаном – и полный фарш. Я сделал затяжку, выпустил плотное облако дыма и откинулся на подушку. – Нет, евнухов не надо. Хватит и армянина. Ника! Досье! В голове мягкий щелчок, будто перелистывается невидимая книга. – Геворг Аветисян, тридцать пять лет, уроженец Тавриза. Его отец был купцом, мать из рода священников. Двенадцать лет назад в Константинополе Геворг работал в доме паши Гюль-Оглу. Видел и знал многое. Случилась беда: брат его, Арам, вступил в армянскую тайную дружину, которая помогала беглым пленникам из Руси. Турки того брата повесили, а Геворга заподозрили в пособничестве. Он бежал из города и через Крым пробрался в Москву, а потом в Петербург. Здесь скрывается под чужим именем. Настоящая его фамилия – Аветисян. Сын у него, десятилетний мальчонка Давид, прячется у дальних родственников в армянской слободе. У мальца – врождённая немота. Ника сделала короткую паузу. Потом добавила, зная, куда я веду. – Там передачей алгоритмов частичной регенерации не получится вопрос решить. А программа с алгоритмами передачи речевой нейрорегенерации активируется только через девять месяцев. Опять придётся обещать вылечить ребёнка? Да что ж так банально-то всё! – Тут так-то смертность детская высокая. Не редкость. Ещё не раз придётся столкнуться. Я вздохнул, смиряясь с неизбежным. После чего медленно отставил трубку кальяна в сторону и посмотрел на Геворга. – А скажи-ка, Аветисян… Давид-то как поживает? – произнёс я нарочито спокойно, будто речь о чьём-то жеребце. Армянин замер, как вкопанный. Его смуглое лицо побледнело до цвета золы. Руки, державшие кувшин с водой, задрожали. – Откуд… откудова вы знаете?.. – голос его сорвался, будто гвоздём по стеклу провели. Я выдержал паузу, не сводя глаз. – Я знаю многое. И то, что имя твоё не то, каким ты назвался. И то, что ты не просто трубки чистил в Константинополе, а за дымом тайные разговоры слышал. И то, что брата твоего Арама повесили на площади у Янычара-Капусу, а ты сам чудом ушёл. Я знаю и про Давида. Геворг уронил кувшин, и вода расплескалась по ковру. Потом он бухнулся на колени, с хрипом: – Милостивый господин! Не губи! Не выдавай меня! Клянусь святым крестом и памятью брата – буду служить тебе, как родному отцу. Жизнь моя – в твоих руках. Я протянул руку, поднял его подбородок. – Вставай. Никто тебя не выдаст. И сын твой Давид через год будет говорить. Я дам тебе средство. В том моё слово. Армянин замер, всматриваясь в мои глаза, будто пытаясь понять – лгу или нет. Потом всхлипнул и прижался лбом к моему сапогу. – Батюшка!.. Хозяин!.. Пусть имя твоё будет благословенно! Я только кивнул, принимая в услужение человека, который теперь точно никогда меня не предаст. Ника ехидно хмыкнула: – Красиво сыграно. Погляди, вон, как Никифор со Степаном на тебя теперь смотрят. А слуги, стоявшие в дверях и ставшие невольными свидетелями сцены, переглядывались между собой: глаза округлые, рты приоткрытые. Для них всё выглядело так, будто я читаю чужие души, словно книгу. И это впечатление мне было весьма на руку. Надо его закрепить, как следует. Самое время. … Я прошёлся по восточной комнате медленно, разглядывая лица троих: Никифора с прямой спиной, Степана – хитроватого, но преданного, и Геворга, ещё не оправившегося от пережитого. Они смотрели на меня широко открытыми глазами и ждали. Ну, будет вам откровение! – Слушайте меня внимательно, – сказал я негромко, но так, чтобы каждое слово резало тишину. – Отныне всё, что происходит в этом доме, не должно выходить за его стены. Ни к соседям, ни к знакомым, ни даже к вашим семьям. Для вас это – крепость. Кто язык за порог вынесет, тому же языку житья не будет. – Добавь, что даже императрица не всё должна знать, – шепнула Ника. Я кивнул: – Запомните, даже, если вас спросит сама императрица, вы знаете ровно то, что я велю знать. Ни словом больше. Ясно? Никифор кивнул. Степан приосанился. Геворг низко склонил голову. – Второе. Вы отвечаете друг за друга. Увижу, что кто-то один врет или болтает – накажу всех. Не потому, что жесток, а потому что доверяю вам жизнь свою и честь. Если доверие моё подорвёте – головы с плеч, и то будет ещё лёгкая кара. – Жми сильнее на страх. Но и на гордость намекни, и про патриотизм не забудь, – подсказала Ника. – И последнее, – продолжил я. – Если будете молчать, хранить тайну и служить мне верно, я сделаю так, что ваши семьи будут в достатке и здравии. То, что другим недоступно, вам станет наградой. Вы будете знать больше всех в Петербурге, и всё же – хранить молчание. Это тяжкий крест, но и великая честь. Ибо служим мы России. А за отечество и жизни отдать не жалко. Я остановился и перевёл взгляд с одного на другого. – Так клянетесь ли вы? Они втроём одновременно рухнули на колени и в унисон произнесли: – Клянемся, хозяин! Я перекрестился, хотя в «восточном» антураже это выглядело слегка неуместно. И за мной перекрестились мои слуги. – Теперь они твои намертво, – усмехнулась Ника. …