Глава 6

Я ещё раз ощупал себя чуть ниже живота. На всякий случай. – Ника! Это что сейчас было? – Ты про сон? – Это, блин, ты называешь просто "сон". Мало того, что реалистичность зашкаливала, так я ещё и был в теле принцессы, и мыслил, как она! – Ты вчера просил информацию по встрече Елизаветы с принцессой. Я решила, что так будет и быстрее, и нагляднее. – Ника! Ты смоделировала кусок реальности, напрямую внедрив мне в мозг то, что видела и чувствовала принцесса? – Угу. – Ну-ни-хре-на-себе! Ты ж меня чуть до инфаркта не довела, когда я подумал, что мог переместиться в Софию! Предупреждать же надо! – Извини. Слишком реалистично получилось? – Не то слово! Ты так любую картинку можешь мне транслировать? – Почти. Твоё инфополе в этой реальности достаточно гибкое. – То есть я могу посмотреть, что там сегодня императрица ела на завтрак? – Императрица ещё спит. Сейчас только три часа утра. – Ты ведь поняла меня? – Можешь. Но после того, как первый раз встретишься с ней лично. Я пыталась рассказать тебе про такую опцию, но ты меня тогда перебил вопросом про попаданцев из проекта ПРОРЫВ. – Охренеть! Хочу! Только предупреждай меня, пожалуйста, в следующий раз перед тем, как будешь транслировать мне такие картинки. А то, и правда, так заикой останусь. – Принято! Спокойной ночи! Да уж уснёшь теперь тут! Подглядывать, конечно, нехорошо. Но тут ведь вопрос, для чего и как это использовать. Я же не в туалете за ними подглядывать буду! А исключительно ради дела. Пусть это будет такая аудиовизуальная разведка. Это ж какие возможности открываются… Но, как только моя голова вновь коснулась подушки, я сразу улетел в мир снов. На этот раз без сновидений. Или я просто их не запомнил, проснувшись рано утром от кряхтения Степана и тихого женского голоса на кухне. … Завтрак был вкусным. Вчера после позднего обеда мы с Прасковьей быстро накидали моё меню на следующую неделю, и я выдал ей ещё денег на продукты с запасом. На случай непредвиденных гостей она должна была обеспечить что-то к чаю. Сервизов, как оказалось, я в доме не держал. И это упущение нужно было закрыть в ближайшее время. Я планировал в скором времени начать устраивать у себя дома чайные посиделки. И не только чайные. Мне нужен был формат эдакого поэтического салона, который я в перспективе должен сделать самым модным местом в Санкт-Петербурге для молодых аристократов. Вот и начну с малого – званного вечера у себя в квартире. Будет пока такой маленький «квартирник» для особо избранных. Начну понемногу окучивать второй эшелон власти. – Степан! Парадный начистил? – Так точно, ваше благородие! Когда вчера денщик узнал, что я завтра еду на личную аудиенцию к самой императрице, он, похоже, всю ночь не спал, гладил и начищал всё, что можно у меня в парадной форме было нагладить и начистить. Как я понял, в обычные дни службы при дворе я пользовался раньше своими двумя «рабочими» мундирами. В одном из которых, кстати, я и встречал в посольстве принцессу, и его теперь надо было выкидывать после ранения. А вот парадный всё-таки был у меня для особых случаев. – Давай померяем. Чтобы потом не было мучительно больно… Кому будет больно, Степан меня переспрашивать не стал. Только почему-то побледнел и засуетился, подавая и помогая мне надеть все парадные атрибуты бравого лейб-гвардейца. Вчера я их сам надевал, как выяснилось, немного не так. … Экипаж в сопровождении подпоручика Преображенского полка и двух конных гвардейцев доставил меня на место слияния рек Фонтанки и Мойки. – Летний дворец, который построил сам Растрелли, изначально предназначалось передать Анне Леопольдовне, но после дворцового переворота стал постоянной резиденцией Елизаветы Петровны. Здание деревянное на каменном цоколе, выполнено в стиле елизаветинского барокко с розовыми фасадами, золочёной резьбой и 160 апартаментами, включая церковь и тронный зал. Работы по отделке ещё ведутся. Прошлогодний переезд императрицы из Зимнего дворца в Летний сопровождался артиллерийскими салютами и участием гвардии. – Ника, тебе бы экскурсоводом подрабатывать, озолотилась бы… Но почему в том сне… в смысле, видении про принцессу, был другой дворец? – Принцессу Софию принимали действительно в Зимнем. Ведь Елизавета принимала Софию не просто, как частное лицо, а как будущую великую княгиню России. Приём в Зимнем дворце демонстрировал статус Софии: она вступает не только в семью, но и в политическое пространство российской короны. Ну и наконец, там было легче соблюсти нужный церемониал: гвардия, парадные залы, тронные помещения – всё, что требовалось для демонстрации блеска империи. – Всё ради понтов! Ясно! – Ну, если коротко, то да. Летний дворец встречал меня камерной роскошью: панели из светлой берёзы, золочёная резьба, зеркала в резных рамах. Здесь всё было как бы не для парадного блеска, а для удобства хозяйки. И всё же роскошь прям придавливала. Был бы я помоложе и менее опытен в таких делах – коленки бы наверняка начали сильно трястись. Умели цари пыль в глаза гостям пускать! Я шел прихрамывая, чувствуя взгляд лакеев за спиной. Всё-таки я вроде как после тяжёлого ранения. Надо было соответствовать. – Темп медленный, – подсказала Ника. – Пусть у неё будет время тебя рассмотреть и вспомнить, кто ты. Она любит видеть тех, кто стоял рядом в декабре сорок первого. Напоминай о том дне самим своим видом. Двери распахнулись. Елизавета стояла у окна. Голубое шёлковое платье с серебряной отделкой, лёгкая соболиная накидка, волосы золотистые, собранные высоко и украшенные шпильками с голубыми камнями. Лицо полное, мягкое, но взгляд цепкий и острый, как лезвие. Она просканировала меня с головы до ног в сотую долю секунды, и потом расплылась в улыбке. – Ну здравствуй, Соколов, – сказала она, и голос её был, как неожиданно тёплый ветер среди февральской стужи. – Подходи поближе. Дай разглядеть нашего героя. – Она называет тебя по имени без титулов. Это не снисхождение, а признание своего. Она видит в тебе того, кто вознёс её на трон. Соответствуй, – мгновенно отозвалась Ника. Я поклонился. – Ваше величество… – Да полно тебе, – перебила она, чуть махнув рукой. – Мы с тобой не первый день знакомы. Говорят, опять грудью на сабли да под пули полез. И ради кого? Ради нашей немецкой пташки? В её голосе не было осуждения, лишь насмешка и… интерес? – Она на самом деле пытается понять, нафига я лез под пули или это такая форма проверки на вшивость? Не возгоржусь ли я? – Скорее второе. Это тест, – отметила Ника. – Она ждёт: будешь ли ты оправдываться, юлить или примешь тон старого соратника. Ответ нужен простой, но с оттенком лояльности. – Ради той, кого вы выбрали, матушка, – ответил я. – А ваши выборы не обсуждаются. Елизавета засмеялась коротко и искренне. – Вот за это и люблю вас, преображенцев. Она подошла ближе и ещё раз окинула меня взглядом сверху вниз – не как женщина, а как государыня, которая оценивает свой инструмент. – Задержка взгляда на раненом боку, – продолжала комментировать Ника. – Жертву оценила и приняла. – Ты молодец, – сказала Елизавета тихо, почти по‑матерински. – И мне нравятся такие бравые офицеры. Дверь сбоку скрипнула, в комнату вошёл Разумовский. Без доклада и предупреждения. Видимо заранее оговорено было. Высокий, статный, в тёмно‑синем камергерском мундире, с орденом Александра Невского. В руках несёт подушку с золотой табакеркой, инкрустированной камнями. Двигается легко, как хозяин, а не как слуга. Фаворит! Ему дозволено! – Государыня, – сказал он с поклоном, – примите это для вручения нашему славному герою. – Подача награды не через церемониймейстера – это демонстрация, что он контролирует процесс. Он считает тебя своим человеком, – мгновенно прокомментировала Ника. Елизавета взяла табакерку и повернулась ко мне. – Вот тебе, Соколов, – сказала она, протягивая награду. – За то, что был верен мне тогда и верен сейчас. Её пальцы задержались на моей руке чуть дольше, чем требовал этикет. – Слова и жест с подтекстом: Ты не просто гвардеец, ты – мой человек, – подсказала Ника. – Ника, это я и сам уже понял. Ты по-прежнему делаешь акценты на очевидностях. Лучше анализируй их эмоции. – Принято. Я склонил голову. – Благодарю вас, матушка. Разумовский стоял чуть в стороне, одобрительно улыбаясь. Улыбка его тоже была недвусмысленной, это я понял и без подсказок Ники: “Запомни, кто дал тебе это.” – Он считает тебя своим ресурсом. В будущем, видимо, тебе придётся балансировать между её милостью и его амбициями, – холодно резюмировала Ника. Я вышел, прихрамывая, с табакеркой в руках. И внезапно почувствовал, что эта награда вовсе не про золото и бриллианты. Бестужев может и приложил когда-то руку к возвышению моего реципиента в гвардии, но теперь уже я сам вышел на другой уровень этой игры. … В коридоре меня догнал лакей и передал послание от Разумовского. Алексей Григорьевич желал поговорить со мной приватно. Думал, что он меня примет сразу, но пришлось подождать минут двадцать, пока передо мной, наконец, открыли дверь в кабинет фаворита императрицы. Комната оказалась совсем иной, чем покои Елизаветы: уютная, обшитая тёмным орехом, с низким потолком и массивным столом у окна. Бумаги в беспорядке, раскрытая табакерка, два бокала с мадерой. Меня явно ждали не затем, чтобы поругать. Разумовский стоял у стола, без парика, волосы распущены. В этой его небрежности чувствовалась власть человека, которому не нужно никому ничего доказывать. Когда я вошёл, он даже не поднялся, лишь улыбнулся знакомо: – Соколов, заходи. Садись. – Он указал на кресло у стола и указал мне рукой на бокал. – У нас разговор по душам. – Смена тона: частное общение. Но дистанция рабочая, он здесь хозяин, – подсказала Ника. – Благодарю, Алексей Григорьевич. – За твою награду! – он чокнулся со мной бокалами и чуть пригубил из своего. – Ну что, герой, – Разумовский прищурился. – Под шумок-то успел не только немецкую пташку из беды вытащить, но и в посольстве отметиться? – Начал с похвалы, но это крючок. Сейчас пойдут вопросы, – отметила Ника. – Была ещё просьба вице-канцлера, – ответил я осторожно. – По возможности, выявить возможных шпионов Фридриха. – Вице-канцлера, говоришь? – Разумовский качнул головой и усмехнулся. – Ты, я гляжу, к Алексею Петровичу неравнодушен. Ну и ладно. Бестужев полезный человек. Он сделал ещё глоток мадеры, не сводя с меня глаз: – Давай теперь по порядку. Что видел в дороге? И особенно – что за игру ведёт Карл фон Альбедиль? – А вот и суть вызова, – констатировала Ника. – Он знает про прусского шпиона. Тестирует твою откровенность и лояльность. От ответа зависит, чьим человеком он тебя считает. Я начал коротко и сухо рассказывать о том, как увидел Альбедиля в свите принцессы, о его переговорах с тем французом, о его странном поведении с Иоганной, матерью Софии. Разумовский слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы – особенно о том, с кем контактировал Альбедиль в дороге больше всего. – В просьбе вице-канцлера я не видел ничего, что противоречило бы вашим приказам, Алексей Григорьевич! – осторожно закончил я рассказ. – Разве в том было что-то предосудительное? Он долго вертел бокал в пальцах, потом сказал: – Вот что, Соколов. Теперь ты будешь докладывать о таких вещах не только вице-канцлеру, но и мне. Прямо. Без лишних ушей. – Он выстраивает вертикаль лояльности. Ты теперь его человек, даже, если работаешь на Бестужева. Две линии подчинения – неплохой инструмент для игры, – отметила Ника. – Уяснил, – ответил я ровно. – Вот и прекрасно. – Разумовский наклонился ближе. – Теперь слушай внимательно. Государыня тебя прочит в охрану принцессы Софии, Соколов. Ты человек преданный и отважный. Не подведёшь! – Он положил руку мне на плечо. – То, что ты сообщил, зело ценно. Но мне нужно больше. Хочу знать, кто дергает Альбедиля за ниточки, и куда это тянется в Берлине. И ты знаешь, я своих не бросаю. Ты понял? – Понял, Алексей Григорьевич. Мы ещё раз чокнулись бокалами и пригубили сладкое вино. – Он скрепил вербовку личным обещанием. Это не только поручение – это защита и контроль, – подвела итог Ника. Я вышел из кабинета фаворита с ясным ощущением, что теперь я не только под покровительством Бестужева. Я в игре самого Разумовского. А значит, скоро придётся отвечать не только на вопросы вице-канцлера. Но и на куда более опасные – тех, кто не любит, когда их фавориты раздают приказы мимо них. – Протокол обновлён, – сказала Ника. – Теперь ты в сетке связей: Елизавета – Разумовский – Бестужев – Шувалов . Приоритет: научиться выживать между ними. – Шутница ты моя! – Я усмехнулся про себя. – Мы будем не просто выживать! Мы ещё поиграем! … Дома едва успел сходить в уборную и слегка перекусить, как в дверях возник фельдъегерь с депешей от вице-канцлера. Мне предлагалось прибыть немедля в Коллегию иностранных дел. Просьба вице-канцлера – это не тот случай, когда можно порвать и забыть. Пришлось опять напяливать мундир. Слава Богу уже не парадный, а «рабочий». Всё же меньше времени ушло. Тяжёлая дверь за мной тихо закрылась, и шум коридоров поглотила вязкая тишина. Ударили в нос застоявшиеся в кабинете запахи воска, каких-то сушёных трав, старой бумаги. Будто попал в избушку какой-то травницы. Комната казалась тесной не от размеров, а от того, сколько всего в ней было: бумаги на столах, стопки писем, шкафы с застеклёнными дверцами, где каждая папка наверняка о чьей-то судьбе. И тёплый, чуть сладковатый запах каминных дров. – Ну что, Николай Васильевич, – сипловатый голос прозвучал ещё до того, как я сделал первый шаг, – проходи, присаживайся. Алексей Петрович Бестужев-Рюмин сидел за огромным столом, ссутулившись над бумагами. На нём был длинный тёмный камзол без лишних украшений – по-домашнему. Седина на висках блестела в свете свечей. Глаза, прищуренные, холодные, казались теми самыми, что на портретах, но живыми и опасными. – Ты-то мне голову морочить не будешь? – начал он без всяких приветствий. – Скажешь всё, как есть. – А как же иначе, Алексей Петрович? – я позволил себе едва заметную улыбку. Всё-таки реципиент был уже пятый год под его покровительством. – Вот и славно. – Он скрестил толстые пальцы на столешнице и чуть кивнул на кресло напротив. – Садись. Сел, стараясь выглядеть спокойно. На деле внутри привычно стянуло – вдруг подмену разглядит? Всё-таки Степан и сослуживцы – это другое. Тут, вон, волчара какой. А ну, как углядит во мне что-то инородное? – Всё будет нормально. Жесты и речь я фильтрую. Никто ничего не поймёт. – поспешила меня успокоить Ника. – Рассказывай, – продолжил он, будто между делом. – Про покушения и твои геройства мне уже донесли. А вот про господина Карла фон Альбедиля хочу услышать от тебя. – Слишком уж он был… прыткий, Алексей Петрович, – сказал я. – Любопытствовал о наших порядках, о полке, о настроениях. Всё вроде бы между делом. Бестужев фыркнул. – Между делом… У них это служба такая. Делать вид, что милый пустослов. А на деле каждое слово – в донесение. Прусская школа. Он поднялся и медленно подошёл к камину. Подкинул полено, не оборачиваясь. – Знаешь, Николай Васильевич, – обернулся он наконец, – я ведь не просто так тебя туда отправлял. Мне нужны были глаза, которым я доверяю больше, чем дипломаты. – Старый приём. Он повышает твою ценность, чтобы потом повысить и цену за лояльность. – Понимаю, Алексей Петрович. Он вернулся к столу, взял нож для бумаг и стал резать запёкшийся сургуч на письме. Потом отложил бумаги в сторону и наклонился ко мне поближе. – Тут, Коля, такая игра затевается, куда там шахматам. Замолчал, будто прицениваясь, стоит ли сказать больше. Сказал: – Ты мне не пешка, Николай. Мне тут доложили, что тебя скоро поставят на охрану принцессы Софии. Потому говорю прямо: держись ближе к её высочеству. Смотри, кто возле неё шепчется. Кто льёт слова на ушко. Мне нужно знать не токмо то, что слышно всем. – Понял вас. – Верю. Ты ведь никогда меня не подводил. Он выдвинул ящик стола и достал кожаный кошель. Толстый, тяжёлый. Подвинул его ко мне. – Держи. Это за работу. И за молчание тоже. Я молча взял. Кошель приятно тянул руку весом. – Почти полтора килограмма. Если там серебро, то минимум пятьдесят рублей. Хорошая прибавка к пенсии! – Благодарю, Алексей Петрович. – А я благодарю за службу. – Он снова взял перо, не глядя. – Ступай. Когда будешь нужен – я тебя сам позову. Я поднялся, поклонился и пошёл к двери. И уже на пороге услышал его негромкий голос, вроде бы себе под нос: – И Шуваловых берегись, эти и подставить могут… … – Это ж я теперь тройной агент? – Четверной. Ты самого себя забыл. И я бы тебя поставила на первое место в этой шпионской игре. – Спасибо! Оправдаю! – я мысленно улыбнулся, покачивая в руке тяжёлый мешочек с серебром. – Что-то меня от всех этих встреч прям на жор пробило. Может в трактир какой зайти по дороге? – С таким количеством серебра лучше поторопиться домой. Тем более, там и стол уже накрыт. Прасковья старалась всё-таки. Я вздохнул. Завтра уже выходить на службу. А ведь даже награду от императрицы не отметил толком. – Ещё успеешь. В полку проставляться придётся всё равно. Так что, готовь рублей десять, как минимум, на выпивку и закуску. – Точно! Как тут принято проставляться-то? – Да там всё просто. Степан знает. – А, ну да, чего это я? Ладно. Пошли домой. Но идти даже не пришлось. Стоявший недалеко извозчик лихо подкатил по взмаху моей руки, и уже через пятнадцать минут я был дома. Хорошо, что пробки в Питере пока не бывают такими большими… … Ближе к ночи я сидел за столом, завернувшись в плед и попивая чай с клюквой. За окном после ясного солнечного дня вдруг всё замело снегом. А внутри зрела ясность. – Хорошо. Ника, план на ближайшее время будет таким: Повысить доверие Бестужева и Разумовского. Через аналитические записки. Покажем, что я полезен. Пусть проталкивают меня ещё ближе к императрице и к Софии. Создать поэтический салон для гвардейцев и, возможно, великовозрастных местных мажоров, близких ко двору. Будем ковать костяк нашего «тайного общества». Продумать вид легального дохода. Выявить ближайших врагов. Через Александра Ивановича Шувалова и Епифанцева будем пытаться работать с Тайной канцелярией, цепляя их за крючки и вовлекая в общую игру. – Принято, – как об абсолютно простом и банальном подтвердила Ника. – Ага, прям раз плюнуть? Или ты в меня так веришь? – Я с тобой, папа! Всё будет хорошо! Находясь в тяжком раздумье, я взялся рисовать карту влияния двора: Императрица. Разумовский. Воронцов. Бестужев. Лесток. Шуваловы. Ушаков. Разрозненные группы гвардейцев. Пока ещё непуганые масоны. Немецкая партия. Французская. Купечество. Академики, вроде Ломоносова. И тут же себе маленький скромный кружок, поручик Соколов и его виртуальная дочь в голове. – Да! Маловато меня одного-то! Пока даже не пешка, а просто точка на карте, – сказал я вслух. – А надо как-то пролезать в ферзи. – Отдохнуть тебе надо, отец! А ты всё о России думаешь! – После смерти отдохну! Ой… ну да, как-то не так уже звучит теперь… – Ясно! Ну тогда – работаем! – Ты лучше стихи подготовь, коими я тут буду скоро блистать в высшем свете. Надо же будет всех покорить и очаровать! И к Софии этим быть ближе. – Интриган! Тебе стихи Пушкина или Лермонтова? Или что-то малоизвестное? – Лучше малоизвестное, но не менее гениальное. – Не менее гениальное – это сложно. Но можно попробовать и раннего Пушкина. За сто лет уже и забудут. Я вздохнул, покачал головой и пошёл спать. Завтра утром первый рабочий день. … После ночной метели и ударившего под утро морозца снег под ногами хрустел мерзко и сухо, будто куски толчёного стекла. Невский воздух щипал лицо, и я, втянув голову в воротник, ускорил шаг. Летний дворец на Фонтанке мне уже не казался громоздким. Скорее, удобным, сдержанным, хоть и выстроенным с размахом, приличествующим императрице. У ворот меня остановил караул из троих кампанейцев в коротких, по-военному подогнанных кафтанах цвета тёмной зелени и с алыми обшлагами. Ребята явно продрогли и смотрели на меня сперва недобро, пока не узнали. – Николай! Уже поправился? Рад тебя видеть! – Подпоручик Артемий Семёнович Головин, – Ника тут же выдала мне подсказку. И потом тише, как будто её кто-то мог ещё услышать кроме меня, добавила: – весельчак и пьяница. Но на службе ведёт себя весьма достойно. Твой старинный приятель. – Значит, наш парень! Я приветливо ему улыбнулся и крепко пожал протянутую руку. – А я-то как рад Артемий! Так надоело уже в кровати валяться. Он хохотнул, и, наклонившись ко мне, прошептал: – Да мне тут утром, когда в караул вступали, уже передали, что ты тут вчера к Елизавете Петровне приезжал. Так что ты про «валяние в кровати» помалкивай лучше. Боюсь, могут не так понять, кому не следует! Он мне с усмешкой подмигнул и махнул рукой, чтобы меня пропустили во двор. Гвардейцы рядом кивнули и отступили, давая пройти. Присутствие лейб‑кампании находилось не в самом дворце, а в левом флигеле, где располагались служебные помещения и канцелярия. Я толкнул тяжёлую дверь и сразу ощутил, как обдало теплом. В сенях топилась чугунная печка, а внутри, как обычно, пахло свечным воском и старым сукном. В небольшом зале за длинным столом сидели офицеры. У каждого – кипы бумаг, чернильницы, перья. На стене висела икона Богородицы, под ней – аккуратно развешенные списки дежурств. Это и была канцелярия лейб‑кампании, место, где решали, кому и когда стоять при дверях императрицы, кого ставить в караулы, а кому поручить сопровождение Её Императорского Величества. Сухощавый капитан с усталым лицом, явно дежурный офицер, поднял на меня глаза и прищурился. – Соколов? – Так точно. – Господин камергер Разумовский желал вас сегодня видеть. Ждите. Я отдал честь и отошёл к стене, где уже толпились такие же, как я, молодые офицеры, в чьих взглядах смешивались нетерпение и усталость. Кто-то поправлял мундиры, кто-то подшучивал вполголоса, но тише, чем позволила бы казарма: здесь всё‑таки была ближняя гвардия императрицы, а не полковой сборный двор. Я перевёл взгляд с расписаний на стене на затёртые доски пола. – Соколов! – раздалось сзади гнусаво и неприятно. Голос я узнал сразу. Лопухин. Мелкий, злобный и недалёкий. Закусил удила, падла, и теперь, едва меня завидит, так и прёт напролом, как бык на красную тряпку. И где я ему только на мозоль наступить успел? – Зависть и уязвлённое чувство собственной неполноценности. Мажор и говнюк! – Ника вынесла короткий итог проведённого психоанализа и предусмотрительно замолчала. В этой партии её помощь пока мне не требовалась. – Ну что, герой! – продолжил он. – Говорят, ты теперь у нас герой? Принцессу спас, дракона победил? Заговорщиков побил семерых одним махом! Уже перевёлся в Тайную канцелярию? Тебе там, небось, давно место приготовили? – Нет, Лопухин, не перевёлся, – я улыбнулся спокойно, но взгляд удержал. – Мне и тут хорошо, в кругу моих верных друзей и надёжных братьев по оружию. – Я огляделся вокруг, ощущая молчаливую поддержку стоящих рядом офицеров. – А ты тут какими судьбами? Не ожидал тебя здесь, среди нас, увидеть! Народ вокруг одобрительно загудел и на Лопухина посыпались неодобрительные взгляды. Его самого к братьям по оружию тут явно не все причисляли. – Шустрый ты больно, Соколов! Гляди, как бы не упасть по дороге! Кто быстро взлетает, тот потом низко падает. – Я запомню. – И я спокойно посмотрел ему в глаза. – Я классифицирую Лопухина, как активного противника. Судя по его наглому поведению, он уверен, что его связи выше, чем твои. – Именно. И потому ведём за ним простое наблюдение, но без обострения конфронтации. Улыбаемся и машем. Пока. Из‑за двери канцелярии выглянул адъютант Разумовского и коротко бросил: – Соколов, за мной. Я поправил кафтан и пошёл за адъютантом. Даже не обернувшись на Лопухина, процедившего мне в след: – Бестужевский выкормыш! – Улыбаемся и машем. Ещё не время раздавать всем сестрам по серьгам. – Я так поняла, что Лопухина пока заносим в первую строку списка на будущие а-та-та? – Фу! Ника! Кто тебя научил так выражаться? Я просто его убью, если он не прекратит безобразничать и прилюдно меня оскорблять. Но нам же нужно не это. Будем пытаться лечить! От него живого будет гораздо больше пользы, если он будет работать на меня. – Вот ты монстр! И не жалко тебе бедного мальчика? Может лучше убьёшь? – Я подумаю! Мы с Никой закончили мысленно шутить как раз в тот момент, когда адъютант Разумовского отступил в сторону, пропуская меня в уже знакомый мне кабинет. …