Глава 7

Алексей Григорьевич Разумовский сидел за широким столом, заваленным бумагами. Серебряный подсвечник отбрасывал свет на его гладко выбритое лицо. – Поручик Соколов, – он глянул на меня поверх бумаг и слегка улыбнулся. – Подойди ближе. Я сделал три шага и встал по стойке «смирно». Разумовский встал, взял со стола лист, развернул и прочёл вслух: – «По высочайшему повелению Ея Императорского Величества повелевается за преданную службу и особое усердие произвести поручика Николая Васильевича Соколова в капитаны гвардии и назначить его во главе команды лейб‑кампании, приставленной к особе принцессы Софии Августы Фредерики Ангальт‑Цербской, прибывшей в Россию для венчания с Его Императорским Высочеством великим князем Петром Фёдоровичем. Капитану Соколову надлежит быть в ответе за безопасность принцессы и её двора, а также блюсти, дабы окружение её пребывало в благонадёжности и верности престолу». – Разумовский поднял глаза и с нажимом добавил: – Таково повеление императрицы. Поздравляю, капитан. Он вытащил откуда-то из-под стола шпагу с золочёной гардой и протянул мне. Волнение у меня на лице было вовсе не поддельным. Я принял шпагу, вытянул её из ножен и поцеловал у гарды. После чего поклонился и торжественно произнёс. – Служу государыне и отечеству! – И добавил уже слегка понизив голос, однозначно давая понять Разумовскому, кого я считаю виновным в таком моём возвышении. – Благодарю за высокую честь, ваше высокопревосходительство! – Честь – это хорошо, – Разумовский сел обратно на кресло и с улыбкой откинулся на спинку. – Но за этой честью с тебя спросят за службу. Он поманил меня ближе и понизил голос: – Ты не просто будешь охранять девицу, Соколов. Вчерашний разговор наш не забыл? – Я помню, ваше высокопревосходительство! – ответил я. – Вот и молодец, что помнишь. Ты капитан теперь не ради красоты мундира. У тебя будет два плутонга – двадцать четыре кампанейца, лучшие из лучших. И ты, и они – это мои глаза и уши при дворе принцессы. Ибо государыня хочет знать обо всём! Разумовский поднялся и подошёл ко мне вплотную. – Смотри не токмо за дверями, но и за тем, что происходит внутри. Ты не токмо принцессу охранять будешь, ты и Россию будешь охранять от врагов, кои через принцессу или её окружение могут попытаться вред нам учинить. Так что, все письма, все визиты, каждый шёпот – всё через тебя должно проходить. Если появятся люди, кто слишком интересуется принцессой или её матерью – мне сразу доклад. – А если эти люди будут не из простых? – осторожно уточнил я. Он усмехнулся: – Значит, твой доклад мне будет тем скорее. Он вернулся к столу: – И ещё. Держи принцессу под надзором мягко, но плотно. Чтобы она тебя видела не как тюремщика, а как надёжный щит. Она нам не враг. Она, вполне возможно, будущая императрица Российская. Дай, Господь, долгия лета государыне-матушке Елизавете Петровне! – Разумовский размашисто перекрестился на икону в красном углу, и я тут же повторил это за ним. Он бросил на меня взгляд: – Справишься? – Так точно, ваше высокопревосходительство! Разумовский кивнул: – Держи! – И он протянул мне кошель, почти брат близнец того, который я вчера получил от Бестужева. Я принял, и коротким поклоном показал, что оценил и благодарен. – Благодарю, ваше высокопревосходительство! – Теперь иди. Примешь команду завтра утром. Документы и инструкции получишь у дежурного офицера. И за жалованием за прошлый месяц зайди. Тебе теперь надо будет соответствовать. На всех приёмах и балах будешь тенью у нашей юной Софии. Но смотри, Николай Васильевич! Дева юная не про тебя! – Так точно! – и чуть не ляпнул: «Буду беречь принцессу, как родную дочь!», но вовремя себя остановил. Я поклонился и вышел, чувствуя на плечах не только новый чин, но и вес куда более опасной задачи: охранять не просто принцессу, а всю тонкую паутину интересов, в которой она оказалась запутана. … Жалование за январь мне, кстати, выдали без проволочек и полностью. Все тридцать семь рублей с полтиной. Кошель тоже весил не мало. И некоторые сослуживцы своими взглядами настойчиво намекали, что не прочь промочить горло за мой счёт. А отметить было что. Слух о присвоении мне чина капитана пронёсся по канцелярии лейб-кампании, как ураган. Ведь получалось, что я перешагнул через чин капитана-поручика сразу в полновесные капитаны гвардии. И все хотели слышать подробности. Я всем улыбался и отвечал на подколки, что, как только раненый организм позволит мне быть не простым зрителем, а полноправным участником дружеской попойки, то буду рад всех угостить и напоить. А пока, господа, вы же понимаете… Я же планировал поддерживать хорошие дружеские отношения в гвардии, а там без этого никак не обойтись. Традиция! Все понимали. И уже так же по-дружески, но не сильно, хлопали меня по плечам, провожая меня завистливыми взглядами. Но в этой их зависти, в отличии от взглядов того же Лопухина, чувствовались и искреннее восхищение, и одобрение. Я получил от дежурного офицера толстый пакет с предписаниями и поехал домой. Никто меня не останавливал и не требовал, чтобы я сидел и изучал документы непосредственно во дворце. Раз шеф сказал, что приступаю завтра – значит, именно утром я и должен быть во дворце. Трясясь на сугробах в нанятой мной коляске, я раздумывал о привалившем мне вдруг «счастье». – Мдааа, Ника, тут десяткой точно уже не проставлюсь. Рублей тридцать надо будет. И это ещё без учёта шампанского. Тут уже есть шампанское? – Есть. Но дорогое. Офицерам лейб-кампании такое разве что по особым торжествам при дворе императрицы пробовать доводилось. – Ну, тогда не будем ребят баловать. И венгерского попьют. – Жмот! – Я не жадный, я домовитый. Лучше давай подумаем, чем господ офицеров угощать будем кроме твоей поэзии. – Песни петь будешь? – А я пою песни? – Попробуй, а вдруг… – Боюсь, лошадь испугается и понесёт. Лучше до дома потерплю. – А как же: «кто не рискует тот не пьёт шампанское?» – Мы уже решили – никакого шампанского. И риска тоже нам не надо никакого. – Я поняла, ты не трус, ты осторожный! – Быстро учишься! Умница! – Спасибо, папа! – Не за что! Давай всё-таки прикинь, чем удивлять господ офицеров за столом будем. – Салат по-милански с трюфелями? Фрикассе по-английски? Сосиски в тесте? – Во-во последнее название какое-то знакомое! Прям из детства! Запиши, вечером Прасковье надиктуем. И пельмени не забудь! – Мясорубок тут нет. – Значит будут из фарша, рубленного топорами. – Принято. Минут пять мы ехали в молчании. От таких кулинарных разговоров слюна заполнила мне рот, и захотелось жрать. Я стойко сглотнул, пытаясь подавить аппетит, и уставился на пакет в руках. – Завтра опять в парадный мундир наряжаться? – Согласно протоколу, это не обязательно. Несение ежедневной службы во дворце не требует ношения парадной формы. – Ну и славно! Хотя… – Да, завтра тебя представят принцессе уже в новом качестве, а у тебя нет ещё капитанского кафтана. Только вон шпага соответствует. – Блин, точно! Надо срочно ехать шить! Где тут у нас ателье ближайшее? – Я могу составить тебе смету на минимальный комплект одежды и аксессуаров для капитана лейб-гвардии. – Что-то в твоей интонации мне подсказывает, что этот кошель от Разумовского я сегодня буду вынужден весь отдать за тряпки и висюльки? – Ну, можно ограничиться и казённым обмундированием. Но капитан – это уже не прапорщик. Тут по одёжке встречают и по ней же и провожают. Придётся заказывать на стороне, дабы соответствовать! – Так и знал, что есть подвох! А я уже губу раскатал, как вложу эти наградные деньги в прибыльный свечной заводик. – Значит так, можешь загибать пальцы: кафтан из более мягкого и тонкого английского или французского сукна, широкие золотые галуны по обшлагам, вороту и бортам, пуговицы ручной работы. Рублей тридцать пять за всё. Дальше: парадный камзол и штаны. Пятнадцать рублей минимум. Треуголка с широким галуном – пять рублей. Портупея и ремни с тиснением и вышивкой – ещё пять рублей. Перчатки белые замшевые по пятьдесят копеек за пару. Их надо сразу штук десять брать. – Кидаться ими при вызове на дуэль? Такой расходный аксессуар? – Не только. Изнашиваются быстро. Ты же не будешь протягивать руку принцессе в перчатке, засаленной от частого прикосновения к дверным ручкам? – Фу! Явная антисанитария! – Вот и я о том. – И скоко там всего в итоге выйдет? – Шестьдесят пять – семьдесят рублей. Минимум. Я ещё раз украдкой от взоров мелькающих мимо коляски людей взвесил в руках оба кошеля. – Должно хватить? Мы уже подъезжали к дому, когда я краем глаза заметил стайку малышни во главе с моим старым знакомцем. – Митька! Подь сюда! – Ваше благородие! – Митька подлетел к коляске и расплылся в улыбке. Я всё-таки сегодня был в мундире, и ему было явно лестно, что такой господин позвал его по имени. Остальные пацаны глазели на нас с выражением удивления и полнейшего восторга. – Бери выше, Митька. Уже высокоблагородие! Капитаном жалован. – И я показал пацану золочёную гарду своей новой шпаги. Глаза у него стали ещё шире, и он на пару секунд натурально завис. – Мне надо срочно пошить кафтан капитанский. Где тут портной самый лучший живёт? … Теперь я понял, почему меня так спокойно отпустили из дворца и не чинили препятствий. До позднего вечера мне пришлось вытерпеть десяток примерок и столько-же переодеваний. Хорошо, что успел перед этим всё-таки домой заскочить на обед, а то бы пришлось заново всё перемерять из-за отощания организма. – Пъекъясно! Вам исключительно идёт! Старенький Исаак Лейбман даже губами причмокнул. – Был бы я девицей, ни за что б не устоял! Я придирчиво оглядел себя в небольшом зеркале. Ну, в принципе… – Да прекрасно ты выглядишь, чего там говорить! На все шестьдесят рублей! – Ой, не напоминай! – я поморщился, и старый портной сразу воспринял это на свой счёт. – Ой, ваше высокоблагоъодие, увеъяю вас, такого сукна вы больше нигде в гоъоде не найдёте! И всё в точности в соответствии с ъегламентом, утвеъждённым его импеъатоъским величеством. В этом ателье, названном почему-то «Парижъ», старый Исаак был французом. Я тоже слегка удивился такому откровенному вранью, но потом понял, что пусть будет француз. Цены у него тут действительно были ниже, но качество пошива и впрямь было отменным, как мне Митька и обещал. Когда я похлопал Митьку по плечу и прилюдно поблагодарил за службу, то думал, что он прям из штанов сейчас выпрыгнет от распиравшей его гордости. Честно заработав свой алтын, парень сиял, как начищенный самовар, показывая его своим приятелям. Из ателье до дома кроме Степана, который следовал за мной, как на привязи, меня сопроводили ещё двое носильщиков, предоставленных "доъогому" во всех смыслах покупателю, то есть мне. Едва проконтролировав раскладку всех покупок по полкам в шкафу, я упал на кровать и вырубился. … Я шла за фрау Брахт по длинной анфиладе Зимнего дворца и едва могла дышать. Платье, сшитое в Берлине, было тяжёлым: тёмно‑синий шёлк с серебряными лентами и широкими кружевными манжетами, корсаж стягивал грудь, словно панцирь. Лёгкий парик, которого я ещё стеснялась, чесался у висков, а на шее холодил тонкий серебряный крестик – подарок матери. Залы сменяли друг друга: мраморные колонны, резные позолоченные карнизы, потолки, расписанные аллегориями, зеркала, в которых я видела себя – крошечную и чужую, – и бесконечные ковры, глушившие шаги. В воздухе стоял терпкий запах ладана и духов. – Держитесь прямо, София, – шепнула фрау Брахт, поправляя мой локон. Двери перед нами распахнулись, и я увидела императрицу. Елизавета Петровна стояла у камина, величественная и суровая. Её платье из серебристой парчи сияло при каждом движении, огромный бриллиант на груди сверкал, обрамлённый кружевами, а волосы, заплетённые в сложный причёс, были украшены жемчужными шпильками. Но, едва обратив на меня свои глаза, лицо её вдруг стало мягким и добрым. – Подойди, дитя моё, – сказала она, протягивая руки. Голос был низким и удивительно тёплым. Я присела в глубоком реверансе, коснулась её руки губами. Сердце стучало так громко, что я почти не слышала собственных слов приветствия. И только потом заметила его. Юноша стоял чуть в стороне, за её спиной. Я быстро оглядела его с головы до ног, что явно не укрылось от внимания императрицы. Она слегка усмехнулась и одобрительно качнула головой. Худой, невысокий, но будто вытянутый. Светлый кафтан из голубого сукна, расшитый золотом, казался на нём мешком. На груди широкий голубой лентой орден, на ногах узкие белые чулки и пряжки на туфлях, как у взрослых кавалеров. Лицо бледное, с острыми скулами и каким‑то странно детским выражением. Глаза серо‑голубые, выцветшие, будто бескровные. Он переминался с ноги на ногу и всё время опускал взгляд. – Ну вот, Петя, – сказала императрица, оглянувшись на него с едва заметной ласковой улыбкой. – Поздоровайся с невестой. Он подошёл, неловко поклонился, чуть не зацепив носком туфли край ковра. – Рад… рад вас видеть, фрейлейн София, – выговорил он по-немецки, но как‑то неуверенно. Я присела в ответ, собрав всю свою решимость: – И я… рада, Ваше Высочество, – произнесла я по‑русски, как учила в дороге. Он поднял на меня взгляд и тут же отвёл глаза. Повисла неловкая пауза. Мы оба явно не знали, что сказать. Я почувствовала, как краснею под пристальным взглядом Елизаветы. Императрица хлопнула ладонями, нарушая тягостное молчание: – Вот и славно! – сказала она легко. – Вы ещё успеете привыкнуть друг к другу. Я опустила глаза, пряча смятение. Вот он – мой будущий муж. Вот она – моя новая жизнь. Придётся привыкнуть… ко всему. … – Лизонька, ну прости меня идиота! Я стоял на коленях с опущенной головой и жуткой головной болью. – Лёшка, какой-же ты у меня дурак! Ведь говорила тебе, не пей ты столько! Ты кого перепить вздумал? – Так ведь за твоё здоровье и за Россию пили… – Ну ещё бы! Это прям всё оправдывает? Вы зачем зеркало разбили? Она выговаривает меня, будто сопливого мальчишку, а я боюсь даже глаза на неё поднять. Шувалов, сука, подставил меня опять по полной! А ведь я даже не помню, как это чёртово зеркало разбилось. – Шувалов… – Ой! Не начинай! – она в раздражении махнула на меня рукой. – Знаю я всё! Ну вряд ли, конечно, она прям всё знает. Или подслушивал кто? Сашка Шувалов припёрся ко мне вчера уже ближе к вечеру. Что-то говорил про то, что когда государыня назначит его главой Тайной канцелярии вместо Ушакова, он тогда всех точно выведет на чистую воду, и французов с Лестоком, и Бестужева с австрияками. А на кой мне его французы с австрияками, когда пруссаки лезут, вон, вслед за принцессой во все щели. – Прости, бес попутал! – Тебя этот бес каждый раз путает, как Шувалов приезжает. Может мне его выслать к дьяволу куда-нибудь на Камчатку? – Ну Лизонька! Ну Александр Иванович-то тут причём? Он с докладом приезжал. По посольству. – Вот как? И чего ты вместо того, чтобы мне сразу доложиться, вздумал с ним бесов по бокалам гонять? Что у него там? Пришлось мне напрячь голову, вспоминая, что там Сашка вчера говорил про мать принцессы. – Наши люди в Риге и Митаве передали, что княгиня вела активную переписку с саксонским двором ещё до отъезда. – Просила за своих родичей? – Лиза склонила голову набок. – И что в этом такого? – Не только, – я наконец-то вспомнил весь вчерашний разговор и немного расслабился. Там действительно было кое-что интересное. – Она обсуждала с саксонцами возможность влияния на будущую супругу великого князя. В том числе через лиц из своей свиты. Лиза слегка нахмурился. – Хочешь сказать, она привезла с собой шпионов? Я пожал плечами: – Скажем так: людей, чьи интересы явно шире, чем забота о принцессе. Там есть некто Карл фон Альбедиль. – Не помню такого. И что? – Ведёт себя зело странно. Я поручил Соколову за ним особо приглядеть. – Соколову? – Лиза кивнула мне наконец-то одобрительно, и я окончательно выдохнул. Опять пронесло. Зарекался ведь я уже с Шуваловым пить. Как же голова болит… … Я подскочил с кровати с остатками фантомной боли Разумовского у себя в голове. Даже пришлось гасить в себе спонтанное желание поблевать. Не пил ведь я сам вчера точно. – Ника? – Угу. – Ясно! Я же просил предупреждать! – Ты почти сразу уснул, не стала тебя будить ради этого. – Ладно! Но можно хоть это делать без этих вот эффектов в четыре «Д», я ведь в реале мог проблеваться. Что они там пили хоть? Во рту, как кошки насрали. – Мадеру. Но много. А во рту кошачий эффект скорее всего от того, что ты вчера на ночь курицу с чесноком ел. – Да? Ладно. Надо что-то с этим амбре делать. А то, как надышу там сегодня во дворце… – Можно кофейных зёрен пожевать. У Прасковьи есть кофе. – Откуда? Я вроде ей про кофе не говорил ничего. – Так ты распорядился купить что-нибудь «к чаю», а многие господа офицеры к чаю пьют кофе. Вот она и расстаралась. – Старалась она… За мой счёт! – Ты всё-таки жмот? – Шучу я так! Молодец Прасковья, всё правильно сделала. Я сам вот не подумал об этом и ты, кстати, не подсказала. – Принято. Предлагаю тогда купить побольше шоколада и трюфелей. – Ну, не до такой степени! Меру надо знать! – Принято. Тогда просто конфет и пирожных. И сервизы кофейный и чайный. – Ну, вот это уже лучше. Опять деньги нужны… Одни траты, никаких прибылей. – Как старый дед кряхтишь! – Я кто я есть-то? – Молодой красавец лейб-гвардеец в самом расцвете сил. – Говори-говори! Надо мне самооценку повышать. Может ещё и женюсь скоро. Ника на этот раз промолчала. А я вдруг подумал, что в каждой шутке есть доля шутки. У меня организм молодого мужика, у которого всё нормально функционирует. Вон, как я на улице под почти весенним солнышком на барышень молоденьких заглядывался, сам того не контролируя. Выходит, всё может быть… А тут Ника у меня в голове постоянным зрителем на первом ряду с попкорном. И как? – Всё нормально, пап! Я только за! Ты же помнишь, в моём приоритете твоё физическое и психологическое здоровье. А к сексу я вполне нормально отношусь. Я уже большая. Так что расслабься! В нужный момент просто скажешь: «Ника, стоп». И я перестану докучать своими советами. – То есть у тебя стоп-слово – это «стоп»? – Ой! Опять ты всё переводишь в шутку? Сам же думал, как побыть наедине. – Ника, я тоже мальчик взрослый, и понимаю, что никуда ты при этом из моей головы не денешься. И то, что ты называешь «побыть наедине» будет просто твоим вынужденным молчанием. Но я-то буду знать, что ты по-прежнему наблюдаешь и всё чувствуешь моими органами чувств. Ника опять промолчала. Но я и вопросов не задавал. – Я ведь после рождения Виктории и смерти Нины так ни с кем и не… – Я знаю. – А тут организм молодой вдруг… – Я знаю. – Ну… – Я же сказала, всё нормально! Я не буду подсматривать. Честно. Ну может охранные алгоритмы в фоновом режиме оставлю только, на всякий случай. – Так, погоди, какие охранные? Это ты про что? – Ну я же тебе говорила, что в моём приоритете… – Я помню. Но что за охранные алгоритмы? – Контроль физического пространства и химического состава окружающей среды в формате пассивной безопасности. Если вдруг тебе будет что-то угрожать, сработает аварийный контур. – И что? Я телепортируюсь в безопасное место? – Я же говорила, никаких телепортаций в этом мире. Просто я предупрежу об опасности и предложу оптимальные варианты её избежать. – Просто предупредишь и предложишь? Без того, чтобы поуправлять моим телом, уходя от опасности? – Мы это уже проходили. Твоё тело принадлежит только тебе. Пулю, вон, ты сам получил. – В силу последних событий, я начинаю думать, что моё ранение – это такой твой хитрый план, как быстро сделать из меня героя и получить все плюшки от императрицы по максимуму. – Ты сам по себе герой! Тебе не надо строить чужую теорию глобального заговора. Тебе надо строить свою. – Ох, и нелёгкая эта работа, из болота тащить бегемота! Я к этому моменту уже успел оправиться и умыться. Из кухни приятно пахло какой-то выпечкой. Прасковья встала явно больше часа назад, чтобы приготовить мне завтрак. Надо будет её лично похвалить за кофе. Даже собаке ласковое слово приятно, а она и правда заслужила похвалы. И рубль премии. … Я был в Летнем дворце едва рассвело, хотя было предписано явиться к восьми часам утра. То есть у меня в запасе было почти два с половиной часа на то, чтобы освоиться на месте и не выглядеть потом дураком перед сослуживцами, которые теперь будут у меня в подчинении. Всё-таки реципиенту уже явно приходилось нести службу и в Летнем, и в Зимнем дворцах, а, следовательно, внутреннее устройство и дворцовые регламенты я должен был априори давно знать наизусть. Вот именно этим я и занимался. Ника методично по шагам вливала мне в голову знания о дворце, сослуживцах, слугах, порядках и нюансах службы. И нюансов этих, как оказалось, было не мало. Я же не просто солдат. Я должен стать частью сложнейшего механизма охраны и дворцовой жизни, сочетая функции охранника, церемониймейстера и немого свидетеля придворной жизни. Я стоял перед высокими дверями Летнего дворца, неловко дёргая ремень через плечо. Сердце билось так, будто сейчас не на службу, а на эшафот ведут. – Спокойно, папа. – Голос Ники раздался в голове мягко, почти шепотом. – Ага, легко сказать, – подумал я, скользнув взглядом по мраморным ступеням. – Как будто на экзамене, к которому совершенно не готовился, а халява в форточку так и не влетела. – Смотри вокруг. Видишь лестницу справа? Это парадная, через неё входят гости. Туда тебе без приказа не соваться. Левее – служебный проход. По нему ходят лакеи и конюшие. Запоминай: их лица тебе придётся знать в лицо. Камердинеры, камер-юнкеры, камергеры… Перед глазами вдруг вспыхнула схема: длинный коридор с пометками и именами, будто я рассматривал чертёж. Ника вливала картинку прямо в сознание – легко, словно я вспоминал давно забытое. – Твоюжмать! Ты и так умеешь? А чего я тогда, как дурак, у Митьки постоянно дорогу спрашивал, если у меня в голове такой навигатор есть? – Мне показалось, парнишка тебе понравился. Хороший помощник будет. Он же не просто дорогу показывал, он ещё и рекомендации давал. – Это да. Мы медленно шли через анфиладу залов. По углам стояли лакеи, с лица которых не считывалось ни тени эмоций. Ника перечисляла их должности и обязанности, будто читала регламент: – Камердинер – главный по покоям. Камер-фурьер – отвечает за обстановку и мебель. Камергер – человек, который может отдать тебе приказ, но только в экстренном случае. В обычное время ты подчиняешься только Разумовскому или императрице. Всех остальных можешь игнорировать. – Круто! Обожаю, когда я могу командовать многими, а мне могут приказывать как можно меньше. – Это из «Щит и меч»? Хороший фильм. – Ты ещё и фильмы помнишь? Хотя, о чём это я…? Ладно, давай дальше. У дальней двери остановились. В нос ударил запах воска и свежего хлеба – кухня, значит, где-то поблизости. – Запоминай пути эвакуации при непредвиденной ситуации. – Ника продолжала вдалбливать мне информацию на подкорку. – Три выхода: парадный, через галерею и через конюшенный двор. В случае пожара – только галерея. Вёдра с водой стоят на каждом пролёте лестницы. Я кивнул, хотя понимал, что со стороны сейчас, наверное, выгляжу, как чурбан. Но внутри постепенно растекалось странное спокойствие. Будто этот дворец уже был мне знаком. …