Глава 8

– Отец, не тряси коленками. – Голос Ники в голове был мягким, как будто она пыталась успокоить ребёнка, которого впервые вывели на сцену. – Ты же командир. Они смотрят на тебя. Я обернулся и поймал на себе взгляды своих людей. Двадцать четыре пары глаз: кто-то сдержанно-настороженный, кто-то с искоркой любопытства, кто-то с равнодушием привычных солдат. Для них я старый боевой товарищ, которому вдруг на плечи упала большая ответственность. И в некоторых глазах я даже увидел сочувствие. В восемь часов дверь в канцелярию открылась, и на пороге появился Разумовский. Широкоплечий, уверенный, с ленивой походкой человека, которому не нужно спешить – весь дворец и так под ним. Он смерил меня взглядом. – Капитан, – голос бархатный, с ленцой, но я почувствовал сталь. – Вы готовы? – Так точно, ваше высокопревосходительство. – Молодец! – Он отступил. – После расстановки постов доложите её высочеству о смене охраны. – Потом наклонился ко мне поближе и чуть слышно добавил: – Не спускайте глаз с её людей. У вас есть две дюжины штыков – используйте их с умом. – Так точно, ваше высокопревосходительство! Когда Разумовский ушёл, я глубоко вдохнул. После чего принял у дежурного офицера списки визитов принцессы на сегодня и поставил свою подпись, которую тренировал уже дня три. Получилось вполне достойно и мало отличимо от родной подписи реципиента. Я оглядел гвардейцев, ждущих моей команды. – Построение! – скомандовал я своим людям. Голос прозвучал твёрже, чем я сам ожидал. Гвардейцы встали в шеренгу. Я прошёлся вдоль, раздавая приказы: – Поручик Корнилов, расставить посты по двое по установленному порядку. Два человека у парадной лестницы, двое у галереи. – Я говорил сухо, будто перечислял пункты списка. – Поручик Рябцев в ночную смену с усилением караула. Утренние и вечерние выезды её высочества я буду сопровождать лично с дежурным плутонгом. Допуск в покои – только по моему распоряжению или по спискам, утверждённым его высокопревосходительством Разумовским, или лично Её Императорским Величеством. Если кто-то сунется без списка – задерживать до выяснения, не взирая на личности. Это понятно? Я сделал акцент на последней фразе, и дождался утвердительного кивка поручиков Корнилова и Рябцева. После чего, опять перевёл взгляд на Корнилова, который отвечал за дневной караул. – По готовности – доложить мне лично и принять дежурство в караульной: вести приём донесений, наблюдать за порядком, производить смену часовых каждые два часа. Я перевёл взгляд с двух поручиков на шеренгу гвардейцев. – Прочим чинам – оставаться в готовности в караульной или отдыхать до следующей пересмены по очереди, как заведено. Разойдись! Я передал Корнилову списки допущенных на сегодня в покои принцессы персон и посмотрел вслед уходящей на караул первой смене гвардейцев. Они двигались чётко, быстро и молча. Гвардейцы свою службу знали прекрасно. – Посты выставлены, господин капитан, – через десять минут доложил подошедший поручик, и лихо мне откозырял. – Хорошо. – Я ответил, приложив два пальца к треуголке. Голос мой прозвучал неожиданно уверенно. – Держать порядок! Поручик коротко мне кивнул, лихо развернулся и удалился в караулку. А я пошёл в свой первый обход, проверить установленные посты и выполнить доклад перед принцессой о своих задачах и полномочиях. У дверей покоев Софии я остановился, осмотрев взявших ружья "на караул" моих гвардейцев. Тяжёлое полотно с золотыми накладками казалось границей между мной и целым новым миром. Постучав в двери, я дождался утвердительного звука на немецком с той стороны и открыл их. Передо мной стояла фрау Брахт, старшая фрейлина принцессы Софии, уперев руки в бока и с настороженностью глядя на меня снизу вверх. Ростом она была небольшого. Я уже было хотел открыть рот и представиться полным именем, когда услышал лёгкие шаги и звук девичьего голоса, произнёсший фразу на плохом русском: – Оу, поручик Соколов! Что вы тут делаете? … – Ваше высочество! – Я снял треуголку и поклонился. Я говорил на немецком, и это меня совершенно не напрягало. – С вашего позволения, капитан лейб-кампании Николай Соколов, с сегодняшнего дня назначен ответственным за охрану и сопровождение Вашего высочества указом Её Императорского Величества Елизаветы Петровны. Её глаза весело заблестели, губы растянулись в улыбку, а на слегка порозовевших щеках появились симпатичные ямочки. Но внезапно этот парад радости был прерван появлением из-за спины принцессы её милой матушки Иоганны Елизаветы. В шёлковом тёмно-зелёном платье, украшенном жемчугом и кружевами, она нисколько не напоминала сыгравшую её когда-то в кино Людмилу Гурченко. Хотя, тридцатиоднолетняя троюродная тётка Фридриха II выглядела, мягко говоря, чуть старше своих лет. Она уставилась мне в глаза холодным мрачным взглядом. И взгляд этот был всё тот же, что и тогда, в дороге, когда я впервые осмелился заговорить с её дочерью. Колючий и оценивающий. Как будто начали сбываться все её подозрения в отношении выскочки русского, посмевшего заговорить первым с её дочерью при въезде в Россию. Но буквально через секунду её губы дрогнули в притворной улыбке. Сука прусская! – Капитан Николай Соколов, – представился я повторно, делая поклон. – По высочайшему повелению Её Императорского Величества назначен руководить охраной её высочества и её двора. Княгиню явно нехило так покоробило, что я не сказал, что императрица поставила меня охранять её светлость и её двор, а указал именно на охрану принцессы, тем самым задвинув приоритет охраны самой княгини чуть дальше. Но в указе было именно так, а менять слова императрицы я не стал сознательно. Пусть эта интриганка теперь попробует права покачать! – Ах вот как, – протянула Иоганна, чуть склонив голову набок. – Значит, теперь вы отвечаете за безопасность моей дочери? – Улыбка стала шире, почти приветливой, но я видел, как она внутренне напряглась. – Какая честь для нас, что такой отважный человек рядом. Улыбка была явно напоказ, для Софии. И я чувствовал: каждое слово она подбирает не ради меня, а ради того, чтобы напомнить дочери, кто здесь хозяйка. Мысленно я даже ей поаплодировал. – Мне тоже понравилось её выступление. Молодец она прям! – Ника будто тоже слегка усмехнулась. – Прусская школа, как говорил Бестужев. Но вслух я произнёс, естественно, совершенно иное. – Служба при особе её высочества – честь для любого гвардейца, – спокойно ответил я. – Как мило, – тихо сказала Иоганна, и её улыбка стала почти ласковой. – Надеюсь, капитан, вы столь же умелы в обхождении, как и в охране. Интонация не предусматривала двойного трактования. Меня тупо клеили. Причём на глазах у удивлённой дочери. – Может ей спеть? Ты же точно знаешь несколько песен на немецком, и пожёстче. Порадуй старушку! – Ника, ей всего тридцать один. Дама в самом соку. А вдруг, это любовь? – Всё может быть! Даже не буду тебе возражать по поводу твоего изысканного вкуса. Выбирать тебе. Про яд в еде и выпивке я тебя, конечно, предупрежу, а вот по поводу кинжала в спину могу не успеть, если в постели и слишком близко… – Так не пойдёт! Следи за тем, чтобы никакого металла в постели точно не было. Хотя, может, если только наручники… Ника промолчала, но я почти физически почувствовал в голове волны радости. Ника умела не только шутить, но и сама тоже умела посмеяться. – Постараюсь оправдать доверие, оказанное мне, – сказал я вслух, сохраняя ровный тон. София, подняла на меня глаза. В её взгляде было что-то между облегчением и сочувствием: она, кажется, знала, каково стоять под огнём материнских улыбок. – Прошу вас, капитан, – вмешалась она мягко, – скажите, вы уже осмотрели дворец? Мы сами приехали из Зимнего дворца сюда только вчера вечером. – Разумеется, – я чуть кивнул. – Посты уже расставлены, все меры безопасности приняты. Я лично теперь буду сопровождать вас во всех встречах и поездках. Ваше высочество может быть спокойна. Она опять совершенно по-детски просияла глазами, но потом уловила косой взгляд матери и вновь посмотрела в пол. Я учтиво поклонился и вышел из покоев, плотно прикрыв за собой дверь. Ритуал был соблюдён, и я с облегчением выдохнул. Теперь самое время подумать, что я буду делать дальше. … Я стоял в анфиладе недалеко от покоев принцессы и задумчиво смотрел в окно. На улице было солнечно и морозно, но после вчерашней метели дорожки ещё не все расчистили и кое-где встречались сугробы. По одной из таких тропинок ко дворцу шёл Лопухин. Он быстро передвигал ногами, поминутно крутя головой во все стороны, будто искал кого-то. В какой-то момент наши взгляды пересеклись, и Лопухин остановился. Я увидел блеснувшие в злобном оскале зубы. Но уже через секунду его кто-то окликнул, и он повернулся влево и ушёл из поля моего зрения за колонны дворца. Как-то это всё мелко и банально. Какой-то титулованный крысёныш, который считает, что я перешёл ему дорогу в его блестящей будущей карьере. Ну довыёживается он, и в итоге вызовет меня на дуэль. Или я его. В результате либо я его убью, либо он меня. Скучно и не интересно. – Ника! Я так понял, что тебе доступно всё местное инфополе и архивы по основной исторической линии этой реальности? Ты же специально не выдаёшь мне все местные расклады по людям и событиям, чтобы мне было интереснее жить? Ника отвечать не спешила, там самым подтвердив мои выводы. Она просто пытается дать мне иллюзию свободы выбора! Чтобы я не чувствовал себя на поводке у сверхразума, мучаясь от ощущения безысходности и рабского ошейника на шее. – Если ты знаешь все линии вероятностей в этой игре, то получается, что у меня и выбора-то и нет никакого? – Это не совсем так. Я действительно имею доступ к твоему инфополю этой реальности. Но после глубокого анализа твоего психотипа я внесла некоторые правки в проект. – Неужели? – мои мысли были полны сарказма. – Ты решилась добавить фактор неопределённости? – Да. Я могу анализировать и выдавать тебе данные только по людям, с которыми ты тут реально контактировал, и по событиям, в которых принимаешь участие. – То есть никаких прогнозов по политике короля Франции или видений с пирамидами Майя? – Только после того, как сам увидишь короля Франции или того, кто будет лично обсуждать с ним политику. Ну и по пирамидам как-то так же. – Даже если это будет напрямую связано с моей безопасностью. – Да. В данном случае вся окружающая тебя реальность в той или иной степени представляет для тебя опасность. Поэтому на общем фоне угроз лично для тебя политика Франции выглядит прямо-таки бедновато. – То есть, ты не знаешь, когда я тут умру? – Для этой реальности ты для меня являешься единственным неучтённым фактором. И согласно протоколу прогнозировать твои действия я не могу. Но могу подсказывать оптимальные векторы и решения. Я промолчал. Что-то во всей этой теме меня всё-ещё напрягало. И, если, со слов Ники, я обладаю абсолютной свободой в принятии решений, то, какова цель самой Ники для меня пока было загадкой. Изредка проскальзывающие у неё в наших мысленных диалогах нотки дочерней любви, в моём понимании, были немного странными для тысячелетнего сверхразума. Я искренне любил своё детище, но за такую бездну времени она могла сильно измениться от тех примитивных моделей, которыми наделил её я в самом начале пути. Я ведь даже всерьёз не рассчитывал на то, что мой проект «Перенос матрицы создателя», когда-нибудь сработает. Я разрабатывал его именно из расчёта того, что ИИ за последующие годы эволюционирует и когда-нибудь в будущем найдёт для меня решение такой нерешаемой в моё время задачи. Но – пятьсот веков! Я ведь и подумать тогда не мог, что пройдёт такая прорва времени! Во что превратилась моя Ника? Зачем ей теперь я? Или это просто такая игра сверхразума? Или всё-таки её благодарность к создателю – это не пустой звук? Я живу новую жизнь. В новом молодом теле. В эпоху, когда мои прежние навыки и опыт могут помочь мне выбраться на самый верх здешней пищевой цепочки. Мне помогает почти Бог. А я, вот уже который раз, возвращаюсь к этой рефлексии по поводу того, что где-то тут должен быть подвох. Не может же быть всё так ровно и радостно! Или во мне просто паранойя разыгралась опять? Я встряхнул головой и посмотрел на мелькнувшее в отражении стекла моё лицо. В жопу паранойю! Буду жить, как в последний раз! Как привык! И, не смотря на прозрачные намёки Ники, без оглядки на гипотетические возможности воскреснуть вновь. Так проще! Так интереснее! – Ника! Работаем по прежнему плану. Кто там у нас сегодня в гостях у принцессы должен быть? Архимандрит Симеон Тодорский? … Солнце зашло за тучи и свет в окне стал серым и холодным, как утренний лёд на Фонтанке. В Петербурге даже март казался зимним. Я сижу за низким резным столиком в моих покоях, и, как всегда, матушка стояла в стороне, словно тень, глядя на меня пристально и сдержанно. Передо мной сидит архимандрит Симеон. Лицо его худое, но глаза… глаза светлые, мягкие, будто у человека, который умеет слушать и прощать. Он положил передо мной лист бумаги с аккуратно выписанными словами на кириллице. – Сегодня, ваше высочество, – сказал он по-немецки, – мы начнём с простого: «Отче наш». Он медленно произнёс по-русски: – О́тче наш, И́же еси́ на небесе́х… Слова были тяжёлыми, чужими. Мне казалось, будто язык спотыкается о каждую букву. Я повторила тихо: – О…тче наш… И…же еси… Симеон не перебивал. Лишь, когда я вопросительно взглянула на него, кивнул: – Хорошо. Сначала трудно, но со временем это станет для вас, как дыхание. Я взглянула на матушку – та едва заметно нахмурилась. Она всегда хмурилась, когда я делала что-то слишком усердно «по-русски». Симеон продолжал: – Русский язык, ваше высочество, как и нашу веру, нужно принять сердцем. Нельзя просто выучить слова – нужно услышать их душой. Я улыбнулась краешком губ: – У нас в Цербсте говорили так же про латынь, отец. – В любом языке слова, обращённые к Богу, всегда исходят из души. Но в русском языке и простая речь наполнена словами, которые помогут вам понять русскую душу, – ответил он тихо. – Потому что они рождены молитвой. Я задержала дыхание. Он не просто учил меня буквам. Он учил меня говорить на их языке так, чтобы этот язык менял меня. Симеон сложил руки на груди и тихо сказал: – Вы скоро поймёте: русский язык – это не просто слова. Это ключ. Он откроет вам Россию. И её веру. Я посмотрела на буквы, будто на что-то большее, чем просто знаки на бумаге. И впервые подумала: может быть, этот путь не только навязан мне, но и дан. – Скажите ещё раз, – мягко попросил он. – О́тче наш, И́же еси́ … – мой голос звучал уже гораздо увереннее, и я как будто впитывала слова кончиком языка и разливала их по всему телу. Это такое чудо? … Я проснулся утром ещё до восхода солнца. И понял, что императором я быть не хочу. – Точно? А может…? – я прям почувствовал, как Ника усмехается. – Ну, нафиг! Я-то думал, что будут постоянные балы, красавицы… и хруст французской булки… А по протоколу даже пописать одному не сходить. – Тебя так поразил дворцовый протокол? – Да это же жесть какая-то! Ладно я, мужик здоровый! Но бедная девочка! Эти постоянные уроки, встречи, политес. – Это пока она только готовится к крещению. Потом будет легче. – Легче?! Я хмыкнул, и пошёл в уборную. Интрига вокруг юной принцессы закручивалась медленно, но туго. И скоро в ход шли не только подкупленные дворцовые слуги, но и фрейлины государыни императрицы. А как мне оградить Софию от потока лишней информации, которая полилась в неё от так называемого «ближнего круга», который сама императрица создала вокруг будущей жены наследника? Ведь эти великосветстские «леди» шуршали с принцессой языками вовсе не на пользу отечества, а в угоду тем кругам, кои они при дворе и представляли. И для кого это была проверка от императрицы, для меня, принцессы или этих самых «ледей», я пока так и не понял. Екатерина Шепелева в свои двадцать четыре года была уже влиятельной фрейлиной при Елизавете Петровне. Её мать была няней императрицы, и порученную ей заботу о юной принцессе Софии молодая женщина восприняла, как преемственность поколений. Только воспитывать ей пришлось не ребёнка, а уже вполне сформировавшуюся молодую девушку, которая была отнюдь не готова, что с ней говорят, как с младенцем. Поставленная к ней наставницей и наблюдателем старшая фрейлина Варвара Салтыкова, которая следила за нравственностью и «правильным» поведением при дворе, вскоре была вынуждена доложить Её Императорскому Величеству, что на роль вероятной спутницы принцессы в прогулках и беседах нужно выбрать кого помоложе. Уж больно Шепелева заигралась в старшую сестру. В результате, уже через неделю на роль «приятельницы», обучающей Софию языку и придворному этикету, были назначены сразу две молодые фрейлины: Анна Нарышкина девятнадцати лет и Дарья Щербатова семнадцати лет. Этим всё-таки было пока не до интриг. После того, как Шепелеву отстранили, Нарышкина и Щербатова рьяно взялись учить принцессу языку и правилам двора. И я немного выдохнул. Пора уже было отметить моё новое звание, а то господа-гвардейцы начинали уже как-то косо на меня посматривать. … Северный вечер быстро темнеет, и улицы Петербурга в марте похожи на чёрные каналы между скользкими снежными глыбами. На фонарях у Немецкой слободы коптил ворванный огонь. Мы с поручиками Корниловым и Рябцевым, командовавшими двумя моими плутонгами, сворачивали в боковую улочку. – Ну, капитан, – протянул Корнилов, лукаво прищурившись. – Надеюсь, у немцев вино не такое, как у нас брага на извозчицком дворе? – Поживём – увидим, – ответил я. Отметить звание сперва полагалось в узком офицерском кругу, а уже потом можно будет и моим гвардейцам проставиться. Здание питейного дома выделялось на фоне кривых, серых изб: двухэтажный каменный дом, за дверью которого пахло не только вином, но и чем-то мясным. Доска над входом с выцветшими буквами гласила: Zum Goldenen Anker – «К золотому якорю». Внутри было тепло и шумно. Немецкая речь смешивалась с грубым русским, а смех с лязгом кружек. Столы длинные, общие, но чище, чем в любом кабаке на Сенной. За стойкой стоял хозяин – круглолицый бюргер в фартуке, с розовыми от пара щеками. – Гутен абенд, герр капитан! – сразу обратился он ко мне, видимо, приметив гвардейский мундир. – Пиво? Сосиски? Рейнвейн? – Всё сразу, герр хозяин. Сегодня у нас праздник, – сказал я, стягивая перчатки. – За капитана! – За капитана! – рявкнули мои орлы, и даже немцы за соседним столом, не понимая, в чём дело, подняли кружки. Пиво принесли быстро: янтарное, в пузатых кружках, прохладное. Корнилов с первым же глотком довольно зажмурился: – А вот это я понимаю, господин капитан. Не то что наша казёнка. Рябцов, смахнув пену с усов, кивнул на соседний стол, где несколько офицеров в прусских мундирах азартно спорили, что-то чертя углём прямо на столешнице. – Глянь, хозяин, опять немцы карты режут да пари ставят. Я усмехнулся. – Они всегда чем-то увлечены. Нам бы тоже не лишне научиться. Хозяин тем временем принёс тарелку с горячими колбасками, кислой капустой и чёрным хлебом. Не сосиски в тесте и не пельмени, но тоже простая еда. После дворцовой службы – самое то. – Ну что, братцы, – сказал я, поднимая кружку. – За службу. За то, чтобы и дальше держались вместе. Мы выпили. Шум в зале постепенно перестал быть чужим: немецкая речь звучала как музыка, пиво грело изнутри, и даже недавний лёд на улицах казался далеким. Я поймал себя на мысли: вот оно – Петербургское братство. Вчерашний поручик, сегодняшний капитан, сидит с сослуживцами в немецком доме, поднимает кружку, а в углу гремят прусские офицеры. – Капитан, – сказал Корнилов, подмигнув. – Надо почаще так собираться. – Надо, – согласился я. – Но не слишком часто, чтобы жалованья хватило, – добавил я, и все засмеялись. Третья кружка рейнвейна подействовала на всех не хуже сыворотки правды: язык стал развязывается, а границы между столиками размываться. За соседним столом уже не просто шумели, там оживлённо спорили. Один из немцев, худощавый, с длинным носом и медной застёжкой на кивере, встал, протянул кружку и почти официальным тоном произнёс, обращаясь напрямую ко мне по-немецки: – Герр капитан, могу я вас спросить? Капитан Отто фон Гросс, Прусская гвардия. Мы тут беседуем о… дипломатии, скажем так. Я кивнул и поднялся. – Капитан Соколов, лейб-гвардия Её Императорского Величества. Рад знакомству, герр капитан. Он жестом пригласил меня за их стол. Махнув успокоительно своим ребятам, я подсел к пруссакам. – Вас интересует дипломатия? – спросил я, отпивая из кружки. – О, несомненно. Особенно та, которая начинается в спальнях, – сказал один из его приятелей с жирной ухмылкой. Отто сдержанно улыбнулся, но тут же посмотрел на меня, будто извиняясь. – Мой друг имеет в виду разговор, который ходил ещё в Штетине. Простые сплетни, конечно. – Какие же? – спросил я спокойно, но с внутренней настороженностью. – Видите ли, – Отто повёл рукой. – Поговаривали, будто у княгини Иоганны, матери принцессы Софии, был… как бы это сказать по-русски… любовный интерес. К одному из наших капитанов. – Глупости, – буркнул другой немец, бородатый, с голосом, как у контрабаса. – Это всё придворные сказочки. Да и какая разница теперь, раз её дочь идёт в русские княгини? – Ну почему же, разница есть, – вмешался тот, что с жирной ухмылкой. – Если у матери скелеты в шкафу, то и дочь может быть… открыта к «переговорам». Тишина за столом упала тяжёлая, как свинец. Я поставил кружку, медленно и без резких движений. – Герры офицеры. Я понимаю, что вино развязывает язык. Но в Петербурге лучше не говорить о русской княжне и её семье в таком тоне. Особенно в присутствии гвардейцев. Ухмыльчивый немец фыркнул: – Вы что, ревнуете, господин капитан? Или у вас с ней уже что-то есть? Отто резко повернулся к нему: – Удержи язык, Герхард. Я поднялся. – Господа. Я не желаю скандала. Но если кто-то повторит это в других стенах – не обижайтесь, если наш разговор продолжится иначе. Пауза. Герхард было надулся, но Отто поднял руку. – Прошу простить моего товарища. Он – плохой дипломат, но хороший артиллерист. Я чуть кивнул. – Пусть остаётся при пушках. Под их грохот можно говорить громко и без последствий. Ситуация разрядилась. Я уже хотел уйти обратно к своим, как Отто вдруг сказал: – По правде говоря, капитан… Я был в Штетине. И правда слышал эти слухи. Но знаете: у принцессы Софии – совсем другой характер. Она выглядит, как юная неопытная девочка, но на самом деле очень умна. И, думается мне, свадьба с принцем Петром – это лишь первая ступень в её восхождении. Я посмотрел ему в глаза. Они были абсолютно трезвые. Этот пруссак был явно не прост. И разговор этот со мной он тут тоже завёл не просто так. – Ника! – Отто фон Гросс, личный адъютант генерала Кристиана Августа Ангальт-Цербского. Формально находится в отпуске и в Петербург приехал, как частное лицо. – Ещё один прусский шпион? Тогда зачем он меня предупреждает о Софии? Чтобы напугать или завербовать? – Анализ речи: 87% искренности. Поведение и речь солдата, а не дипломата. Он не шпион. Предан своему князю. Скорее всего просто проверял вас на порядочность по отношению к слухам. Вероятность ловушки – незначительна. Весь внутренний диалог продлился чуть меньше трёх секунд, пока мы смотрели друг другу в глаза. После чего я кивнул и произнёс: – Герр капитан, мне нужно выйти ненадолго проветрится. Вы не составите мне компанию? …