18 глава. Срочно требуется властный мерзавец

Нервная дрожь и холод в кончиках пальцев. Лифт скрипит тросами, медленно подползая к поворотной точке в моей судьбе. Сейчас все решится, и, наконец, будет поставлена финальная точка. Или в радости или в слезах. Странное состояние. Начало или конец? Как в полночь, когда на часах выстраиваются четыре бесконечности: 00:00.

И в этот краткий миг кажется, что время никогда не начнется. Что вселенная вдруг закончилась и ты вместе с ней. В эту самую минуту в моей жизни — полночь. Через минуту я узнаю, разлетится ли моя жизнь на осколки, как взорвавшаяся звезда? Но это через минуту. А сейчас на циферблате сердца и судьбы четыре нуля. Мышцы скованы судорогой. Время сжато до предела. И бездна под ногами. Черный бархат глубокого космоса, на котором не видно ни одной звезды.

Лифт останавливается. Две половинки двери плавно разъезжаются. Меня встречают сумерки, серой паутиной затянувшие огромную квартиру-студию. Ее стены тонут в темноте. Но посредине светлый треугольник: это гигантское, во всю стену, панорамное окно отражает бесчисленные огни шумной Тверской. Напротив окна стоит кресло. В нем спиной ко мне, лицом к стеклу и огням Москвы сидит Егор. В одной руке — зажженная сигарета, в другой — квадратный стакан. Он тихо произносит, не оборачиваясь:

— Привет, Аркадий! Налей себе сам. Там, в углу, на барной стойке открытая бутылка виски и лед.

Молча подхожу к нему, останавливаюсь за спиной и тихо отвечаю:

— Спасибо, пить не буду.

Он резко вскакивает, выронив стакан. Звенит разбитое стекло. Не веря своим глазам, выдыхает:

— Ты!

— Я подумала, что если рыцарь не пришел, то придется самой спасать себя от дракона.

— Но как же свадьба?

Не отвечая на вопрос, кладу руку ему на грудь, скомкиваю застежку на рубашке и заглядываю в глаза. Шепчу:

— Ты не пришел. Почему?

— Я не мог.

— Врешь!

— Вру! — легко соглашается он.

— Почему, Егор? Почему? Почему? Почему?

— Ты сказала, что у нас будет нежизнь. Там, на полянке в Абу-Даби, ты ясно дала понять, что не будешь со мной счастлива. А я хочу, чтобы ты была самая счастливая на свете. Пусть не со мной. Пусть с другим. Главное, чтобы тебе было хорошо!

— Ненавижу! — яростно шепчу, толкая его в грудь обеими руками. — Ненавижу!

— Кого? — он не двигается с места, стоит, как скала, не реагируя на толчки.

— Твою чертову порядочность ненавижу! Твою долбаную заботу о моем счастье ненавижу!

— Я просто уважаю желание женщины, которую люблю!

— И уважение твое ненавижу! — слезы мешают мне говорить, хватаю подол платья и вытираю глаза. — Ты мне был так нужен, Егор! Так нужен, а ты не пришел!

— Танюша, милая, хорошая моя, — он хватает меня за руки, целует ладони, — если бы я знал, я бы пришел. Если бы ты только дала понять, хоть полусловом намекнула бы!

— А мне не нужно намекать. Пойми же ты! Мне просто нужно, чтобы пришел кто-то большой и сильный, и спас. Понимаешь? Как долбанный Кин-Конг раскидал бы всех в стороны, облапил и прорычал: "Моя! Не отдам!" Какие же вы все мужчины идиоты! Ненавижу вас всех!

— Я не знал!

— А что ты вообще знаешь? — кричу я, выдергивая свою руку из его ладоней.

— Одно знаю точно: люблю тебя, Таня! Так люблю, что дышать без тебя не могу!

— Врешь ты все, сволочь порядочная! Воспитанная, умная, толерантная, интеллигентная сволочь!

— Ты права, милая. Только не плачь! — он целует мое мокрое от слез лицо. — Все твои слезы осушу и больше не дам плакать!

— Я там стояла, как дура, в этом платье и прическе-короне. И до последней минуты ждала тебя. А вся эта элитарная шушера на меня пялилась!

— Ну я же не знал!

— А должен был! Ты обязан быть понять это раньше меня!

— Ты права, родная моя! — он пытается расстегнуть лиф платья, но тугой корсет сжимает меня намертво.

И вдруг меня пронзает страшная догадка. И все становится на свои места. Он не пришел, потому что не хотел. А я, как дура, бежала сюда в этом кошмарном платье и сейчас его заставляю, фактически, принять меня. А у него нет выхода, потому что бедная овечка ради него сбежала с собственной свадьбы. А он ведь порядочный! Действительно, порядочный! Он не может закрыть передо мной дверь, хотя давно перегорел. Так бывает, когда чего-то сильно хочешь, а оно не случается вовремя. Оно приходит само потом, когда тебе это уже не нужно. И сейчас я и есть это уже ненужное "потом". Почему же я не поняла этого раньше? Вот дура! Все у меня в жизни через зад, буквально все! Как стыдно, боже мой! Прибежала, идиотка, навязываться!

— А знаешь что? — отстраняюсь от него, делая два шага назад.

— Что? — его руки повисают в воздухе.

— Иди ты к черту вместе со Стасом! Боже мой, какой позор! Я сбежала с собственной свадьбы, теперь стою здесь, объясняю все тебе, навязываюсь, и ты вынужден меня принять, потому что я примчалась к тебе прямо из-под венца. А это так унизительно! А ты…. ты ведь просто отказался от меня, и все.

— Это не так, Таня!

— Это так, Егор! Ничего больше не хочу! Хочу просто остаться одна. Оставьте все меня в покое! Мне никто из вас не нужен! — поворачиваюсь и бегу к лифту.

— Стоять! — кричит он, и в его голосе вдруг звучит такая властная уверенность, такой обжигающий холод, что я невольно замираю на месте.

А он подходит ко мне, берет за руку, ведет к креслу возле окна, усаживает в него и этим же чужим властным голосом не говорит, не просит, а приказывает. Причем тоном, не терпящим возражений:

— Слушай!

Замираю в кресле, вцепившись в подлокотники. Он подходит к окну. Отблески неоновых вывесок очерчивают его стройный силуэт. Он засовывает руки в карманы и глухо произносит:

— Мудрецы бросаются с высоких башен вниз ради любви к истине. Солдаты умирают с криком победы на губах ради любви к родине. А что сделал ты ради любви к женщине? Я отказался от нее! Помнишь, Таня, эту старую пьесу Шварца "Обыкновенное чудо"? — он поворачивается ко мне.

Молча киваю.

— Так и я. Я отказался от тебя, потому что любовь моя невыносима. Думаешь, я лучше Стаса? Нет, я такой же, как и он, если не хуже, — горестно выдыхает Егор. — Долгие месяцы я запихивал внутрь свое желание душить тебя заботой, любовью, опекой. Проверял каждый твой шаг. Изучил все твои вкусы и привычки. Поставил прослушку на твой телефон и следящий софт на твой компьютер. Я знаю, какие песни ты любишь, какие фильмы смотришь. Каким кремом для лица пользуешься. Конечно, я не случайно появился в Абу-Даби. Я мог сто двадцать пять раз тебя завоевать, зная о тебе всю подноготную, а ты даже не поняла бы, что все подстроено. Но я не стал этого делать. Я хотел, чтобы ты влюбилась в меня сама. И когда понял, что тебе невыносим деспотизм Стаса, подумал, что мой еще хуже. И со мной будет нежизнь, как ты и говорила. Но не потому, что счастья будет слишком много, как думаешь ты, а потому, что я тебя запихну в свою личную тюрьму, откуда нет выхода. Но с другой стороны, видя, как деспотично ведет себя влюбившийся в тебя и перевоспитанный клубом Стас, и как ты мучаешься из-за этого контроля, я понимал, что со мной ты никогда не будешь счастлива. И тогда я отказался от моей девочки. Я отпустил тебя на волю, и как бешеный зверь закрылся в своей клетке. Ты права: я — сволочь. Мне вообще нельзя было к тебе приближаться, чтобы не изломать всю жизнь. Жаль, что я себе этого не запретил с самого начала.

— А теперь я тебе запрещаю, — встаю с кресла и подхожу к нему.

— И это справедливо, — шепчет он.

— Нет, ты не понимаешь. Я запрещаю тебе отпускать меня. Запрещаю отказываться от меня. Просто люби меня! — подхожу вплотную к нему и заглядываю в глаза.

— Таня, если ты завтра пожалеешь…

— То это будет моя ошибка, Егор.

— Нет, просто хочу предупредить, что завтра будет поздно. Ты можешь уйти сейчас. Или никогда.

— Я могу уйти, когда захочу. Я — большая девочка.

— Ты — моя девочка. Клетка захлопнулась! Ты наедине со сволочью, — он хватает меня и… разрывает на мне платье.

Кристаллы Сваровски дождем сыпятся на пол. Вскрикиваю от неожиданности — Спокойнее, Егор! Ты меня пугаешь!

— Поздно бояться, Танюша! — он резко поднимает мою юбку, наступает обеими ногами на шлейф и одновременно дергает юбку вверх.

Платье с громким треском рвется напополам. Я остаюсь в белых кружевных трусиках и чулках. Разодранный корсет без поддержки юбки сам падает под ноги. Мне вдруг становится страшно от дикого, животного нетерпения Егора. Но одновременно ощущаю внизу живота сладкое томление. Егор открывает окно, швыряет растерзанное платье вниз и облегченно выдыхает:

— Прости, но ты в нем, как мумия фараона в золоченном саркофаге. Честное слово, смотреть страшно! Не твое это.

— А что мое? — шепчу я, прикрывая обнаженную грудь руками.

— Я! Тебе нужно самое красивое на свете платье, сшитое из любви и объятий, — он подхватывает меня на руки и садится в кресло.

Моя грудь оказывается у него перед лицом. Осторожно, но требовательно он отнимает мои руки от груди и впивается губами в сосок. Выгибаясь дугой, откидываюсь назад. Егор вытаскивает шпильки из моей прически и волосы рассыпаются по плечам. Он зарывается лицом в длинные пряди, прижимает меня к себе так сильно, что мои ребра хрустят. Вскрикиваю и легонько шлепаю его по щеке:

— Осторожно, медведь! — тихо шепчу ему в губы.

— Не могу, прости! Слишком долго ждал! — он через голову стаскивает с себя рубашку и прижимает меня к широкой накачанной груди.

С наслаждением вдыхаю его терпкий мужской запах и слегка покусываю его за грудь. Он прерывисто вздыхает, отодвигает в сторону мои трусики и одним движением входит в меня, двумя руками прижимая мою попу к своим бедрам. Вскрикиваю от неожиданности. Его член полностью заполняет меня изнутри. Пытаюсь пошевелиться, но не могу. Его так много в моем теле, что бедра сковывает от невозможности маневра и движения. Замираю, как бабочка на булавке. И вдруг чувствую, что двигаться мне совсем не хочется. Все тело горит, и мне нравится эта неподвижность. Хочется замереть в сильных мужских руках. И боже мой! Никогда не думала, что скажу это или просто подумаю: чувствовать себя игрушкой на мужском члене — это такое наслаждение!

Егор чуть поднимает меня и снова опускает вниз. Он начинает двигаться внутри, каждый раз приподнимая меня и осторожно опуская на член. Моя ягодицы зажаты в его сильных и горячих руках. Егор впивается в мои губы, зажимая рот поцелуем. Движения становятся быстрее. Хриплый стон вырывается из моей груди. Егор вдруг поднимает меня вверх и резко бросает вниз, насаживая на себя. Я кричу от наслаждения и сладкой боли внутри.

— Прости, тебе больно? — шепчет он, останавливаясь и заглядывая мне в глаза.

— Да, и я хочу еще! — прикусываю его губу и ерзаю на нем, поплотнее захватывая бедрами свой долгожданный трофей.

— Тогда не жалуйся! — улыбается он.

И вдруг резко откидывается назад. Кресло падает на спинку, я кричу. Егор мгновенно переворачивается, сбрасывая меня на пол, и оказывается сверху. Молниеносным движением он разрывает мои трусики и отшвыривает в сторону кружевные лоскутки. Хватает меня за руки, целует ладони и запястья, захватывает обе мои руки одной рукой, поднимая их вверх и заводя за мою голову. Вторую руку он кладет мне на грудь, массируя соски. Его толчки внутри меня становятся быстрыми и жесткими. Он неотрывно смотрит мне в глаза. Я закрываю их, но он шепчет:

— Смотри на меня, Танюша! Хочу видеть твои глаза, когда я внутри!

Это странно. Я никогда не смотрела в лицо мужчины во время секса. Это как-то слишком дерзко и очень стыдно. В такие интимные моменты всегда хочется спрятать взгляд, уткнуться лицом в мужское плечо и побыть наедине со своими ощущениями.

— Посмотри на меня! — снова требует он.

И я подчиняюсь. Неотрывно смотрю в его глаза, чувствуя, как полностью растворяюсь в нем. Егор внутри моего тела, мои запястья крепко скованы его горячими пальцами, вторая его рука на моей груди.

— Хочу тебя всю и везде! Ты вся моя, слышишь? Вся! Моя! — он проводит рукой по моим губам, его пальцы проникают в рот, и от этого простого движения меня трясет.

Мощная горячая волна полностью захлестывает меня. Егор улавливает этот жар, его тело сотрясает дрожь.

— Тебе хорошо, любимая? — горячечно шепчет он, целуя мое лицо.

Я молчу. Мне стыдно признаться, что никогда в жизни я не чувствовала такого острого наслаждения от того, что мужчина полностью и без остатка владеет моим телом.

— Тебе хорошо? — он втягивает в рот сначала один мой сосок, потом другой, целует шею, обводит языком вокруг груди.

И я решаюсь. К черту стыд!

— Не спрашивай! — тихо шепчу я. — Свободной территории имени меня срочно требуется беспощадный диктатор и властный мерзавец!

— Я понял! — выдыхает он и зажимает мои руки еще сильнее.

Мое тело вытягивается в струну. Егор крепко впивается ртом в мои губы. Его язык заполняет мой рот, а член внутри — мое тело. Вторую руку Егор подкладывает под меня, намертво прижимая мое тело к своему, и бешено вбивает меня в пол. В голове не остается ни одной мысли. Он что-то шепчет — я не разбираю слов. Не из горла, не из груди, а прямо из моего живота поднимается нутряной дикий вопль. Вцепившись свободной рукой в его спину, я поднимаю бедра навстречу ему. И весь окружающий мир летит в тартары. Его просто нет. Он стерт начисто. Он вращается вокруг огромного члена Егора, который сейчас бьется во мне. Вулкан сладкого счастья взрывается внутри меня и я перестаю различать, где мой мужчина, а где я.

Я проснулась от упоительного запаха свежепожаренных оладий и села в кровати, если это гигантское сооружение можно так назвать. Ну сексодром у Егора! Даже как-то подозрительно. Может быть, он сюда сразу по пять девушек приводит? С его сексуальной неутомимостью я во все поверю. Всю ночь мы занимались любовью, и он почти не делал перерывов. После четвертого раза я сбилась со счета и под утро буквально взмолилась о пощаде. И только тогда Егор неохотно меня отпустил, и я сразу же провалилась в глубокий сон.

Высоченная и огромная кровать, на которой можно легко уложить человек десять, занимает едва ли не треть огромного помещения, которое я в темноте поначалу приняла за студию. Но при свете дня оно оказалась просто большой комнатой. Одна ее стена, справа от кровати — это огромное панорамное окно, которое сейчас полностью, от пола до потолка, задернуто плотными бежевыми портьерами. Противоположная от сексодрома стена разделена наполовину: одну часть занимает барная стойка из карельской березы, уставленная бутылками, вторая часть отдана под книжные шкафы, рядом с которыми — дверь на кухню. Возле барной стойки уходит винтом вверх деревянная лестница на крышу. Учитывая, что квартира Егора занимает весь этаж, по логике вещей тот сад на крыше, который я видела снизу, принадлежит ему.

Я спрыгнула с кровати и взяла со скамеечки в изножье рубашку Егора. Запах оладий сводил меня с ума, потому что я два дня ничего не ела, если не считать яблоко, которое мне с трудом удалось запихнуть в себя за два часа до свадьбы. Но сначала нужно привести себя в порядок. Я осмотрелась, ища дверь в ванную, обнаружила ее рядом с кроватью, осторожно приоткрыла и ахнула.

Стены ванной комнаты были полностью облицованы вулканическим стеклом иссиня-черного цвета. Джакузи оправлено чем-то белым, очень напоминающим перламутр. Я аж застыла от этой несказанной красоты и осторожно потрогала отделку джакузи. Так и есть: настоящий перламутр. А Егор, оказывается, мужик со вкусом. И с деньгами, судя по всему.

Наскоро приняв душ, я вытерлась черным пушистым полотенцем, выдавила на палец зубную пасту и почистила зубы. Открыла шкафчик, осмотрела батарею дезодорантов, выстроившихся на полках, и попрыскалась "Кевином Кляйном". У него вполне нейтральный запах, почти унисекс. Лучше уж так, чем вообще без.

Оглядев себя в зеркало, я осталась довольна увиденным. Вполне свежа. Теперь можно и позавтракать. Быстренько дунув в комнату, я открыла дверь на кухню.

— Если ты девушку любил всю ночь, то изволь накормить с утра, — бодро произнесла я и застыла на месте от удивления.

Егор сидел на полукруглом диванчике перед кухонным столом, держа в руках чашку кофе и сигарету, а возле плиты хлопотала Матильда, колдуя со сковородкой, на которой шипело и пузырилось масло, пеной поднимаясь над оладьями.

— Доброе утро Танюша! — пропела Матильда, переворачивая сковороду на тарелку. — Ты очень вовремя проснулась! Оладушки как раз поспели. Садись давай, пока не остыли. Вот сметана, мед, масло, варенье. Налетай! Так, Егор, туши уже сигарету и давай ешь. А то совсем прокопченный из-за своего дыма, — Матильда решительно отобрала у Егора сигарету и затушила в пепельнице.

— Доброе утро, Матильда, — я натянула рубашку Егора на голые ляжки, села за стол рядом с Егором и спросила:

— Понимаю, что это невежливо, но позволь поинтересоваться, Матильда, что ты здесь делаешь?

— Я решила сократить процесс, — Матильда щедро полила сметаной и вишневым вареньем блинчики на моей тарелке. — Зачем вам потом тратить время, приезжать ко мне и просить благословения? Я сразу его даю. Танюша, да ты ешь, пока горячие. Я в кулинарии не сильна, но это одно из немногих блюд, которое всегда удается мне на славу. Мои блинчики восхитительны! Это все говорят.

— Прости, Матильда, но я по-прежнему не понимаю, при чем тут твое благословение? — не глядя на нее, я разломила вилкой блинчик и положила в рот.

Вкус и правда был восхитительный! Егор молча уткнулся лицом в чашку с кофе. Матильда бросила на него быстрый взгляд и улыбнулась:

— Без моего благословения никак. Потому что Егор — мой сын.