Глава 16

Амина

– Может, тебе лучше перевестись на архитектурный? – невзначай интересуется Герман, когда после новогодних праздников мы возвращаемся с дачи его родителей в город.

– Ты уже десятый раз спрашиваешь, – отмахиваюсь я и, глядя в окно, думаю о надвигающейся беде. Я согласна и в сотый раз поговорить о смене профессии. Лишь бы снова не о родителях!

Что я могу рассказать Герману? Как объяснить, почему моих отца и матери не будет на свадьбе?

Навещая Софью перед отъездом на дачу, посоветовалась с ней. А в ответ услышала «ни в коем случае!».

– Нет смысла ворошить старое. Тем более у Лиманского и Айрата есть общие знакомые. А ну, как попрется выяснять отношения. Решит Айратику люлей навешать. Лучше не упоминать о нем, – убеждала меня Софья, кутаясь в больничный фланелевый халат.

И если самому Герману мои родственники нисколечко не интересны, то его родители настроены совершенно иначе. Им нужно точно знать, кого они принимают в семью.

Наверное, это правильная позиция. Вот только любые упоминания о родственниках вызывают во мне приступ паники. Видимо, не до конца затянулась рана, нанесенная мне отцом. Я будто снова вижу его, выбегающего из Питерского подъезда. И даже не знаю, чего больше хочется. Смеяться или плакать?

Первой разговор о моей родне заводит будущая свекровь. Высокая красивая женщина в ладно сидящих синих брючках и свободной белой блузке. Темные волосы аккуратно подстрижены, на лице минимум косметики. И мне поначалу кажется, что это старшая сестра Германа, а не мать.

– А твои родители, – с улыбкой спрашивает она. – Они собираются на свадьбу? Ты им сказала? Второе февраля уже скоро.

– Нет, – коротко бросаю я, не в силах продолжать этот разговор.

– Как же так? – тонкие брови чуть взлетают вверх, а губы складываются бантиком.

Приходится объяснять. Врать я не умею. Поэтому даю уклончивый и очень правдоподобный ответ, заранее согласованный с Софьей.

– С отцом и мачехой я поссорилась. А родной матери никогда и не знала.

– А-а, – кивает понимающе Татьяна Дмитриевна и задает новый вопрос. – Поссорились? Почему?

– Мачеха ждет ребенка. Накрутила отца против меня. Пришлось уехать, – замечаю осторожно. А сама прошу Аллаха, чтобы он прекратил этот допрос. Дал бы Татьяне новую заботу.

– Там, кажется, что-то пригорает на плите, – ведет носом вальяжный Владимир Андреевич, отец Германа.

Татьяна вскакивает и бежит на кухню. Оттуда слышатся ее охи и вздохи. А потом расстроенный голос.

– Фасоль сгорела! Я хотела сделать лобио по-грузински!

Чувствую, как рот наполняется слюной. И даже не могу скрыть своего разочарования. Обожаю это блюдо. Перетертую в пасту фасоль, приправленную острой аджикой, пряностями, чесноком и орехами.

– Не велика потеря, – смеется Герман. – Главное, мясо, мам!

Теперь, когда мы возвращаемся в город, Лиманский бросает на меня беглый взгляд и замечает, не отвлекаясь от дороги.

– Мои не сильно на тебя давили?

– Нет, что ты! – мотаю я головой. – Мне очень понравились твои родители. Жаль, что не могу ответить взаимностью и познакомить со своей семьей.

– Там все так плохо? – осторожно спрашивает Герман, перестраиваясь в левый ряд. – Ну, козел, – бухтит себе под нос, обращаясь к подрезавшему его седану.

– С ними нельзя помириться, – вздыхаю я. – Больше всего боюсь их реакции. Они воспротивятся нашему браку и увезут меня обратно домой.

– А чем я их могу не устроить? – фыркает Лиманский, давя на клаксон. – Ну, ты посмотри на этого идиота! – рычит он.

– Ты другой веры, Герман, – вздыхаю я печально. – И мой отец точно будет против.

– А переубедить его? – скашивает на меня взгляд Герман.

– Нет, это невозможно, – мотаю я головой, точно зная, что ни при каких обстоятельствах не обращусь к своему папаше.

– Тогда пусть ничего не знает, – отмахивается Лиманский. – Нам тут враги не нужны. Потом выручай тебя из плена. Уговаривай твоих родственников!

Улыбаюсь довольно и молчу. Не желаю объяснять очевидные для меня факты. Никто меня больше из дома не выпустит и с Лиманским даже встречаться не станет. Не будет же он брать штурмом дом отца? Да и тот запросто может увезти меня в деревню и запереть там. Или отправить к родственникам в дальнее село, где уж точно никто никогда не найдет. Даже Лиманский с его ресурсом.

– Для подписания никаха должен дать согласие на брак старший родственник, – вдруг вспоминает Герман. – Иначе брак будет считаться недействительным. Я узнавал у знающих людей. Кто-то из твоих сможет приехать? Или нам придется попросить кого-нибудь из знакомых представиться твоим дядюшкой.

«Герман, ты на все гаразд, только бы заполучить меня в жены!» – думаю весело. А вслух замечаю негромко.

– Я пригласила на свадьбу бабушку и дядю с тетей. Если у них получится, они обязательно приедут.

– А что может помешать? Твой отец? – порывисто интересуется Герман. – Они его слушаются?

– Папа контролирует финансы семьи, – лепечу я. – И дядя Искандер не захочет с ним ссориться.

– Я оплачу перелет. Договорись, когда они смогут приехать, и купи им билеты. Карту я тебе дам.

– Спасибо, – шепчу, давясь слезами. В порыве чувств подхватываю с ручника руку Германа и целую тыльную сторону ладони.

– Ты моя! – рыкает он, перехватывая инициативу. Тормозя на светофоре, обнимает меня крепко и впивается в губы голодным поцелуем. Чувствую, как жар разливается по всему телу. И инстинктивно поджимаются пальцы на ногах. А внизу живота пульсирует желание.

– Не могу тебя отпускать каждый вечер, – шутливо жалуется Герман, когда мы входим в кабину лифта. – Я уже как дурак дни считаю, – бубнит он, нажимая кнопку моего этажа.

– Я тоже, – признаюсь, утыкаясь лицом ему в грудь. – Сейчас посмотрю, как устроилась Софья после больницы, ее сегодня Олеся должна была забрать, и приготовлю ужин. А ты приходи через час…

– Только не вари змеиный суп, – смеясь, предупреждает меня Лиманский. – Второй раз мне его не осилить.

– Я научусь готовить домашнюю лапшу, обещаю, – заявляю торжественно и тут же получаю награду. Поцелуй в нос.

– До ужина, храбрый повар, – улыбается Герман и легко сбегает вниз к себе домой.

Открыв дверь своим ключом, я сразу натыкаюсь на ботиночки Олеси и одинокий сапожок Софьи.

– Вернулась, душа моя! – радостно заглядываю в комнату. Наскоро скидываю куртку и сапоги. Несусь к моей дорогой Софье. Обнимаю ее, себя не чуя от радости.

– Алинка моя, – улыбается мне Софья, лежа в постели на высоких подушках. Стирает со щеки одинокую слезинку. – Как ты тут без меня жила?

– Не померла, как видишь, – ехидно фыркает Олеся, развалившись поперек кровати. Еще чуть-чуть, и заденет загипсованную ногу Софьи.

– Может, подушку подложить? – спрашиваю, кивая на гипс.

– Да, возьми в комоде подушечку, – тут же соглашается Софья.

Укладываю ее ногу на возвышение. Подтыкаю рядом одеяло. Недовольно кошусь на Олесю. Ну, как можно в уличной одежде завалиться на постель?

Сдерживаюсь, чтобы не сделать замечание.

– Сейчас ужин приготовлю, – хочу поскорее выйти из комнаты. – Мы по дороге купили фарш. Котлетки пожарю. Только я позвала к столу Германа. Надеюсь, вы не будете возражать?

– У тебя с ним роман? – резко бросает Олеся, приподнимаясь на локте. И даже надменно приподнимает бровь.

Но я в порыве чувств не сразу замечаю нескрываемое раздражение.

– Мы скоро поженимся, – хвастаюсь я беззаботно.

– Да это фигня! – отмахивается Олеся. – Какая свадьба? Ты чего? Сама подумай, кто ты? Чмо в ботах! И кто он?

– Олеся, – строго предупреждает мать. Но та словно не слышит никого.

– Вся эта свадьба – голый номер. Лиманский, наверное, с кем-то поспорил, что оприходует тебя первым. Вот и старается. А никакой свадьбы не будет! Даже не рассчитывай!

Густо размалеванная девица вскакивает с кровати и всплескивает руками. А я смотрю на странную фигуру в джинсах-скинни и широкой толстовке. Вглядываюсь в отечное лицо и мешки под глазами и не вижу ничего человеческого. Та расторопная веселая девчонка, которая помогала мне в Эргонио, куда-то пропала. А вместо нее появилась злая албасты*.

– Мам, ну хоть ты ей скажи! Вот дура-то! – разоряется Олеся, пытаясь привлечь мать на свою сторону.

– Замолчи сейчас же, – останавливает ее мать. – Перестань молоть чушь!

– Ты на ее стороне, что ли? – удивляется Олеся. – Тоже веришь в сказочки о благородном и прекрасном принце. А он придет, отымеет, куда только сможет, и пошлет на фиг! Ой, не могу, – зло смеется она.

– Какая же ты злая, Олеся! – вскидываюсь я, негодуя. Но не хочу ввязываться в ссору. Софье сейчас нужен отдых, а не наши крики. И выскочив в коридор, спешу к себе. Но, только заскочив в спальню, понимаю, что принадлежит она все-таки Олесе. На полу валяется ее сумка, и дверца шкафа приоткрыта.

«Нужно успокоиться побыстрее», – думаю я, без сил опускаясь в креслице около туалетного столика. Привычно открываю ящик, собираясь достать серьги. Просто посмотреть на них и, положив пальцы на прохладные камни, почувствовать себя кому-то нужной. Той же Зареме, например.

Но рука скользит по гладкому дереву. Шарю лихорадочно и ничего не понимаю. А заглянув в ящик, ошалело оглядываюсь по сторонам. Я не могла переложить куда-то еще свои сокровища. Но деньги и бархатный чехол с серьгами пропали. Глупые мысли роятся в голове, но я отметаю всякие подозрения.

«Нет! Олеся не могла!» – твержу себе. Но увидев злую усмешку, все понимаю правильно.

– Ты! – наступаю, прямо смотря в глаза. – Верни мне сейчас же деньги и серьги!

– Олеся, как ты посмела? – охает с кровати Софья. – Ты же обещала…

«Значит, не первый раз она попадается», – отмечаю про себя, вцепляясь воровке в волосы. Деру из стороны в сторону.

– Отдавай сейчас же! – кричу в голос.

– Ты! Дура! – отталкивает она меня. – Ну, взяла я! И что ты мне сделаешь? Я была в своей собственной комнате! И достала что-то из своего ящика. Нечего было туда класть!

– Но я не знала! – хватаюсь я обеими руками за пылающие щеки. – Я никуда не пойду. Обещаю. Просто верни мне серьги, а деньги оставь себе! Иначе я тебя отлуплю, зараза!

Но мерзкая девица только ухмыляется, направляясь к выходу.

– Попробуй, только тронь. Быстро в кутузке окажешься. Да и кто видел твои серьги, шваль подзаборная? Еще скажи, что там кольцо с бриллиантом лежало!

Сжимаю пальцы, чувствуя, как тонкий золотой ободок впивается в кожу, а квадратный бриллиант чуть царапает мизинец. Мысленно радуюсь тому, что кольцо Германа ношу, не снимая. А главное, у меня хватило ума не похвастаться им перед глупой вороватой девицей.

– Олеся, верни сейчас же серьги, – решительно заявляет Софья, пытаясь встать. Хватаясь за костыль, добавляет в сердцах. – Хватит меня позорить. Ты же клялась!

Вижу, как глаза моей благодетельницы наполняются слезами.

– Я прошу тебя. Умоляю…

– Ладно! Только из-за тебя, мам! – снисходительно бросает Олеся. И протягивает мне какой-то чек.

– Что это? – гляжу, недоумевая.

– Квитанция из ломбарда, деревня! – фыркает Олеся. – Там сегодня нужно выкупить твои уродские сережки. Иначе они поступят в продажу. Гоу, Амина! Шевели булками! – хохочет она.

– Какая же ты дрянь, – вздыхает Софья, опускаясь на постель. – Уходи, чтобы я тебя не видела! Ты, наверное, и у меня все выгребла, – с болью в голосе восклицает она. – А напоследок и к Алинке полезла…

– Мне надо, ты сама знаешь, – негодуя, заявляет Олеся. – Мне и так тяжело. А ты ничем не помогаешь!

– И не собираюсь! – кричит Софья. – Проваливай отсюда!

– Ты променяла меня на эту дуру? – недоверчиво тянет Софья. – Меня? Свою дочь?

Закрываю уши, стараясь не слышать. И зажав в руке заветную бумажку, выбегаю из квартиры. Несусь к Герману и неистово жму на кнопку звонка.

– Помоги. Помоги, пожалуйста! – прошу, заливаясь слезами. Вваливаюсь в квартиру и падаю на грудь ничего не понимающего Германа. Утыкаюсь носом в черный свитер, который он не успел снять.

Лиманский тут же втягивает меня в комнату и, прижав к себе одной рукой, другой вынимает квитанцию ломбарда из моих одеревеневших пальцев.

– Что это? – спрашивает изумленно. – Что случилось, Алина?

– Олеся украла у меня серьги. Сдала их в ломбард. Нужно ехать за ними. Иначе их выставят в продажу! Два часа осталось! Помоги, пожалуйста! – давлюсь я слезами.

– Так, – рыкает мой жених. – Без паники. Оставайся здесь. Я съезжу сам. А ты пока телек посмотри и закажи что-нибудь пожрать. Я так понимаю – котлеты отменяются.

Будто со стороны наблюдаю за Германом. Вот натягивает на ноги ботинки, надевает куртку. Звонит какому-то Майку. Говорит глухо «мне нужна твоя помощь» и, подмигнув мне, выходит за дверь.

– Подожди, – выдыхаю в последний момент. – Я с тобой!

– Тогда быстро одевайся! – командует Лиманский, убирая палец с кнопки лифта. – Бегом, Алина!

Взлетаю наверх, чувствуя сзади тяжелую поступь Германа.

Вбегаю в незапертую дверь и тут же натыкаюсь на Софью, устало сидящую на банкетке.

– Она ушла, – со вздохом замечает моя дорогая душа. – Даже не извинилась…

– Может, еще образумится, – лепечу я, обувая сапоги. Оглядываюсь на Германа, вошедшего следом. Он снимает с вешалки мой пуховик и недовольно смотрит на Софью, будто она в чем-то виновата.

– Я вас предупреждал, Софья Петровна, – бубнит он, негодуя. – Что теперь будем делать? Время-то упущено…

– Где ее теперь искать? – всхлипывает Софья. – И мне с трудом верится, что лечение может помочь. Вон, весной ее лечили, и лето прошло без проблем. А вернулись с моря, и она опять сорвалась. Ушла от Игоря…

Ничего не понимаю. Но скорее всего, ситуация с Олесей – это давний нарыв, который только сейчас прорвало. Софья в курсе происходящего. И Герман.

– Едем, – дергает меня за рукав Лиманский. – Мы выручим из ломбарда серьги моей невесты и вернемся. И тогда обстоятельно поговорим, Софья Петровна, – заявляет он холодно и официально.

В гнетущем молчании мы спускаемся вниз и доходим до машины, стоящей на площадке перед домом.

– Выходит, Олеся не первый раз попадается? – слабо интересуюсь, вскарабкавшись на сиденье рядом с водителем.

– Она наркоманка, – коротко бросает он, выезжая со двора. – Когда нет денег на дозу, ворует. Вон, у Софьи все драгоценности в ломбард снесла, а та сразу и не заметила. Решила, что во время ремонта украли. А рабочие были мои… Честные мужики. Никогда чужого не возьмут.

Герман криво усмехается и чешет ладонью коротко стриженый затылок. Вроде бы старается шутливо пересказать мне давние события, но я по лицу вижу, как ему неприятно.

– Скандал получился знатный, – смеется он. – Мне пришлось подключать службу безопасности. Проводить расследование. Ну, и как всегда бывает в таких ситуациях, с результатами я отправился к Софье. А она не поверила и отказалась принимать меры. Только спустя год дошло.

Веселый голос Лиманского внезапно срывается на негодующий рык.

– Приехали, – говорит он, показывая на яркую вывеску. – Это здесь.

Нетерпеливо выскакиваю из машины и только сейчас замечаю двух крепких парней, стоящих у самого входа.

– Майк, Алишер, – довольно фыркает Герман, пожимая им руки. – Это Алина. Моя невеста, – делает ударение на последней фразе.

Моя. Невеста.

Слышу смущенный бубнеж «очень приятно», ловлю на себе парочку заинтересованных взглядов.

– Ну что, пацаны, попробуем решить вопрос миром? – хмыкает Лиманский, беря меня за руку. Спокойно входит внутрь и, предьявив испуганному мужичку помятую квитанцию, просит душевно.

– Серьги верни. Мы хотим их выкупить.

– Но сдавала другая девушка, – бормочет продавец и пялится на нас осоловевшими глазками.

– Тебе какая разница? – удивляется Герман. – Вот квитанция, вот бабки, – хлопает себя по карману. – Говори, сколько, и мы уходим.

– Там за ней еще долг числится, – пытается отказать мужичок. – Хозяин велел серьги эти не отдавать…

– Тогда мы сейчас вызываем полицию, и твою лавку закроют за скупку краденого. Хочешь? – встревает в разговор один из друзей Германа. Майк, кажется.

– Только потом на нас не сваливай, если еще что-нибудь найдут, – хмыкает второй. Алишер.

– Да что вы такое говорите! – ахает продавец и весь покрывается бурыми пятнами. – У нас приличное заведение.

Вижу, как по лицу Германа бегают желваки. Чувствую, как он весь напрягается.

– Та девица украла у моей невесты эти серьги и сдала тебе. Она давно этим промышляет, а ты ее покрываешь, – говорит он спокойно. Очень спокойно.

– Докажите, что серьги принадлежат этой леди. Предоставьте чек, подтверждающий покупку. Дайте мне доказательства.

– Я могу только в зубы, – хищно усмехается Лиманский. И я вижу, как его обаятельная улыбка моментально превращается в хищный оскал.

– Как тебе аргумент? – ржет стоящий рядом Алишер. – Придется потом вставлять новую челюсть.

– Ладно, – тяжко вздыхает мужичок. – Но я вас запомнил…

– Это хорошо, – кивает Лиманский. – Ночью только в постель не ссысь, когда мы приснимся…

Под дружный хохот продавец достает из сейфа мой потертый мешочек. Небрежным движением высыпает на прилавок его содержимое. Первыми выкатываются мои серьги. И я радуюсь им, как давним друзьям. А следом выпадает незнакомая брошка. Серебряный листок с фиолетовыми цветами.

– Тоже твоя? – спрашивает меня Герман.

– Нет, – мотаю головой. – Только серьги.

– Значит, Сонькина, – делает он вывод и лезет в карман за бумажником. – Сколько с нас? Что там в квитанции написано?

Продавец церемонно складывает все обратно и торжественно выдает мешочек мне. Внимательно пересчитывает деньги и первым спешит к выходу, собираясь открыть перед нами дверь.

– Спасибо, братаны!

Герман жмет руки друзьям на прощание. Обнимает меня, помогая усесться в машину. Резко бьет по газам, направляя внедорожник обратно домой.

«Как там Софья?» – бьется в голове неотвязная мысль. И предчувствие беды сдавливает горло тупой обреченностью.

___________________________________

* Женские демонические существа у турков и других народов.