Глава 18

Алина

Мне трудно поверить в зашкаливающий эгоизм Германа. Как можно разлучить нас с Софьей? Тем более теперь, после гибели Олеси. Почему любящий меня человек настроен так непримиримо?

Взбегаю по лестнице и, кажется, сейчас упаду и растянусь на ступеньках. От обиды сжимается сердце. Герман даже не вышел вслед за мной. Не позвал назад. Позволил уйти. Любовь ли это?

Дрожащими пальцами пытаюсь попасть ключом в скважину замка. Чувствую, как слезы заливают лицо, а тонкие пряди распущенных волос тут же прилипают к щекам, и из-за них я чуть ли не на ощупь пытаюсь открыть дверь. Решительно вытираю щеки и, как дура, вожусь с замком. Заперто изнутри. Будить Софью? Или спуститься вниз к Герману?

Собираюсь с духом, решившись все-таки позвонить в дверь. И угораздило ж меня забыть в квартире Германа сотовый. Но возвращаться не хочу. Не желаю сейчас видеть Лиманского!

Пусть это глупо и по-детски, но мне проще переночевать на лестничной клетке, чем вернуться к нему в квартиру. Тихонько спускаюсь на площадку между этажами. И выглянув в широкое панорамное окно, безошибочно нахожу Мерс Стаса. Не уехал к себе. Остался с Софьей. Тогда и вовсе неудобно ломиться в дверь.

«Но всю ночь он точно у нас не пробудет, – решаю я, усаживаясь на низенькую батарею. – Как только выйдет, я зайду. И Софье не придется ковылять к двери несколько раз». Обхватив себя руками, бесцельно гляжу во двор, пытаясь соединить воедино все события прошедших часов. Но какими бы они ни были ужасными, им никогда не сравниться с днем нашей свадьбы с Айратом. Правда, тогда болело больше тело, а не душа. Сейчас же из-за ссоры с Германом хочется разреветься навзрыд. Сдерживаюсь, стиснув зубы. Еще увидит кто из соседей. Потом пойдут сплетни. Этого только не хватало. Думаю о нас с Лиманским. И виню себя в случившемся. Почему решила, что Софья обязательно не захочет расставаться со мной? Она может выйти замуж за Стаса. Уехать в другой город. Да мало ли… А я, как дура, поссорилась на пустом месте с женихом. Слезы текут, как я их ни пытаюсь сдержать. И в голове пусто. Словно все мысли куда-то разбежались прочь.

Как я буду жить без Германа? Смогу ли? А без Софьи? И почему обязательно нужно делать выбор?

«Бабушка, милая! – обращаюсь я к Зареме. – Подскажи, кого выбрать!»

«А-а-а, Амина, – бьется в ушах тихий голос бабули, – тебе Аллах дал такого мужчину. А ты? Все проморгала?»

Утыкаюсь лбом в стекло, пытаясь расфокусированным взглядом рассмотреть виднеющийся вдали шпиль здания Министерства иностранных дел. Герман рассказывал мне о нем и еще о шести таких же высотках. Запомнила ли я что-нибудь? Нет, конечно! Я вовсю смотрела на своего любимого и таяла в его объятиях.

– Помоги мне, Аллах! – шепчу сквозь слезы и лишь на минуту закрываю глаза. Видимо, усталость берет свое. И я не слышу, как этажом ниже открывается входная дверь, и крепкие ноги преодолевают пролет в считанные секунды. Лишь чувствую, как сильные руки прижимают меня к себе и несут обратно в квартиру.

– С ума сошла, – рыкает Герман, целуя меня в висок.

– Не заставляй меня выбирать, – бормочу сквозь слезы и, уткнувшись в мягкую футболку, натянутую на мускулистой груди, реву, как маленькая.

– Перестань, малыш, – бормочет Лиманский, снова укладывая меня на диван в той самой комнате с плазмой. Укрывает все тем же пледом и садится рядом.

– Почему ты сидела в подъезде?

Всматриваюсь в строгое лицо Германа, натыкаюсь на суровый взгляд карих глаз и снова плачу.

– Алина? – ошарашенно спрашивает он. – Ты чего ревешь? Тебя Сонька в дом не впустила?

– Не-е-ет, – мотаю я головой и всем телом прижимаюсь к Лиманскому. – Почему мы поссорились? И не уступили друг другу? Разве влюбленные так поступают?

Лиманский тяжело вздыхает. Смотрит на меня с укором и, взяв мои руки в свои, бережно и нежно целует каждый пальчик.

– Давай решим так, – заявляет негромко, но твердо. – Незадолго до нашей свадьбы мы предложим Софье Петровне поселиться с нами в загородном доме. Захочет – я, так и быть, смирюсь. Нет – ты не станешь ее уговаривать. Договорились?

– Хорошо, – киваю, обрадовавшись. Герман словно прочитал мои мысли. Провожу пальцами по крепкому плечу и охаю от неожиданности, когда Герман накрывает мои губы своими.

Жаркий и трепетный поцелуй будто возрождает меня заново. Хочется думать о свадьбе, а не о горестях Софьи и гибели Олеси.

«Что я за человек такой?» – вздыхаю тяжело и тут же упираюсь взглядом в настороженные глаза Лиманского. Приходится рассказать о своих переживаниях.

– Все так устроены, – пожимает плечами Герман. – У обычного человека средний уровень эмпатии. И собственные проблемы или заботы превалируют над чужим горем. Срабатывает защитная реакция организма. Инстинкт самосохранения. Наш мудрый мозг подкладывает тебе более радостную информацию, а грустную – прячет. И это не твое горе, Алина. Для Софьи уход Олеси – трагедия. А для тебя – нет…

– Они мне очень помогли, – шепчу, цепляясь рукой за пальцы Германа. – Без Софьи я бы пропала, понимаешь?

– Расскажешь? – осторожно спрашивает Лиманский, широкой ладонью убирая с моего лба спутавшиеся пряди.

– Конечно, – киваю печально. И чувствую, как, нежно касаясь, пальцы Германа зарываются в мои волосы. Успокаивающе бегут по затылку. Закрываю глаза, ощущая, как тепло разливается по всему телу.

Порываюсь сказать хоть слово, но все мысли тонут от простой и нехитрой ласки.

– Потом, – шепчет мне на ухо Герман. – Сейчас тебе важно успокоиться, а не рвать сердце забывшимися эмоциями. Закрой глазки, Алина. Нужно поспать. Завтра трудный день. Коль взялась нянчиться с Софьей, держись. Тут главное – не сорваться.

– Побудь со мной, – прошу, не желая расставаться с Лиманским. Даже пятнадцать минут без него для меня суровое испытание. Тяну его к себе и слышу приглушенный смех.

– Не могу, котенок. Даже не проси. Только после свадьбы, – усмехается он и, накрыв меня пледом, выходит из комнаты. – Я в соседней спальне, – заявляет на полпути. – Если что-то понадобится, зови.

В эту ночь я засыпаю с большим трудом. Долго прислушиваюсь к шагам Германа, топочущим где-то в глубине квартиры. Льется вода в ванной. Чуть слышно хлопает дверь в соседнюю комнату, а потом все затихает.

«Может, пойти к нему? – внезапно приходит в голову шальная мысль. – Сколько там осталось до нашей свадьбы? Чуть больше месяца! Застолби этого мужика, Алинка. Пусть оценит твою жертву!»

«Ну, какие жертвы?» – хочется закричать мне. Я люблю Германа. Очень. Но сделать первый шаг никогда не осмелюсь. В этой ли квартире или в загородном доме, но я войду в спальню Лиманского только законной женой.

Чувствую, как тянет низ живота от невыносимой, но бесконечно приятной боли. Желание. Мое!

«Он рядом! – кричит мое второе „Я“. – Не мучься. Иди к нему! Герман знает, как облегчить твои страдания. Свои тоже».

«Да, конечно, – вздыхаю я, плотно закрыв глаза. – Сейчас все брошу и пойду».

Кладу руку на живот и пытаюсь думать о чем угодно, только не о мужчине, спящем за стенкой.

Пытаюсь погоревать об Олесе. Но не получается. Она навсегда запомнится мне своей выходкой. Серьги… Бабушка Зарема… Наш дом в Эргонио, украшенный к свадьбе, и Айрат, вламывающийся в холл с телефоном в руках. Проваливаюсь в кошмар и тут же выныриваю от безмолвного крика. Обычно я кричу среди ночи и мечусь по постели. Но сегодня какая-то неизвестная сила отогнала мои ужасные сны, одним рывком вытянув в реальность.

Парфюм Лиманского. Как волшебная палочка, возвращает меня к жизни. Утыкаюсь носом в мягкий и нежный мохер. В который раз вдыхаю сводящий меня с ума запах. Безотчетно сжимаю ноги, стараясь унять желание.

Может, и правда, встать и пойти к Герману? – размышляю я, прижав к груди теплую тряпку. Провожу ладонью по мягкой рыхлой ткани. Закрываю глаза, представляя рядом Лиманского.

«Пошли Аллах нам счастья», – прошу, засыпая. И постепенно погружаюсь в тихий и спокойный сон. Мой любимый рядом. Пусть нас разделяет стена. И осталось потерпеть немного. Совсем немножечко. Всего каких-то тридцать пять дней. Они пройдут быстро… Проваливаюсь в сон и будто со стороны вижу просторный зал и строгого муллу. Мою ненаглядную Зарему и хитро улыбающегося дядю Искандера.

– Кто отдает эту девушку? – спрашивает мулла.

– Я, – отвечает дядя.

Смотрю на себя в белом платье. Никакого кринолина и кружев. Обычное платье в пол с воротничком стоечкой и узкими рукавами. Очень строго и просто. Замечаю аквамариновую диадему в прическе – подарок Лиманского, а в ушах – бабушкины серьги.

И внезапно просыпаюсь от мысли, что видела во сне собственную свадьбу. Подскакиваю с дивана и несусь на кухню, где Лиманский уже готовит завтрак. Заспанный, лохматый, в мятой серой футболке и таких же трениках. Но бесконечно родной и любимый. Обвив руками торс, прижимаюсь всем телом.

– Доброе утро, – шепчет Герман, целуя меня в макушку. Зарывается носом в волосы. И замирает лишь на мгновенье. Но мне кажется, я могу простоять так вечность.

– Блины хочешь? – нежно спрашивает меня.

– Конечно, – соглашаюсь я, не чувствуя подвоха.

– Тогда пожарь, – протягивает мне кастрюльку с тестом и, чмокнув в висок, садится напротив за барную стойку.

– Как спалось, малышка? – улыбается довольно. – Как же мне кайфово видеть тебя на собственной кухне.

– Ты твердо решил поселиться за городом? – интересуюсь небрежно. – Даже не представляю, как смогу ездить в университет и на работу. Уезжать на целый день и возвращаться только поздно вечером? А может, удобнее поселиться здесь?

Наливаю тесто на раскаленную сковородку. Переворачиваю блинчик, затем второй, третий…

– Я давно мечтал поселиться недалеко от Москвы. Мегаполис становится невыносимым. Да и эта квартира не предназначена для семьи. Вдвоем еще можно, а как пойдут дети, придется все переделать.

– А дом? – спрашиваю осторожно.

– Я уже построил по собственному проекту. Пора приступать к отделке. Поэтому дизайном займешься ты, моя дорогая, – хмыкает Лиманский. – Обставишь дом по собственному вкусу.

– А ты? – вздрагиваю от неожиданного предложения. Смотрю на Германа во все глаза и не могу поверить в такое чудесное предложение. Мой взрослый и опытный жених делает мне королевский подарок. Вот только справлюсь ли я…

– Алина, блин! – фыркает Лиманский, и я, повернувшись, к своему ужасу замечаю подгоревшее на сковородке тесто. По давней привычке откладываю его на другую тарелку. А как только мы садимся завтракать, ставлю ее около себя.

– Выкинь, – велит Герман. – Я не могу позволить тебе есть испорченные продукты.

И сам встает из-за стола и выбрасывает блинчик в мусорник.

– Естественно, мы с тобой будем все обсуждать, – замечает он, садясь за стол и накладывая мне в тарелку румяный кружок теста. – Может, поругаемся или даже подеремся, – смеется Лиманский и добавляет весело. – Только ты меня сильно не бей, ладно?

Мы хохочем, целуемся и снова хохочем. Пальцы Германа скользят по моей шее. С каждым его прикосновением по телу бегут мурашки. Чувствую, как дрожат мои руки…

Тяжело вздохнув, Герман демонстративно пересаживается напротив.

– Не знаю, как доживу до этой свадьбы, – бухтит он недовольно.

– Ты уж постарайся, – улыбаюсь я.

– А куда деваться, – хмыкает Лиманский под дребезжание валяющегося на стойке сотового. Незамысловатая песенка Таркана резко меняет настроение.

Софья!

Там наверху она одна в горе и безысходности, а я тут с женихом кокетничаю. Подскакиваю как сумасшедшая и, схватив трубку, выдыхаю взволнованно.

– Да, Софьюшка! Да!

– Алина, – настойчиво просит меня Герман. – Доешь, потом вместе пойдем. И блины захвати наверх, чтоб еще раз завтрак не готовить.

Киваю смущенно, и кусок в горло не лезет. Лиманский, как всегда, все предусмотрел и позаботился обо мне.

– Интересно, кто займется организацией похорон? – бухтит он, выходя из кухни, и через пять минут возвращается в черных джинсах и свитере. – Сейчас к Софье народ набежит. Будут сидеть и вести пустые разговоры. Поэтому предлагаю вместе со мной заняться организацией похорон. Ну, там, цветы выберешь, еще что-нибудь…

– Я в этом ничего не понимаю. В мусульманстве свои каноны. А Олеся была христианкой.

– Дурой она была, – огрызается на ходу Герман. И оказывается прав. Стоит нам подняться в квартиру, как тут же приходят какие-то толстые женщины с неприятными лицами и злыми глазами. Каждая, смерив меня презрительным взглядом, проходит к Софье.

– Пойду к себе, – бурчит Герман. – Если похоронами никто не займется, скажи. Я подключусь. И долго здесь не маячь. Спускайся ко мне. Утешать Софью есть кому…

– Но я должна… – шепчу, целуя чуть заросшую щеку Лиманского. И не успеваю закрыть за ним дверь, как из лифта выходит молодой мужчина с заплаканными глазами и в мятой куртке.

– Софья Петровна дома? Я – Игорь…

– Проходите, – приглашаю я, пропуская незнакомца в квартиру. Наблюдаю, как он судорожно мнет в руках шапку, потом снимает обувь и, шагнув в зал прямо в куртке, молча кивает Софье. Не подходит и не говорит ничего.

– Проходи, садись, – еле слышно предлагает Софья. – Это Игорь, Олесин одноклассник, – представляет его остальным.

– Сделай нам чаю, – приказывает мне одна из теток.

– Хорошо, – соглашаюсь я, хотя такой надменный и приказной тон меня задевает.

– Алина тебе не прислуга, Ксюша, – резко бросает Софья. – Хочешь чаю, налей сама.

– Мне непонятна твоя реакция, Сонечка, – елейно замечает та самая Ксения. Кажется, подруга детства. – Ты сейчас в горе. Это понятно. Вот твоим состоянием и пользуются некоторые приживалки. Может, в этом и кроется причина случившегося с Олесей. Она рассказывала мне про эту красавицу…

– Когда? – рыкает Игорь, а вслед за ним вскрикивает Софья.

– Олесенька приезжала ко мне позавчера. Мы поболтали. Почаевничали. Да и к кому бедной девочке податься, как не к крестной? Если родная мать занята…

– Вы дали ей денег? – строго обрывает ее Игорь и, отлепившись от стены, подходит ближе.

– Ну конечно, дала! – всплескивает руками тетка. – Кто еще поможет, как не близкие.

– Я же просила тебя не одалживать Олесе, – тихо шепчет Софья. – Объясняла, чем это чревато…

– Как часто вы давали ей деньги? – наступает на тетку Игорь, вмиг превратившись из убитого горем человека в ослепленного яростью воина.

– Первый раз она пришла в ноябре, – вздыхает Ксения. – Но по большому счету, это ты виновата… Забросила собственного ребенка.

Чувствую, как у меня пылают лицо и щеки. Может, тетка и права. За моими проблемами Софья упустила собственную дочку.

– Нет, милая, – отрезает моя душа. – Олесе было двадцать семь лет. Последние полгода она не притрагивалась к наркотикам. Мы ограничивали ее в средствах и следили за ней вместе с Игорем. А потом у нее внезапно стали появляться деньги. И все закрутилось с новой силой. А я-то гадала, кто же у нее новый спонсор…

Софья сжимает руки, и я прекрасно понимаю, каких усилий ей стоит сдержаться. Лицо Ксении покрывается пятнами. Она достает из сумочки платок и демонстративно вытирает лоб. Потом закатывает глаза.

– Как ты меня достала своими инсинуациями! – восклицает негодующе и, поднявшись из кресла, пытается обойти Игоря. – Я надеюсь, ты мне вернешь всю сумму, – брякает напоследок.

– Сколько вы ей дали? – спрашивает он, перекрывая ей дорогу к побегу.

– Двести тысяч, – рявкает бабища, и по ее бегающим глазкам даже я понимаю, что она врет.

– Я тебе ничего не верну, Ксения, – холодно и спокойно заявляет Софья. – Мы говорили с тобой… Я предупреждала. Олесе нельзя давать ни копейки. Ты, как всегда, решила по-своему. Вот и поплатилась.

– Я хотела как лучше! – высокопарно орет та. – От бедной девочки все отвернулись. Даже родная мать…

– Вы убили ее, – тихо и зловеще сипит Игорь, отходя в сторону. – Живите с этим…

– Да ты кто такой?! – кричит Ксения. – А ну-ка, уйди с дороги!

– Подождите! – вскрикиваю я, сама не понимая, что на меня нашло. Несусь к себе в спальню и, выудив из сумки бархатный мешочек, выкупленный из ломбарда, возвращаюсь обратно.

– Это ваше? – показываю брошку изрыгающей проклятия Ксении.

Та изумленно таращится на украшение, лежащее у меня на ладони, а потом поворачивается к подружке, тихо сидящей рядом с Софьей.

– Ленка, твоя брошечка нашлась у этой дряни. А я говорила…

– Убирайся, – гневно бросает Софья. – Ты несешь полную чушь! Пытаешься свою вину переложить на неповинного человека. Олеся святой не была! И я, кажется, вас предупреждала.

– Это моя брошечка, – тянет руки к побрякушке Елена. – Откуда она у вас? Признавайтесь!

– Вместе с моими серьгами ее вчера выкупили из ломбарда, – холодно и спокойно заявляю я.

– И у вас есть документ? – противно усмехается Елена. Поправляет белые волосы и пристально смотрит на меня, будто пытается уличить во лжи.

– Да, – киваю совершенно равнодушно. – Есть чеки.

– Отдайте, умоляю, – просит Елена, скорчив жалкую физиономию.

– Нет, – поднимается с дивана Софья и с костылем под мышкой ковыляет ко мне. – Вернуть долг в данной ситуации – оплатить Олесину последнюю дозу. И ни я, ни Алина этого делать не будем. Уходите. Я больше не хочу вас видеть…