Глава 14

— Где моя невеста на этот раз? — со скептическим вздохом посмотрел на секретаря Джанибек.

Он вернулся в Диванлик после обеда с отцом, и уже привычно узнавал у собственного помощника о планах Смирены на день.

Это поначалу бесился, разыскивая её по всему дворцу, а потом, после сердитого разговора с обеих сторон пришлось замириться и пойти на уступки. Смирена теперь ездит по делам, но обязательно с сопровождением, и предупреждает — куда. Дворцовая охрана ещё долго вспоминала тот переполох, когда каганчи велел прочесать дворец в поисках невесты, а она всего лишь забыла о времени в оружейной.

Секретарь не подавал виду, но его, как и весь дворец, продолжала изумлять княжна из далекой страны. Поначалу понятное дело — внешностью, нешто и вправду бывают такие — чтобы золотыми, как солнце, были волосы? От одежды её приходилось краснеть да глаза отводить, пока не привык маленько. Она ж не заигрывает, глазки не строит, а штаны… Да кто их разберет, этих миргородцев? Может мода у них такая или платья под запретом. Надо бы расспросить её охранников, что за ней неотступно ходят, да только боязно. Здоровые такие, что кажется перешибут одним щелчком.

Стыдно вспоминать, но когда каганчи заявил, что стол секретаря в его кабинете будет занят невестой, подумалось непотребное. Ну, а как устоять да не сделать то, о чём мужское естество мечтает, на эти ноги глядючи? Да только когда княжна в первый же день жизнь самому Джанибеку спасла, осознание пришло — не утеху постельную наследник привел. Всё серьезнее, и намного.

Он, Саид, чаще всего с Гюнеш-хани работал, ох, и заставила княжна попотеть. Первые несколько дней выдыхал счастливо, когда она уходила. А потом не токмо привык, а даже ждать начал, с нетерпением на часы поглядывая. Ибо требовала она много, да только пользы сама приносила — с лихвой. Перво-наперво подсказала, как документы разложить и подписать, как шкафы в архивном кабинете иначе заполнить, чтобы поиск легче вести. Попотеть пришлось, но потом-то дело в разы быстрее пошло! Каждый день с грустью провожал Саид глазами светловолосую фигурку. И чего ей не сидится? Здесь всегда полно дел. А от улыбки её будто сил прибавляется и усталость, как рукой, снимает. Но Гюнеш-хани уходила, в других местах её ждали.

— Госпожа сказала, что заедет в гости к дочери уважаемого нур-бейлюка. Потом будет в лавке Аль-Низами. И ещё, у нее вечернее занятие с дворцовой стражей.

— Отец присылал приглашение на ужин?

— Нет, каганчи. Но его советник сказал, что он будет ужинать с Гюнеш-хани и господином Ришадом.

— Кто бы сомневался. Малик уехал с ней?

— Нет, он занят написанием писем и кое-какими расчётами, что я дал, — секретарь спрятал улыбку. Без слов поняв недовольство своего господина, он старательно заваливал младшего работой, чтобы тот поменьше крутился возле чужой невесты, — но когда Гюнеш-хани уходила со своими людьми, сюда, в приёмную заглянул господин Хадир. Он вызвался присоединиться к их поездке.

— Кажется мой друг отупел и не понимает запретов, — прищурился Джанибек, — я поговорю с ним. Отправь ко мне, когда он вернется.

Пока Смирена занималась с бейлюками, Хадир получил такую гневную отповедь, что с него слетело сначала хорошее настроение, потом лоск и наконец, уверенность в том, что сына главного визиря не казнят. Очень остро он осознал, что не бывает дружбы с власть предержащим, переходить им дорогу опасно настолько, что лезвие у горла почти холодит кожу. Первый раз в жизни ему пришлось упасть на колени и вымаливать прощение. Он не помнил, когда ещё друг был в подобной ярости. От его ледяного, а от этого ещё более устрашающего голоса, холодный пот бежал по спине и тряслись руки. От смерти Хадира отделял тонкий волос из когда-то хорошего отношения и дружбы.

И в то, что он остался жив, мужчина поверил, только когда закрыл и прислонился спиной к двери. Посетителей в приёмной уже не было, только секретари за своими столами. Уткнувшись в бумаги оба делали вид, что заняты работой. Вот только испуганно втянули головы в плечи, будто пустынные черепахи. Выходит, слышали его позор. Красивое лицо перекосило от гнева, но он сдержался — не время. Медленным, уверенным шагом покинул приёмную залу, а потом и Диванлик. Запрет на доступ во дворец — сущий пустяк. Он ещё легко отделался.

— Наконец-то, хани! Я заждался.

— Приветствую, уважаемый Аль-Низами. Чем порадуешь? — стремительным шагом вошла в уже привычное помещение лавки.

Запахи и склянки казались родными, Смирена уже успела расспросить и узнать про большинство из них. Ученый охотно рассказывал о каждом с такой гордостью, будто это были родные дети. Какие же интересные вещи может придумать тот, кого толкает любопытство!

— Не поверишь, хани, вчера ночью в голову пришла интересная мысль. И я немедля начал смешивать ингредиенты. Пойдем скорее, покажу. Такая забавная штука получилась! — старик едва не пританцовывая от нетерпения, подхватил княжну под локоток и поволок в комнату для опытов.

— Уважаемый, ты бы побережнее, чай не курицу тащишь, — пробасил недовольно Добрыня.

И чего княжна нашла в этом старикашке? Он же с придурью маленько, как начнёт про свои странные задумки говорить — глаза, как чумные. Небось поесть да поспать забывает, когда очередной блажью увлечётся. А Смирене отчего-то интересен, почитай каждый день сюда ездит. С ней уже все торговцы соседних лавок, как с родной, здороваются, про житьё-бытьё расспрашивают да о себе не забывают. Вдруг до высочайших ушей жалобы дойдут?

Парни в подвал, где располагалась комната для опытов, не спускались, чтоб не разбить чего. Там хоть и было всё в образцовом порядке, но заставлено так — не развернешься. Лучше уж у лестницы посидеть, да с помощником старика поболтать. Он, в отличие от хозяина, более здравый. Помогает по-всякому, но головы от придумок не теряет.

Добрыня часто отсылал напарника из лавки — пущай по городу походит, поглядит чего и как. У дознавателей дворцовых свои соглядатаи есть, да только и самим надобно ухо востро держать. Странное что-то в городе происходило, будто в воздухе ожидание чего-то нехорошего. Вот только непонятно откуда беды ждать, а вот то, что она будет — сомнений нет. Хороший воин такое нутром чует. Оттого не нравились Добрыне поездки княжны в город. Да только разве ж ей запретишь? Чего доброго сама начнет ездить, тайком. А тут и до беды недалеко. Хоть улыбаются, завидев её горожане, да только всё одно — к чужакам иное отношение, как не старайся. А княжна и не думает стараться, одевается и ведёт себя, как хочет. Никто не указ.

Смирена прошла вдоль полок к столу, за которым работал старик. На потёртой деревянной поверхности красовалось разноцветье старых пятен. Многое тут разливалось и вспыхивало, пока неуёмное любопытство толкало к новым и новым открытиям. Пузатые разноразмерные колбы ждали, когда в них зальют новые смеси, а маленький очаг у стены тлел углями, готовый нагревать и выпаривать.

— Уважаемый Аль-Низами, я всё забываю спросить — ты мне в этом подвале каждый угол показал, окромя вон того шкафа. Отчего закрыт да в самом углу стоит? Что там тайного?

— Не тайное, хани, а опасное, — старик подошел и открыл ключом дверцу, — здесь яды.

— Яды? Зачем тебе? — изумилась Смирена.

— Чтобы победить зло, его нужно изучать. Когда-то я был придворным лекарем и посвятил ядам много времени. Сама понимаешь, любой правитель стремится защитить себя от подлых ударов в спину, а яд — самый подлый из них. Те, что стоят на этой полке, я изучал более других. Почти ко всем нашёл противоядие, но ведь не всегда лекарь может успеть, правда? Я потому и давал яды сыновьям правителя — Байрату и Джанибеку. По чуть-чуть, с самого детства.

— Что?! Зачем? — Смирна едва не села мимо крошечной табуретки.

— Тело может привыкнуть ко многому. Замечала же, что, если человек долго ест солёное или кислое — перестает его ощущать? Так и тут — тело, получая самую чуточку яда каждый день, крепчает, и его не отравить той дозой, что убьёт неподготовленного человека.

— Но это же дети! — возмущению Смирены не было предела.

— Я знаю, мне тяжело было на это решиться. Но приказы кагана не обсуждаются, — грустно улыбнулся старик, — поверь, я не горжусь тем, что делал. Но успокаивал себя тем, что не только травлю потихоньку наследников для их же блага, но и ищу противоядия для спасения их жизней. Почти для всего оно было найдено, кроме вот этой гадости.

Старик потянулся и достал склянку с самой верхней полки. Откупорил и высыпал на ладонь немного красного порошка.

— Смотри, это кумарит. Смесь толчёной коры дерева хинну-чар и красной горной соли. По раздельности оба безвредны, но вот вместе… Зло, от которого нет спасения. Вот этого количества достаточно, чтобы отравить большую семью со всеми чадами и домочадцами.

— И как от него спастись?

— Увы, никак. Растворяется в любой еде и на вкус его не определить. Действовать начинает через несколько часов, но боли от него такие, что бедолага готов руками разорвать себе живот. Единственное, что я установил — смесь легко горит, достаточно малейшей вспышки. Дым от горящего кумарита также безвреден.

Аль-Низами бросил то, что было у него на ладони, на угли очага. Пыхнув, кверху поднялось яркое сине-красное пламя. Которое мгновенно осело, оставив после себя горьковатый дымок.

— Кто вообще придумал эту гадость?

— Сложно сказать. Но мы, люди, странные существа. Всегда первым изобретаем то, что может убивать. Сначала меч, потом — щит, сначала смерть — потом жизнь. И первое изобретение всегда опережает второе.

— Но мы-то с тобой не такие? Давай-ка, уважаемый, убери эту отраву подальше и показывай, что придумал на этот раз.

— О, это просто что-то невероятное! Горит так, что закачаешься. Вообще не тушится! Только одной жидкостью, знаешь как я до этого додумался..?

В ночном саду есть особая прелесть. Даже если ты уже давно не восторженный юноша, который вздыхает при луне, вспоминая прелести увиденной мимоходом красавицы. Но удовольствие от умиротворяющей тишины, когда умолкли и птицы и люди, медленно разливается по венам.

Покой… Сладким густым сиропом разливается на языке это слово. Для того, кто всегда на людях, всегда на виду, тишина и покой — это роскошь, редкое удовольствие, которое смакуешь, словно особое лакомство.

Почему он решил посидеть здесь, в саду гарема, Джанибек и сам не понял. На территории Четвертого Двора, там, где его и отца покои, есть свой внутренний сад, но он отчего-то пришёл сюда. Присел на скамейку, и закинув голову на сплетенные руки, расслабленно откинулся назад. Ночь была тихой и удивительно тёплой. Звезды над головой подмигивали, словно сытые коты. Что-то тихонько стрекотало в траве, а ветер шептался с листьями деревьев, рассказывая все людские тайны, что услышал за день.

Джанибек с наслаждением вытянул длинные ноги. Усталое тело просило отдыха, но в голове крутились обрывки мыслей, мимолетные слова. По привычке начал систематизировать этот день и строить планы на завтра, но что-то выбивало за рациональные рамки. Раз за разом каганчи отмахивался, но настырная мыслишка кружилась и жужжала над ухом, мешая сосредоточится. Да что ж такое? Неужели он, взрослый мужчина, своему разуму не хозяин?

И мысль-то дурацкая: что Хадира от княжны отогнал, а от братца Малика легко не отделаться. Не скрывает тот своего интереса к девушке, хоть и прикрывает его дружбой. Постоянно рядом крутится, любым её задумкам потворствует. И пусть не отвечает она на его интерес, но надолго ли? Капля камень точит. Отослать что ли братишку куда-нибудь в далекую область? А ну как Смирена за ним справится? Она — может, тем более, что тамга золотая на шее, запретить некому.

Где-то неподалеку легонько зашуршали мелкие камешки, которыми дорожки посыпаны. Вряд ли это пичуга ночная. Шаги были легкими, но уверенными. Кому из наложниц не спится среди ночи? Или это припозднившаяся служанка? Кто-то быстрым шагом шёл по соседней аллее. И хотя разум и усталость призывали остаться на месте, Джанибек поднялся и мягким хищным шагом направился следом.

Каково же было его удивление, когда на перекрестной аллее, он пропустил вперед неизвестную и вышел ей в спину, а там — золотые локоны, которые он узнает из тысячи! Скручены высоким узлом на затылке.

“Маликсар!” — вспыхнула злая мысль, — “она к нему идёт!”. Едва не заскрипел зубами от злости. Да только покои брата в другой стороне, рядом с его собственными. Тогда — куда идёт Смирена? Явно вглубь сада, значит у них свидание! Сотня картинок в мозгу вспыхнула, как брат целует нежные губы, зарываясь пальцами в золотой шёлк волос. Голову оторву мелкому!

Вот только отчего Смирена в бархатном халате, а на ногах вместо привычных сапог — мягкие кожаные туфли? Винно-бордовая ткань с золотым шитьём восхитительно оттеняет её кожу и волосы. Гордая спина, длинная, царственная шея. Но идёт быстрым шагом, явно торопится. Так только к любовнику бегут! О Небо, убью обоих!

Едва хотел окликнуть, как оказалось — уже пришла она. Подошла к бассейну, одному из двух в гареме. Присела, ладонью попробовав воду. Здесь проточная вода и летом часто плещутся изнывающие от жары наложницы. Одевают полупрозрачные шелка и надеются приманить мимо идущего господина. Влажное тело, манящие изгибы… Чего греха таить — он и сам в юности попадался несколько раз на эти уловки. Но вот зачем она тут?

— Смирена? — губы произнесли раньше, чем он успел себя остановить.

Девушка резко вскинула голову. Увидев его, смягчился настороженный взгляд. Она расслабленно выдохнула и поднялась на ноги.

— Уф, напугал. Ты что тут делаешь?

— К себе шёл, когда шаги твои услыхал.

— К себе? Через гарем? — скептически поджались нежные губы. От которых тяжело оторвать взгляд.

— Воздухом решил подышать, — хмыкнул Джанибек, — а ты что тут делаешь?

— Поплавать собиралась. В тишине. От людей устала за день, оттого ночи дождалась, чтоб никого тут не было.

Гигантский булыжник ухнул куда-то с души. Не к Малику она пришла!

— Ты умеешь плавать? — изумился.

— Конечно. У нас река полноводная, Яра с первого дня нас обучала, до самых холодов.

— Неожиданно. Но разве удобно плавать в халате? — иронично поднялась смоляная бровь.

— У меня купальный наряд под ним. Яра всем рысям такие выдала, поначалу срамно казалось, а потом привыкли. Ты иди, сегодня тяжелый день был. Я недолго.

— А хочешь поплавать в море? — сорвалось внезапное с языка. Аж сам опешил.

— Сейчас? Предлагаешь ехать куда-то среди ночи?

— Нет, милая, — улыбнулся Джанибек, — во дворце есть тайный спуск прямо к морю. Я проведу, если захочешь.

— М-м-м, пожалуй — нет. Разгуливать в халате по дворцу — чересчур даже для меня.

— А если я тебе скажу, что проход совсем рядом? И далеко идти не нужно, — искушающе-вкрадчиво спросил каганчи. Бархатной лаской прошёл по коже звук его голоса.

— Не знаю… — растерялась девушка.

— Ты ведь моря так и не увидела. А вода в нём прогрелась за день и куда теплее, чем тут, в бассейне. Пойдем, если что-то не понравится, я верну тебя обратно и пойду своей дорогой.

Смирена посмотрела на него со смесью предвкушения и недоверия.

— Это точно недалеко? — спросила, комкая в руках полотенце.

— Точно. Проход прорублен в скале. И начинается в коридоре, тут, у выхода из гарема. Вот только суровый Аждархар не будет тебя искать?

— Надин с Аишей сейчас разбирают наряды, что принесли портнихи. Им сейчас не до меня, переругиваются, как две чайки на причале, — легко рассмеялась девушка.

Какой воздушный у неё смех! Живой, настоящий. Тот, что рождается изнутри потому, что его хозяйке действительно весело, а не потому, что нужно изображать радость. Этот смех хочется слушать и улыбаться в ответ.

— Тогда пойдем. Не будем терять время.

Джанибек пошёл вперед, кивком головы увлекая девушку за собой. Мелочь, но отчего-то важно было получить её согласие. А сейчас и вовсе в крови бурлит азартное предвкушение. Почему он решил поделиться тайной этого прохода именно с ней?

Из гарема был ещё один, парадный выход. Как и у коридора, ведущего из этого выхода, было много названий, одно из них — Золотой. Вот только забыли уже, когда им последний раз пользовались, хоть стража по-прежнему тут. У обоих евнухов глаза округлились, как блюдца, когда увидали, что приближается сам наследник. Со своей невестой. Но ведь это означает, что…

— Ты же говорил тут недалеко и никто не увидит, — зашипела Смирена, смущенно подхватывая ворот халата у горла. Вызвав легкую улыбку на мужских губах. Застенчивая…

— Это всего лишь стража, Крошечка. Нам нужно будет выйти за двери гарема и пройти немного по коридору. Оттуда начинается тайный проход и спуск. Уверяю, кроме стражи нас никто не увидит.

— Точно?

— Обещаю тебе.

Молчаливые евнухи с поклоном открыли золочёные двери. В коридоре на стенах горело несколько масляных светильников, отчего стены из особой глазури казались облитыми золотом. Надо же, он и забыл, как тут красиво! Торжественно. Коридор был длинным и широким. Мечта, к которой стремится любая девушка гарема. Кроме той, что сейчас идет подле него, с любопытством осматриваясь по сторонам. Хочется взять за руку и повести за собой, ловить уверенный взгляд голубых глаз… Глядел на княжну и с удивлением понимал, как по разному ощущаются рядом женщина-слабость и женщина-сила. Вторая, та что может быть соратником, опорой и тылом, не осознавая того, делает тебя сильнее.

Коридор оканчивался аналогичными дверями, только стража — настоящая, не евнухи, стояла снаружи, ибо там начинался вход в Четвертый Двор, самую охраняемую часть дворца.

Подхватив светильник со стены, Джанибек подошел к неприметной нише. Нажав на выпирающий кирпич рукой, глянул вниз, сунул носок ноги в выемку в стене и ткнул с усилием. Только так механизм приводился в движение, и можно было вернуться обратно. Надо же, вспомнил! Сколько лет не прикасался к этим камням. С глухим шорохом часть стены отползла в сторону. Из чёрного провала пахнуло сыростью и солью. Смирена тихонько ахнула. Джанибек с внутренним довольством покосился на изумленную княжну. В душе поднималась такая гордость от её широко распахнутых глаз, словно самолично этот проход вырубал.

— Давай руку, здесь крутые ступеньки.

Смирена покосилась на протянутую ладонь, смуглую, с длинными пальцами. Был отчего-то подспудный страх, но угрозы от каганчи она не чуяла. Он может и несносный, и замашки властные, но не сделает дурного. После того памятного разговора — так тем более. Тогда чего робеет она вложить пальцы в протянутую руку? Кого боится — его или себя? Словно угадав её мысли, Джанибек произнес:

— Не бойся, Крошечка, я всего лишь отведу тебя на встречу с морем, — и мягко улыбнулся.

Знал, что не устоять перед его улыбкой. Вот только отчего так радостно на душе стало, когда упрямица с опаской прикоснулась пальцами к его ладони? Едва сдержал порыв, чтобы не сжать как следует. Не вырвешься, птичка.

Подняв над головой светильник, Джанибек первым шагнул вперед. Узкий круг жёлтого света под ногами, а далее — тьма. Вот и жизнь такая — видишь лишь сегодняшний день, а что там завтра? Наступит ли? И всё равно идёшь вперед.

— Кто создал это проход? — Смирене было неловко молчать, хотелось хоть как-то развеять тишину, что окутывала обоих. Надо было говорить, чтобы не думать о том, как горяча его ладонь, как крепко, но бережно сжимает он её пальцы…

— Точно не знаю, кто из моих предков повелел сделать это. Поговаривают, что кто-то из правителей был поэтом и любил слушать шорох волн на закате. Хотя вторая версия, более романтичная, рассказывает о том, что он полюбил морскую деву. Ежедневно спускался по скальному обрыву на пляж, в надежде на встречу. Они виделись каждую ночь, но однажды возлюбленная не приплыла. Он продолжал ждать: повелел вырубить проход в скале, когда не стало сил спускаться, и построить бассейны в саду, если однажды она вернется.

— И что? Она вернулась? — Смирена, забывшись, сжала мужскую ладонь, требуя продолжить рассказ. Губы нетерпеливо приоткрылись, а он некстати подумал, что это похоже на ожидание поцелуя.

— Отчего-то в людской памяти сохраняются только трагические легенды о возлюбленных. Счастливые пары, увы, никому не интересны.

— Скажи, что вернулась!

— Вернулась. В его последнюю ночь. Забрала правителя с собой, чтобы уже не разлучаться. Хотя ума не приложу, что дева будет делать с дряхлым старикашкой? — насмешливый тон и его весёлый смех отразились эхом от стен. А от возмущенного взгляда голубых глаз Джанибек засмеялся пуще прежнего. Как с ней легко!

— Да ну тебя! — Смирена попыталась вырвать свою ладонь. Но никто ей не позволил.

— Не сердись, милая. Жизнь давно вытравила из меня всё романтичное. Но никто не запрещает тебе верить в любовь и счастливый конец этой истории. Мы пришли, подержи-ка лампу.

Джанибек передал ей светильник, а сам, чуть поколебавшись, нажал нужные камни. Каменная кладка, нехотя, словно просыпаясь от долгого сна, отползла в сторону. И вмиг их окутал солёный ветер, словно друг, который едва дождался встречи.

Дворец выстроен на огромной скале, но именно тут был крошечный пятачок песчаного пляжа. Смирена замерла, с восторгом рассматривая маслянистую гладь воды. Она была всюду — куда хватало глаз. Дома их река тоже едва слышно касалась берегов прибоем. А здесь… Набегает и шуршит так громко, так настойчиво, но вовсе по-иному. Наверное по-валорски. Луна, словно неловкий художник, белыми росчерками касалась легких волн, а звёзды драгоценной россыпью переливались на бархатном небе.

— Пойдем, — Джанибек подхватил её, растерянную, под руку и вывел из тоннеля.

Ноги мгновенно увязли в песке, но это же сущие мелочи! Втянув воздух всей грудью, Смирена перевела восторженный взгляд на мужчину. В её глазах сейчас горели звезды, а восторг души ощущался кожей.

— Беги, я подожду тебя здесь, — каганчи скинул камзол на песок и сел, опираясь на руки.

Прохладный песок нежно холодил ладони. Смирена, поколебавшись, бросила возле мужчины полотенце, следом нетерпеливо скинула башмаки. Вода — манящая, притягательная, была совсем рядом. Потянула поясок халата и…

Ты можешь увидеть три сотни обнаженных женщин, изучить руками и губами каждую пядь их тела, но всё одно — будешь стремиться увидеть триста первую. Джанибек, склонив голову, глядел на тонкий силуэт на фоне звёздного неба. Чуть подрагивали от предвкушения крылья ровного носа. Может он и должен был благородно отвернуться, но… не собирался этого делать. Так ли хороша мирогородская княжна, как рисуют её шайтановы узкие штаны и камзолы?

Вот только реальность превзошла все его ожидания. Смирена рывком сбросила с плеч бархатный халат, и он сполз по телу, лаская изгибы. Шайтан побери, что это на ней?! Судорожно сглотнув, Джанибек ошалело глядел на кусочек чёрной ткани, что обтекал аккуратную попку, не скрывая округлостей. И всё! Не рубашка с целомудренными шароварами, а… вот это! Ноги, как и руки — обнажены! Белели в лунном свете, словно изваянные из лучшего мрамора. На спине и длинной шее так и вовсе — какие-то завязки. Сбруя у его коня толще! Это что вообще такое? Купальный наряд?! Это сеть, в которую можно заманивать мужчин.

Какие длинные стройные ножки, он теперь даже в одежде на неё спокойно смотреть не сможет, будет вспоминать сегодняшнюю ночь. А бёдра? Ему всегда нравились пошире, но сейчас глядя на аккуратные округлости понял — именно они идеально лягут в его ладони…

Против воли каганчи задышал чаще, чувствуя как огненным вихрем бежит кровь по венам. Она смерти его хочет? О, Небо, если впереди хотя бы вполовину так аппетитно как сзади, он сдохнет от желания на этом песке. Джан, где были твои мозги, когда ты решил играть в эти игры? Желание поднималось в душе жадным хищником и требовало немедленного утоления.

Да как такое может быть? Это же Смирена — вчерашний угловатый подросток, свадьбу с которой он оттягивал до последнего. Откуда эта манкость? Эта плавность линий, к которым сами собой тянутся руки? Неужели всё дело в возмутительном “костюме”? Вот только хотел бы он так же бешено кого-то из своих наложниц в подобной одежде? Нет. Ни в ней, ни без неё.

Смирена, проверив как держится узел волос на макушке, побежала к воде, и каганчи едва не рванул следом. Если бы не был гранитно уверен, что Смирена не хочет замуж, то поверил, что замуж ей приспичило сегодня. Потому что после такого холостыми не возвращаются…

Все, кроме них — странной пары, чьи отношения стали лучше, когда перестали считать себя женихом и невестой. Вот только чем больше он глядит на стройную длинноногую фигурку, тем больше ему хочется убедить её в обратном. Да ему сейчас так много всего хочется, что в штанах сплошное неудобство.

С тихим плеском девушка опустилась в воду, издав лёгкий стон удовольствия. А у него волос на затылке стал дыбом. Это с ним она должна так стонать! Под ним, задыхаясь удовольствия и выкрикивая его имя.

— Джан, какая вода тёплая! — звонкий девичий голос вырвал его из пелены сладостных мыслей.

Вместо ответа он кивнул, понимая, что не слушается собственный голос.

— И вправду солёная! Всё как ты говорил! — не унималась девушка.

Отплыв чуть дальше, Смирена повернула обратно, хотя лунная дорожка манила за собой. Будто созданная для того, чтобы плыть да самого горизонта. Безумно хотелось нырнуть с головой и посмотреть как оно там, на глубине? А щиплет ли глаза? Вот только Надин догадается, что она не в гаремном бассейне плескалась, там-то вода пресная. Придется оправдываться под её строгим взглядом, да и коса до утра не высохнет. Эх…

Какая всё ж таки странная, эта морская вода! Плотно обнимает тело, но плыть легче — уверенно держит, будто чьи-то сильные руки. И почему тёплая, когда уже и песок остыл, и ветер свежий над головой гуляет? Чудно!

Долго плескалась Смирена, испытывая мужскую выдержку. Вот только сущие мелочи это были, когда она из воды вышла. Бегом побежала, зябко поводя плечами, ибо ветер холодил мокрую кожу. Не задумываясь, Джанибек подхватил полотенце и пошел навстречу. Как бесконечно велика разница между услужливостью и желанием позаботиться! Ибо второе ты делаешь не по принуждению, а по велению сердца.

Радовался, что кругом темно, не видно с какой жадностью глаза скользят по её фигурке. Высокой аккуратной груди, скрытой шайтановыми тряпицами, узкой талии и плоскому животику. Рот наполнился слюной, так захотелось его нежно расцеловать, чувствуя, как подрагивают под губами мышцы, потом спуститься ниже и стянуть эту тёмную тряпицу, вдыхая аромат её желания… Слышать умоляющий шёпот и чувствовать тонкие пальцы на затылке.

Вот только первый раз в жизни на его желание был наброшен поводок запрета. Насколько окажется прочным — не знал даже он сам.

Тряхнув головой, Джанибек развернул полотенце и и заботливо укрыл в него дрожащую девушку. Она-то замерзла, а от чего дрожат собственные руки?

— Ух… ветер холодный, — пробормотала Смирена, стуча зубами.

— Сейчас согреешься, — хрипло пробормотал он, растирая тонкие плечи.

— Главное — воду стереть, от неё самый холод, — княжна выпростала одну руку, чтобы промокнуть шею и наткнулась на мужскую ладонь.

Вскинула глаза и замерла, с удивлением вглядываясь в заострившиеся черты мужского лица. В потемневших глазах каганчи разгорался опасный огонек, твёрдые губы крепко сжаты. Почему он так смотрит? Будто сердит или иное что? Сильные пальцы крепко сжали её плечо, будто борясь с собой — прижать покрепче или держать на расстоянии, испытывая собственную выдержку. Мужской взгляд медленно скользнул и опустился на её губы. Вспомнил их вкус и податливую нежность. А сейчас они солоноватые, можно провести по ним языком, прежде чем проникнуть в её рот, делясь с ней вкусом моря. Воздух вокруг будто сгустился и с трудом проникал в легкие. Дыхание стало тяжёлым и частым. Тишина заложила уши, будто одни они в целом мире, только она и он. Джанибек, не в силах устоять, подался вперед…

И Смирене вспомнился их поцелуй, то волшебство, от которого земля из-под ног уходила… Замерла она испуганной белкой и тут же отпрянула, уходя из тепла мужских ладоней на безопасные расстояние. Вмиг стало холодно и неуютно. Моргнул мужчина, пряча жадное желание под ресницами. Развеялся волшебный момент, будто и не было его. Только сердце бьётся заполошно и дыхание не унять.

Преувеличенно-бодро девушка начала растирать полотенцем руки, старательно в него кутаясь. Остро ощущая собственную наготу перед мужчиной. Будто поняв её состояние, Джанибек поднял с песка тяжелый бархатный халат и раскрыл его, отворачиваясь в сторону.

— Одевайся, Крошечка. Становится прохладно, — низкий голос звучал тягуче-спокойно, почти равнодушно. Наверное, ей померещилось?

Неловко кутаясь во влажное полотенце, Смирена нехотя подошла и быстро вдела руки в широкие рукава. Мужчина мгновенно отступил, позволяя ей одеться в полной безопасности. Отошёл и сделал вид, что занят стряхиванием песчинок с собственного камзола. Пока Смирена в потёмках с искала свои туфли. Насилу нашла.

— Готова? — Джанибек подошел ближе. Лицо спокойное, но что-то таится там, глубине тёмных глаз, от чего страшно и волнительно. Одновременно и отбежать хочется подальше, и рядом быть, вновь на плечах ощутить тепло крепких ладоней.

— Да, пойдем, — кивнула девушка, опуская глаза.

Вместо ответа, Джанибек набросил ей на плечи собственный камзол. На её удивленный взгляд коротко улыбнулся.

— Не хочу, чтобы ты простудилась. Иначе твоя Надин откусит мне голову и оставит Валористан без наследника.

— Она не такая уж и злая. Суровая немножко, — заступилась за служанку Смирена. И всё же не смогла сдержать улыбку. Вовсе он не пугает, когда вот так иронично-мягок.

— Ага, крокодил в юбке. Не знаю что ты с Тамирис в ней нашли.

— Она — добрая, хоть и скрывает это под личиной суровости.

— Вели своему добродушному крокодилу приготовить тебе чай с имбирем и корицей. Выпьешь перед сном, чтобы выгнать холод из тела, хорошо?

Вместо ответа девушка кивнула. Окончательно успокоившись, она позволила взять себя за руку и увлечь в тоннель. Поднимаясь по лестнице, корила себя на все лады за глупую фантазию. Померещится же в потёмках! Дружба меж ними и не более. Вот только каганчи, несмотря на невозмутимость физиономии, не был внутренне спокоен. Он-то знал десятки способов “выгнать холод из тела”.

Джанибек заботливо довёл Смирену до дверей её покоев. Добродушно-иронично попрощался, но едва девушка скрылась за дверью, как улыбка слетела с лица. Холодным стал взгляд и властным — голос. Каганчи небрежно повернулся к евнуху:

— Отправишь ко мне Нигяр.

Желание не должно остаться неутоленным. Легче всего вытравить мысли об одной женщине, когда ты яростно вколачиваешься в тело другой. Безотказный способ, после которого в голове легко и пусто. Никаких глупых мыслей, а по телу разливается сытая, удовлетворенная усталость.

В своих покоях Джанибек быстро прошёл в купальню, где наскоро помылся. Крепкое мускулистое тело звенело от желания. И чего, спрашивается, так пробрало? Видел и испытал немало, думал его уже ничем не удивить. А только подумает о ладной спинке, к которой подошел бы сзади, вжимаясь в бедра…

Отбросив полотенце, каганчи накинул на тело халат. Хотя скоро и он не понадобится. Вышел из купальни в гостиную залу, открыл дверь в опочивальню. Нигяр была уже там, хотя её присутствие он почувствовал ещё у двери — она всегда пользовалась духами с ароматом жасмина. Вот только сегодня яркий аромат раздражал. Хотелось чего-то другого, неуловимо-нежного…

Когда каганчи вошёл, наложница стояла у окна вполоборота, едва повернула голову на звук двери.

— Господин мой… — едва слышно прошелестела.

Джанибек чуть прищурился. Его всегда заводила гремучая смесь высокомерия и покорности, которая была особенностью Нигяр. Обычно она умело балансировала, то играя гордячку с хитрыми узкими глазами, то становясь ласковой кошечкой. И он даже позволял ей чуть больше, чем другим. Вот только сегодня стало очевидно — играет: слишком напряжена спина, слишком демонстративно вытянута шея. Это не врожденное достоинство, а посредственная имитация. За хитрым узким прищуром нет того огня, что порождает неутолимую жажду обладать.

Разве злился бы он, если на неё положил глаз Малик или Хадир? Нет, скорее всего, отдал бы, не моргнув глазом. А если бы напялила те возмутительные тряпочки, что были сейчас на Смирене, это заставило лишь недоумённо поморщиться — что за странное непотребство. И уж тем более бы не пришло ему в голову кутать её в свой камзол, защищая от ветра.

Перед ним сейчас инструмент для его удовольствия, не более. Скорее всего и он для неё — лишь способ получения привилегий.

— Раздевайся, — негромко бросил Джанибек, направляясь к просторной кровати. Мысли о княжне разбередили и без того не уснувшее желание.

Вот только наложница и не думала слушаться. Она иногда позволяла себе чуть-чуть потянуть время, тогда более страстным и ненасытным становился каганчи.

— Ты слышал о последнем происшествии в гареме? Одна из новеньких наложниц решила сделать что-то особенное и осветлить свои волосы. Лекарь посоветовал ей смесь из извести и ослиной мочи. Она намазалась и почти облысела! Теперь сидит у себя в комнате и плачет ночи напролёт, — раздался мелодичный смех.

— Мне не интересно, — каганчи подошел к ложу и потянулся к поясу халата, — иди сюда.

— А что это за писанина, Джан? Это ведь не твой благословенный почерк.

Мужчина повернулся. Нигяр стояла у стола и листала книжицу в кожаном переплёте. Почти всё Смирена писала на родном языке, но пыталась сочинять и на валорском, подражая витиеватым древним поэтам.

— Положи.

— Фу, какая примитивная банальность! Не стоит даже марать руки об это, — Нигяр брезгливо отбросила книжицу и грациозно повернулась к каганчи. Кожаный переплёт неловко ударился о край стола и упал, словно раненная птица, беспомощно распахнув страницы. Высокомерная улыбка на губах медленно сползла под похолодевшим взглядом карих глаз. Тихо и от того ещё угрожающе прозвучало:

— Пошла вон.

— Любимый? — растерянно пролепетала наложница.

— С каких пор я должен повторять приказы дважды, Нигяр? Мне позвать стражу, чтобы тебя выволокли?

— Позволь, я заглажу вину, мой тигр, — почуяв опасность, она отбросила высокомерные ужимки. Подбежала и упала на колени, обхватив мужские щиколотки. Вскинула побледневшее скуластое лицо, в глазах картинно блестели слёзы, — позволь утолить твоё желание, господин! Я же вижу, как ты распалён. Всё будет как захочешь, любимый. Я всё-всё сделаю… — она нетерпеливо облизала губы и попыталась рукой подняться до его паха. Джанибек поморщился — иметь женщину, которая не сгорает от желания, а боится потерять статус… Гадливо как-то, хотя раньше его, кроме собственного удовольствия, ничто не заботило. Да, он знает, что сможет воспламенить её так, что она будет кричать от наслаждения, но…

— Уйди, Нигяр. Я тебя не хочу, — каганчи демонстративно сел на кровать, не скрывая вздыбленного естества, — пришли ко мне…

Узкие глаза Нигяр ошарашенно распахнулись — её никогда так не унижали! Она побледнела едва ли не до синевы. Каганчи всегда был доволен ночами с ней и выделял её умения среди остальных наложниц. Если об этом позоре узнают в гареме… Подобная холодность господина — первый шаг к удалению из дворца. Нет уж, не для того она столько лет карабкалась по этой лестнице, чтобы сейчас рухнуть вниз!

— О, господин! Прости свою недостойную служанку. Моя жизнь принадлежит тебе, и я мечтаю о твоём прощении, — прошептали губы, изображая нижайшую покорность цветка холодному дождю. А слёзинки, аккуратно, чтобы не размазать подведенные глаза, побежали по щекам.

— Я позже решу, кто скрасит мне эту ночь. Ступай, — Джанибек с кривой ухмылкой проводил согнутую в поклоне фигурку. Наложница бесшумно закрыла за собой дверь.

Как ни старалась изображать покорность, а всполохи ярости в узких глазах он уловил. Для Нигяр неизвестность — худшее наказание, пусть помучается. Каганчи, тем временем, подошел к столу, наклонился и бережно поднял книжицу. На распахнутой странице каллиграфически было выведено:

Так любить — почти больно,

И немеют ресницы.

Я с тобой — добровольно,

Навсегда, до гробницы.

Так любить — почти счастье

Я укрою крылами.

Без обручья запястье

И душа под снегами.

Даже если кто лучше,

я пройду без оглядки.

Удержи мою душу

Поцелуем украдкой.

Аккуратно уложив книжицу на место, Джанибек бережно огладил обложку. Никто не смеет касаться этого чистого источника.

После чего вернулся и лег на кровать. Почему-то мысль о том, чтобы позвать кого-то в свою постель сейчас вызвала раздражение. Он знал недостатки у каждой из постоянных или временных любовниц, и ни одна сейчас не казалась ему достойной. Не только Нигяр он не хотел в эту ночь. И что, позвольте спросить, ему со всем этим делать?

Врать самому себе смысла не было — он хотел бесстрашную миргородскую львицу. Ту, что недавно держал в руках. Ту, с которой можно сражаться бок о бок и спорить о политике, рассказывать романтичные легенды и смеяться над самим собой. Ту, которой совершенно плевать на его статус и обаяние. Ту, чьи глаза не горят алчным желанием власти и богатства. Ту, что спасла ему жизнь и ничего не попросила взамен.

Повернул голову к соседней подушке — а ведь ни разу не бывало на ней светлых локонов. Стоит ли пытаться? Или отпустить эту странную блажь, что не даёт ему покоя? Он привык во всём потворствовать своим желаниям, но сейчас в душе поднимался странный протест.

Зачем портить девочке жизнь, если он не собирается менять свои привычки, а она никогда не сможет с ними смириться? Да и кровный долг перед Смиреной никуда не делся, разве можно предать доверие того, кто спас тебе жизнь? Правильнее будет отойти в сторону.

Вот только почему-то мысль о том, что её тела будет касаться другой мужчина, вызывает глухую ярость. Это лишь мужская жадность или нечто большее?