Глава 17

Сейчас Джанибек не раздумывал каким путём вести девушку, ибо уже было не до формальностей. Глядя на лихорадочный румянец и расширенные зрачки, понимал, что нужно поторопиться. Знал он, что за штуку подсыпали девочке. Сам однажды испытал когда-то в юности, как жажда новых ощущений бежит впереди осторожности. Но он тогда выпил полную дозу зелья, а Смирена сказала, что сделала лишь глоток. Вот только для её телосложения даже сего довольно будет. Если только “предусмотрительный” недоброжелатель не добавил в воду увеличенную порцию. А судя по поведению девушки — так оно и есть. Эвон как идёт, едва передвигая ноги. Острая жалость кольнула в сердце. Мучается, бедняжка, по чьей-то злой прихоти.

Чтоб быстрее облегчить её страдания, Джанибек собирался ускорить шаг. Взял бы на руки, да только не позволит несносная. Начнёт шуметь и вырываться, или ещё что похуже. Оттого, лишь взял девушку за руку. Она вздрогнула, вскинула свои небесные глаза. А в них — непонимание и надежда. Надежда на него.

— Всё будет хорошо, милая. Потерпи. Сейчас придём, и я тебе помогу, — уверенно улыбнулся мужчина. Как же хочется обнять её, укрыть от мира! И одновременно уничтожить тех, кто посмел сделать ей зло.

Девушка вместо ответа кивнула. Мысли путались, в голове стоял гул. Странный жар волнами прокатывался по телу, вызывая озноб. Сейчас главной и единственной опорой был Джанибек. Его твердая рука, его властная уверенность вселяли спокойствие. Он — поможет, он знает, что делать.

Вновь знакомый Золотой коридор, те же светильники и облитые жидким металлом стены.

Джанибек, не задумываясь, уверенно толкает дверь в Четвёртый двор. У бейлюков, что охраняют двери с той стороны, невозмутимые лица, но глаза, как блюда для плова. Это… это же… Плевать, что завтра весь дворец будет гудеть растревоженным ульем. Сейчас нужно сделать так, чтобы судороги перестали искажать нежное лицо.

Покои валорского наследника престола сплошь в синих оттенках. Он гармонирует с золотом, которым здесь отделано всё — светильники, мебель, расшитые покрывала. Джанибек уверенно ведет девушку через анфиладу комнат в дальнюю гостиную. Ту, что рядом с опочивальней.

— Присядь милая, я сейчас, — Смирена покорно опускается на низкий диван, с удивлением оглядывается по сторонам.

Тамирис, оказывается, просто скромница по сравнению с этим великолепием. Всё бы ничего, но по венам будто растекается жидкий воск, а дыхание сбитое и учащенное. Скорее бы Джан принес лекарство. Отвратительно, когда не можешь совладать с собой.

Каганчи быстрым шагом возвращается в гостиную. На нём лишь распахнутая на груди рубаха и штаны, даже обувь скинул. Видны крепкие ключицы и смуглая кожа груди. Судорожно сглотнув, Смирена торопливо переводит взгляд и с удивлением смотрит на его руки. В них ничего, кроме полотенца, нет. Скупыми торопливыми движениями он вытирает мокрые пальцы. Ходил их мыть? А где противоядие? Смирена с непониманием глядит на мужчину. Сейчас он сосредоточен, красивые губы крепко сжаты, только в карих глазах отчего-то горит сочувствие. Отбросив полотенце, наследник Валористана присел у её ног.

— Где лекарство, Джан? Ты обещал.

— Послушай, что я сейчас скажу, девочка. Внимательно и разумно, как ты всегда это делаешь. Тебе дали “Голодный огонь”. Очень редкое и мощное возбуждающее зелье. Оно подчиняет любую волю.

— Всё равно как оно называется. Где противоядие?

— От него только одно противоядие — удовольствие.

— Что?!

— Если тело не достигнет пика, ты можешь умереть, Смирена. Сердце не выдержит. Оно ведь уже стучит у тебя в висках, так? И на щеках лихорадочный румянец. Ты слишком долго терпела, милая.

— Я… я перетерплю. Я — сильная.

— Даже ты не сможешь, солнышко. Этот огонь сожжёт тебя изнутри. Ещё немного и ты начнешь царапать и кусать сама себя, чтобы унять голод, а тело начнет биться в припадке.

Джанибек не кривил душой — этим зельем, правда в самых редких случаях, пытали дознаватели. Под его действием прикованный выл и бился в цепях яростнее, чем на дыбе. И говорил куда как охотнее

— Ты… ты что думаешь, я лягу с тобой в постель?!

— Я помогу тебе. Но сохраню твою невинность и не познаю, как женщину, Смирена.

— Я… я не смогу! Это распутство, это… Я не такая!

— Я знаю, солнышко. Но на кону твоя жизнь. Никогда не предложил бы тебе этого, если бы был другой способ помочь.

— Нет, нет и нет! — девушка попыталась встать, но ноги стали будто жидкий студень — разъехались, и она плюхнулась обратно.

— Тебе плохо, Крошечка. Я не могу на это смотреть. Позволь помочь.

Смирена, как завороженная, внезапно уставилась на его губы. Такие твёрдые, по-мужски красиво очерченные. Помнила их искушающую, властную силу. Кажется она сейчас умрёт, если не поцелует его. Самой целовать мужчину? Ужаснулась этой мысли, от которой так сладко сжалось что-то внутри живота.

— Если не… тогда — как? — растерянно и беззащитно прошептала, судорожно сжимая колени. Стало стыдно от того, как усилилась томительная пульсация между ног. Неужели она такая распутная?

— Просто доверься. Я не сделаю плохого.

Светло-карие глаза с тёплыми вкрапинками успокаивали, смотрели твёрдо и уверенно. Джанибек поднялся и склонился над ней. Знал, что её тело изнывает от желания, но пугать невинную девушку прикосновениями к самым "ждущим" местам… Мужские пальцы невесомо огладили скулу. Она тихо всхлипнула на ласку и прикрыла глаза.

— Так стыдно…

— Это не ты. Это — тело, Крошечка. Его заставили так чувствовать. Сейчас ему нужна помощь.

— Словно повязка на рану?

— Именно, — улыбнувшись, мягко и бережно мужской рот накрыл её губы.

По телу пробежала крупная дрожь и девушка громко застонала ему в губы. Будто молнией прошибло от макушки до самых пяток.

— Всё хорошо, мой котёнок. Шуми, как тебе нравится, — бархатно прошептал мужчина и вновь приник её губам.

Целовал властно, уверенно, железной рукой сдерживая собственную гремучую жажду. Плевать на собственные желания, он должен ей помочь, не теряя контроля. Только Смирена сейчас важна!

Проводит языком по её губам, сначала по верхней, потом по искусанной нижней. Чувствует дрожь её нетерпения. Чуть размыкает губы, делится с ней собственным дыханием. Как бы она сейчас не была голодна, нельзя пугать её напором. Она ещё не знает мужской страсти, как и силы собственного желания. Мужской язык проникает в её рот и ловит низкий гортанный стон, от которого волоски на затылке встают дыбом. Девушка беспомощно хватается за широкие плечи, скребет по шёлковой ткани рубахи. Хочется кричать от странных ощущений, от того как под закрытыми веками вспыхивают колючие звёзды. Его язык уверенно хозяйничает, ласкает, гладит. Пугаясь собственной смелости, Смирена касается его своим язычком, удивляясь насколько это головокружительно-приятно. Джанибек позволяет ей действовать, не теряя инициативы.

Обняв рукой за талию, тянет девушку на себя. Ей ни за что не хочется прерывать поцелуи. Они становятся жарче, напористее, едва-едва хватает дыхания. Она тянется вслед за ним, оттого не задумываясь, поднимается на ноги. Каганчи значительно выше и Смирена тянется за его губами, вжимаясь в твёрдое тело. Ну и пусть приходится встать на цыпочки, только этот рот сейчас важен, только он может утолить её жажду. Руки в поисках опоры обнимают крепкую шею, от его тела исходит жар, он манит, превращая кровь в жидкий огонь. Ноги и вовсе не держат, если бы не сильные руки, что прижимают к себе, она бы точно упала.

Короткие волоски его бороды головокружительно-колко царапают кожу. Словно кошке, ей хочется тереться о твёрдый подбородок, мурлыча от удовольствия. Ласка губ только усиливает контраст ощущений. Колкость и ласка — в этом он весь, неуловимый и противоречивый.

Мужские руки спускаются на бедра и подхватывают её под попку, приподнимая. Не задумываясь, Смирена подтягивается и обхватывает его талию ногами. Неопределенное мужское хмыканье заставляет распахнуть глаза. И мгновенно утонуть в карих. Красивое смуглое лицо непроницаемо, только во взгляде бушует голодное пламя.

— Ты самое прекрасное, что я держал в своих руках, — рокочет мужчина.

В голубых глазах вспыхивает ослепительная радость, и она сама тянется к его губам. Последние крупицы стеснения вытесняются напором желания. Не помнит ничего и никого — только он сейчас, и та жажда, что только ему по силам утолить. Оттого не спрашивает, куда несет её широким шагом. Тело, изнывая, трётся о мужской торс, испытывая его выдержку на прочность.

— Ты — мой! Ты только мой, слышишь? — тяжело и рвано выдыхает ему прямо в губы. Пальцы оглаживают короткую тёмную бороду, царапают жёсткие волоски, и ей кажется будто разряды молний касаются кончиков пальцев. Смирена трётся щекой о его челюсть и мурлычет, — как ты пахнешь, Джан. Я с ума схожу!

— А я давно сошел! — пинком он распахивает дверь и в несколько шагов преодолевает расстояние до кровати. Когда она спиной ощущает холодную гладкость простыней, глаза испуганно распахиваются, — не бойся, девочка. Я не нарушу слова.

Смирена смотрит в его глаза и несмело кивает, но в следующую секунду её выгибает кошкой.

— Джа-ан! Пожалуйста…

— Сейчас, львица моя, — он ложится рядом, а мужская рука накрывает её промежность. Даже сквозь брюки он чувствует её влагу.

Мгновенно ударило в жар и холод. Яркая вспышка и от низа живота по телу прокатился сноп щекочущих искр. Смирена едва не подпрыгнула, громко застонав. Сотня невидимых струн завибрировали где-то внутри, наполняя тело тягучей истомой “Хочу!”

— Я сниму с тебя одежду, Смирена. Знаю, как она сейчас жжёт кожу, — девушка стыдливо закрывает лицо ладонями, пока мужские пальцы избавляют её от брюк и белья.

Стыдно невыносимо, но жар по телу, от которого трясет как в лихорадке, отметает все доводы разума. Когда Джанибек избавляет её от рубашки, она выдыхает почти с облегчением. Кожа действительно горит там, где касалась ткани. Сейчас даже прохладный воздух будоражит и заставляет вздрагивать

Мужчина, сцепив зубы, поедает глазами восхитительное, молочно-белое тело. Чувствует, будто по голове ударили самой большой булавой. Высокая аккуратная грудь с нежно-розовыми манящими сосками, узкая талия, изящные округлые бедра. Стройная длинноногая лань, которую он никому не отдаст. И пусть страшно зол на того, кто дал Смирене эту гадость, но благодаря этому он сейчас первым попробует вкус её тела, первым коснется её сокровенных мест. Первым и последним. Сделает ей так хорошо, чтобы строптивая девчонка и думать забыла про других мужчин.

— Возьми меня за руку, львица моя. И ничего не бойся.

Джанибек сплетает их пальцы, молчаливо успокаивая. И этот дружеский жест важнее всех сказанных слов. Пусть она и не открывает крепко зажмуренных глаз, но перестает испуганно сжиматься. С тихим всхлипом Смирена принимает его поцелуй. Мужские губы целуют жгуче и страстно, воспламеняя и без того изнывающую девушку. Тогда как пальцы раздвигают влажные лепестки её промежности. Словно бутон, гладкий и нежный. Складочки уже припухли и ждут его ласки. Его девочка горячая, влажная, готовая для него.

— Джа-а-ан, — выдыхает она, беспомощно раздвигая бедра. Свободной рукой девушка сжимает в кулак простынь, а другой — его руку.

— Сейчас, милая.

Он осторожно ведет пальцами по краешку, лишь слегка окунаясь в её влагу. Смирену выгибает от острой вспышки удовольствия. Она стонет, протяжно и сладко, а бедра раскрываются навстречу. В такт движению его пальцев стонет раз за разом. Мечется головой по подушке, вскрикивает, кусает губы. Захлебывается удовольствием, вся отдается тому, что он делает в её сокровенном месте. Мужские пальцы то осторожно, то с нажимом оглаживают, теребят, постукивают. Он уверенно подводит её к пику, ускоряя движения и нажим, чуть-чуть тревожит вход в девственное лоно. Бедра раз за разом подаются навстречу его пальцам, сводя с ума невозможностью проникнуть, взять её, такую горячую и страстную.

Невыносимо хочется в неё! Накрыть своим телом и войти — сначало бережно, чтобы привыкла, а потом вколачиваться, раз за разом высекая из неё крики. Мужчина дышит с ней в унисон, рвано и тяжело. И пусть самого уже трясёт от желания, Джанибек внимательно следит за её лицом. Как ей больше нравится? От чего она кричит громче и призывнее? Как дать ей максимум? Настраивает её, словно чуткий инструмент, а стоны — невыносимо-прекрасная, божественная музыка.

— Что … это? Что со мной? Я схожу с ума?

— Нет, милая. Ты познаешь удовольствие, — цедит он сквозь зубы.

— Я… Джан… пожалуйста, — девушка бормочет бессвязно. Тело требует, но ещё не знает как это получить, — не могу больше…

— Прыгай. Я поймаю.

Первая волна судорог прошла по её телу, но схлынула. Струйка пота побежала по виску и запуталась в светлых волосах. Девичье тело подрагивает, не понимая что с ней. Смирена обиженно хнычет, просит и умоляет дать ещё, дать больше. С девственницами всегда непросто.

Джанибек склоняется и вбирает её грудь в рот, не прекращая ласкать промежность. Он прокручивает меж пальцами припухший комочек плоти, эпицентр её удовольствия. А язык танцует на твёрдом камешке соска. Грудь девушки сейчас такая чувствительная, что острое удовольствие балансирует на лезвии боли. Она стонет, почти рычит от ощущений. Губы сдавливают сосок и начинают умело посасывать, чуть прикусывать. Смирена вскрикивает и рукой ощутимо вцепляется ему в волосы, не понимая чего хочет больше — оттолкнуть или придвинуться к его губам ещё плотнее, требуя больше ласки. Её кожа пахнет нежно, чем-то едва уловимым, сладковато-сливочным, словно неповторимый десерт. До безумия хочется зацеловать каждую пядь тела, покусывая, пройтись языком, оставляя свой запах на нежном атласе.

— А-ах! — девушка протяжно кричит и выгибается.

Тело начинают сотрясать спазмы, Джанибек ловит дрожь её удовольствия губами и пальцами. Продолжает ласкать, продлевая невыносимо-острое удовольствие до тех пор, пока она не затихла. Осторожно и бережно каганчи целует искусанные припухшие губы.

— Отдыхай, моя сладкая. Вот и всё.

Он уходит в купальню и возвращается с влажным полотенцем. Осторожно обтирает промежность девушки, позволяя себе ещё раз полюбоваться её телом. Совершенна! Красива даже в сокровенном месте! Смирена обессилена удовольствием настолько, что едва пытается сомкнуть бедра. Искусанные губы произносят едва слышное:

— Не надо…

— Надо, милая. Мужчина должен позаботиться о своей женщине.

— Я не твоя женщина, — шепчет упрямо, не открывая глаз. Ибо страшно — разноцветные всполохи до сих пор под веками. Может она ослепла после испытанного? Жива ли вообще?

— Помечтай, — хмыкает Джанибек, любуясь не сходящим с щёк румянцем.

Значит так обозначает себя её удовольствие? Румяными щёчками? Теперь он всегда будет знать, достигла ли она пика. Не переставая любоваться, накинул на княжну одеяло, заботясь и инстинктивно пряча своё сокровище от посторонних глаз.

— Зачем? Я сейчас уйду, — бормочет Смирена, проваливаясь в сон.

— Конечно, милая. Это лишь на пару минут, — его улыбка становится шире.

Не успел Джанибек подняться с постели, как его упрямая львица уверенно закуталась в одеяло и повернулась на бок. Конечно же собираясь вставать.

Смирена изо всех сил пыталась выплыть из объятий Дрёмы, но её уносило всё дальше. Тело настойчиво требовало отдыха. Последнее, что она услышала — это далекий плеск воды и сдержанный мужской стон. Джан? Что с ним, ему плохо? Додумать эту мысль не успела, окончательно провалилась в сон.

Джанибек наскоро ополоснулся в купальне. Да уж… Со времен далекой юности он не помогал себе сбросить напряжение. Но иначе бы просто не смог выйти из покоев. Так долго мечтать о женщине и не познать её, когда она распалена желанием в его постели… Сам не понял как сдержался. Наверное, помог подспудный страх потерять её. Да и подло было бы воспользоваться беспомощным состоянием девушки. Когда она не управляет ни собой, ни своими желаниями. Нет уж, в его объятьях Смирена точно будет осознавать происходящее и его последствия.

Хватит раздумывать, пора наказать того, кто с ней это сделал. Она заплатит за каждую секунду мучений княжны. За то, куда могло привести невинную девушку обезумевшее от желания тело. В конце концов Смирена могла закрыться в собственных покоях и умереть в муках, стыдясь признаться, что с ней беда. Успела бы Надин позвать на помощь? И кого бы она позвала? Не всякий лекарь знает про “Голодный огонь”. Острая вспышка гнева обожгла нутро.

Джанибек быстро оделся, пригладил волосы. Одного было жаль — он смыл с себя влагу её удовольствия. Вот только запах Смирены по-прежнему слегка будоражит ноздри, словно его тело впитало в себя, присвоило его и не собирается забывать. Аромат её кожи — неуловимое, ни на что не похожее, то, от чего волос на затылке становится дыбом, а глаза инстинктивно ищут, желая постоянно быть рядом.

Чуть позже. Он знал, что девушка проспит до утра, и когда проснется, будет зверски голодна. Утром обязательно накормит её, а потом они обсудят планы на будущее. И дату свадьбы, разумеется.

Сейчас он идёт карать. Перед уходом ещё раз заглянул в спальню. Самое лучшее зрелище на свете — его золотоволосое солнце, закутаное по уши, спит в его постели. То, что он готов и хочет видеть каждый день. Подошёл и осторожно погладил макушку.

— Спи, львица моя. Здесь теперь твоё место.

Даже во сне спорит с ним — фыркнула что-то и глубже зарылась в одеяло. Ни одна женщина никогда не оставалась в его постели дольше необходимого. А эту он не хотел отпускать сам.

Едва не силой заставил себя выйти из опочивальни. Хотя всё существо стремилось туда, к ней. Но, сначала — возмездие.

Широким шагом он прошел через анфиладу комнат и вышел из своих покоев.

— Никого не пускать. Даже если сам каган захочет войти, — рявкнул стражникам и направился в сторону гарема.

Тем же Золотым коридором, которым он ввёл Смирену в свои покои, Джанибек вышел в гарем.

— Ты, — кивнул одному из евнухов, — за мной. По пути прихватишь ещё двоих. И одного отправь в покои моей невесты. Пусть предупредит, что с Гюнеш-хани всё в порядке, она отдыхает в другом месте, под моей ответственностью.

Гарем испуганно замер, ещё не зная, что произошло, но чувствуя кожей недовольство каганчи, шагающего в сопровождении стражи. Наложницы разбегались с его пути, прятались в ночных сумерках за кустами или замирали испуганными зайцами на соседних аллеях. Одна служанка оказалась недостаточно расторопна и попала под прицел карих глаз.

— Подойди, — женщина, трясясь от страха, испуганно подошла, остановившись в нескольких шагах.

“А вот моя княжна никогда меня не боялась”, - мелькнуло в голове гордое и злое. Злое — потому что ей хотели навредить.

— Проводи в покои постоянных наложниц.

— Твоих, господин?

— Конечно моих! Зачем мне отцовские?!

Служанка округлила глаза — это неслыханно! Мужчины никогда не бывали в жилых комнатах гарема, если им требовалось удовольствие — наложницы, и даже жёны, вызывались в покои господина. Но разве рискнёт кто-то спорить с наследником Валористана? Особенно когда он так сердит.

Торопливо семеня, женщина по аллее сада двинулась в сторону жилых построек. Деревья вокруг шумели листвой, ветер усиливался, сердито сминал траву и пригибал ветки. Предчувствовал недоброе.

Джанибек никогда прежде не бывал в этом комплексе. В детстве он вместе с матерью проживал в покоях законных жён, а они располагались в другой части сада, чтобы избежать конфликтов, да и жены не пересекались с соперницами.

Вот только для Смирены он выделит отдельные покои, рядом со своими, чтобы весь женский курятник с его склоками был от неё недосягаемо далёк.

Вслед за служанкой Джанибек вошёл внутрь, пересек большую комнату отдыха, на полу которой было множество цветных подушек. Здесь девушки болтали, играли на музыкальных инструментах и ели. Сейчас те, кто не успел убежать, испуганной яркой стайкой сбились в угол, склонившись в низком поклоне. Не удостоив их взглядом, каганчи прошёл мимо.

Покои постоянных наложниц были привилегированными и находились в дальнем коридоре, чтобы их тишину не нарушал лишний шум. Остальные девушки здесь не бывали, да и прислуга были личной, по несколько на каждую. Служанка остановилась, растерянно указывая рукой, что они пришли. Джанибек оглянулся — на почтительном расстоянии за ним следовал шлейф особо любопытных. Где-то в толпе он увидал роскошный платок Рамили, что спешила к нему, расталкивая остальных. Повернулся к служанке.

— Укажи комнаты Нигяр.

Точно знал он владелицу “Голодного огня”. Ибо с ней как-то довелось испытать на себе действие зелья. Предложила однажды ”кое-что особенное” для остроты в постели. Согласился и — на сутки выпал из жизни. Помнил только неутихающий голод по женскому телу, что едва утолённый, просыпался с новой силой. Не казнил наложницу тогда только потому, что что она пила зелье вместе с ним и после страсти Джанибека с постели встать не могла несколько дней кряду.

Следуя за служанкой, каганчи толкнул первую дверь. И захлопнул её под носом любопытных.

Нигяр, как всегда тщательно одетая и причесанная, сидела перед зеркалом и мерила украшения. Оглянулась на вошедшего без стука. Взглянула изумленно на гостя, но привычка оказалась сильнее, грациозно поднялась и поклонилась. Шёлковые одежды легли идеальными складками, показательно подчеркивая её хрупкость. Всегда умела себя подать, всегда была самым экзотическим цветком его гарема.

Бросила взгляд на холодное непроницаемое лицо каганчи, крепко сжатые губы и кивнула. На её собственном не дрогнул ни один мускул.

— Значит у меня не получилось… — невозмутимо вдела в ухо серьгу, что держала в руках.

— Вижу, ты не собираешься оправдываться. Тогда у меня только один вопрос, — Джанибек отстранено рассматривал мелительную плавность движений наложницы, чуть нарочитую жеманность. Сейчас эта наигранность раздражала, — зачем?

Нигяр игриво, будто не её жизнь сейчас была на кону, передернула плечами. Голос был привычно тих и журчал ручейком.

— До приезда светловолосой ты никогда не отвергал ночей со мной, господин. Это унизительно, а я и так слишком многое здесь терпела. Поняла, что вскоре ты захочешь от нас избавиться, но мне нравится моя жизнь. Слишком через многое я прошла, чтобы так легко всё потерять, — наложница пошла вдоль комнаты, задумчиво трогая мебель кончиками пальцев. Ни слез, ни оправданий. Отстраненно рассказывала о содеянном, будто пересказывала скучную книгу. Есть ли хоть крупица огня в этой холодной женщине, — до двадцати восьми лет мне осталось совсем немного, я должна была успеть исполнить свои планы. Твоя невеста стала преградой. Я хотела, чтобы ты понял — миргородка ничем не лучше нас. Если бы зелье подействовало, когда она была со стражниками, ты не стерпел бы позора и прогнал её. Зачем тебе невеста, которая вешается на бейлюков и умоляет покрыть её, как последняя течная сука?

— Знаешь, Нигяр… я до сегодняшнего дня раздумывал, чтобы отпустить миргородку. Зачем портить девочке жизнь непривычным укладом и нашими традициями. Но ты сделала так, что теперь я ни за что не отпущу. Не потому, что должен. А потому что хочу её так, как не хотел ни одну из вас.

По лицу наложницы пробежала тень гнева, но она молниеносно взяла себя в руки.

— Я же сказала, что мне не повезло.

— Зачем же ты, как говоришь, "терпела" столько лет? Я мог бы тебя отпустить.

— Куда? Замуж за какого-то вельможу? — мелодично рассмеялась наложница, — во дворце вся власть и сила, здесь сотни ниточек, за которые можно дергать. Я собиралась стать халиде и управлять гаремом.

— Халиде становятся жены или сестры кагана. У тебя не было шансов.

— Ошибаешься, любимый, — Нигяр остановилась и с улыбкой склонила голову набок, украшения в её волосах мелодично звякнули, — это у тебя не было шансов. Так или иначе я обошла бы всех и стала твоей “кагарат” — законной женой. Но ты слишком высокомерен, чтобы признать наличие у женщины ума.

— Ты посмела поднять руку на жизнь и честь моей невесты.

— Я хотела помочь от неё избавиться! Знаю, что тебе её навязали. А ей не нужен ни ты, ни трон, ни Валористан. Эта дикарка груба, неотесана и плюёт на устои. Зачем тебе такое недоразумение?

— Разве я просил помощи? — прищурился Джанибек. — Или разрешил тебе забыть своё место? Ты — лишь инструмент для моего удовольствия, один из многих. Купленная вещь, у которой нет права влиять на мою жизнь. Раз ты не поняла этого, Нигяр, то и наличие у тебя ума я признать не могу. Где служанка, что дала зелье?

— Как где? Конечно, я убила её. Перед смертью она оставила записку, что украла у меня “Голодный огонь” и подсыпала его чужестранке из ненависти. А потом её замучила совесть. Так что зря ты сомневаешься в моём уме, милый! Мне просто чуточку не повезло, — мелодично рассмеялась Нигяр.

Каганчи рывком открыл дверь, из коридора внутрь шагнула Рамиля. Как всегда царственная, спокойная, но он-то видел страх глубоко в её глазах. Джанибек застал врасплох, вторгся в её вотчину, но упрекать наследника не позволено никому. Особенно — сейчас. Чуть далее, в нескольких шагах от двери волновалось любопытное женское море. Они жадно вытягивали шеи, дальние толкались и пытались пробраться поближе, чутко улавливая каждое слово.

— Что здесь происходит?

— Слушай и исполняй мою волю, халиде. Все мои постоянные наложницы высылаются в Старый дворец, где будут жить, как полагается их статусу. Все, кроме одной. Вот эта… — Джанибек на мгновение замолчал, смерил глазами великолепную Нигяр. Ни крупицы не нашёл жалости в душе, потому как вспомнил беспомощные голубые глаза. За подобный проступок её должны были в зашитом мешке бросить в море, но смерть — слишком легко и быстро, не заслужила такой милости, — едет во дворец рабыней, будет растапливать хаммам и выполнять самую чёрную работу. Остальные наложницы высылаются по её вине и им не возбраняется наказывать рабыню любым способом, кроме смерти. Ты мечтала о роскоши Нигяр, я дарую тебе это. Будешь жить и работать в золотых кандалах.

— В чем её вина, дорогой? — удивилась жестокости халиде.

— Тебе не нужно этого знать, дорогая тётушка. И да — за любой проступок против жительниц Дворца пусть ей отрубят руку. А если повторит — то и вторую, — знал мстительный характер бывшей наложницы и решил заранее вырвать гадюке зубы.

Ахнула Рамиля, ахнул за спиной халиде гарем. По скуластому лицу Нигяр начала растекаться мертвенная бледность. Она готовилась к быстрой смерти, в душе радуясь, что умрет красивой — с украшениями и в шелках.

— Что-то ещё, глубокоуважаемый каганчи? — вежливо поинтересовалась халиде, осторожно отшагивая от племянника. Сейчас здесь был правитель, пугающий властной аурой до дрожи.

— Ещё… да. Перед отъездом она получит “Поцелуй огня”. Ты ведь любишь играть с огнём, Нигяр?

— Пощади! — бывшая наложница, позабыв высокомерие, упала на колени и поползла к нему, умоляюще протягивая руки. Слёзы — настоящие, не картинно-красивые, брызнули потоком, размывая краску на лице. Чёрные потоки сурьмы смешивались с пудрой в грязную кашицу, превращая лицо в страшную маску.

Рамиля смотрела на племянника с ужасом. По пальцам можно было пересчитать, когда к наложницам применялось подобное. Ибо после “Поцелуя огня” разве что портовой шлюхой работать в захудалом притоне. Знак, который не замажешь и не спрячешь — оскалившаяся голова тигра клеймом ставилась на лоб и щёки. Чтобы каждый знал, откуда эта уродина с обезображенным лицом.

— Умоляю! — Нигяр обняла его ноги и попыталась целовать сапоги.

— Ты не просто посмела тронуть МОЁ. Ты тронула то, что мне дорого. Какие после этого мольбы? — Джанибек брезгливо отшагнул от распластанной на полу женщины. — Стража! Выполнять.

Каганчи повернулся и вышел в коридор. Женское море мгновенно отхлынуло, прижалось к стенам. Все до единой головы склонились в поклоне. Тишину разрывал только вой наказанной наложницы, которую выволокли из комнаты и несмотря на все брыкания, уводили в сторону подвала для наказаний.

— Подожди, Джанибек! Может выпьем чаю и ты расскажешь… — Рамиля попыталась заговорить с племянником, мягко и деликатно вызнать что же произошло.

— Ты должна сделать ровно то, что я велел, — мужчина повернулся и окатил её вымораживающим взглядом, — сейчас я слишком недоволен, чтобы вести разговоры. Займись делом, Рамиля! Много зла последнее время исходит из гарема, подумай об этом.

— Я всё исправлю, дорогой.

— Ещё как исправишь. А я помогу, — недобро оскалился Джанибек, — вся прислуга гарема с этой минуты уволена. Запуганы или подкуплены — мне некогда разбираться. Всем без исключения, включая евнухов и тебя, тетушка, запрещается покидать гарем. Стража более не выпустит никого. Любая переписка запрещена. До тех пор, пока я не решу, что здесь наведен порядок, никто не зайдет и не выйдет.

— Но мой муж…

— У него есть другие жены, они утешат его тоску. И кстати о жёнах… Позже, когда всё закончится, выдашь моих наложниц замуж. Из-за одной твари они не заслужили одинокой старости. Перечень женихов передашь мне, я лично выберу.

— Разумеется, дорогой. Я всё сделаю, — скрывая дрожащие губы, халиде низко поклонилась.

— Рамиля, — каганчи прищурился и заговорил — медленно, чеканя каждое слово, — если ещё хоть что-то произойдёт с участием гарема — будут казни. Как думаешь, с кого я начну?

В собственную спальню Джанибек входил на цыпочках. Хоть и знал, что девушка крепко спит, а все одно — нельзя её сон тревожить. По пути скинул рубаху да сполоснул лицо и руки, негоже касаться своего сокровища грязными пальцами. Единственная уступка её целомудрию — не снял штанов. Хотя это скорее для себя, чтоб был лишний повод сдержаться. Совсем не уверен в своей выдержке, ибо память услужливо напомнила, что было в опочивальне совсем недавно. Пальцы заныли, требуя прикосновений к атласной коже.

Мужчина посмотрел на собственную постель. Тусклые лампы давали мало света, но огнём сияли золотые волосы. Полураспустившаяся светлая коса раскинула пряди на его подушке. Золото на тёмно-синем — его любимое сочетание. Джанибек, не раздумывая, нырнул под одеяло. Может и следовало благородно уйти в другую комнату или вовсе уйти — но не смог. Оказалось это выше его сил, всем нутром сейчас хотелось только одного — быть рядом со Смиреной. Мечта его, его наваждение сейчас тут, в его постели. Пусть недолго, но может он почувствовать её в своих объятьях, без ссор и ругани. Никуда он не уйдёт, ни сейчас, ни потом.

Осторожно сдвинул в сторону мягкие локоны, чтобы не причинить боли. Хотелось распустить косу и зарыться лицом в пшеничную роскошь, но сдержался. Знал, что у миргородцев это часть свадебного обряда и только муж имеет право на такое. Значит, он сделает это позже.

Придвинулся к девушке плотнее, обнял, прижимаясь грудью к ладной спинке. Хотелось ощущать её кожа к коже, согревать своим теплом.

Мечтал о том, что прижмёт к себе золотоволосую, всю обратную дорогу. Оттого торопливо, едва не бегом, возвращался в свои покои. Тёплая, манящая, так тиха сейчас его непокорная львица.

Уткнулся девушке в шею, блаженно вдыхая аромат кожи. Как же правильно Смирена ощущается в его руках! Для него создало её Небо, каждым изгибом, каждой пядью великолепного тела ему предназначена. Мужская рука бережно легла на мягкий живот, оберегая и присваивая. Кончики пальцев сами собой огладили атлас её кожи. Пробормотав что-то неразборчивое, девушка теснее прижалась, словно хотела впечататься в твёрдое мужское тело.

— Спи, львица моя. Я с тобой, — прошептал он, целуя молочно-белое плечико.

Девушка пошевелилась и одеяло предательски сползло с её плеча, обнажив белый лучик шрама. Резануло, словно клинком.

— Прости меня. Прости дурака, — губы коснулись шрама в извиняющемся поцелуе, — лучше бы у меня тогда рука отсохла…

Вспомнил всё, вспышкой в голове мелькнули собственные злые слова: “Если любишь — повернись”. Как он мог быть таким жестоким? Поднялась же рука на беззащитную… Даже если с детства тебе внушали, что женщина — это вещь, говорящее животное с зачатками разума, но она не валорка! Юная восторженная девочка, которая так беззаветно влюбилась. Тогда. А сейчас? Осталось ли что-то в её душе или безвозвратно потеряно? И как вернуть девушку, если ей от тебя ничего нужно? А тебе она нужна до одури, до волчьей тоски и мучительной жажды!

— Прости, моя маленькая. Наверное, я — редкостный урод, но тебя я не отдам никому, — поцеловал ещё раз плечико и подтянул одеяло повыше, чтоб не замерзла.

Вместо ответа Смирена во сне мягко толкнулась попкой в его бёдра. На что весьма недвусмысленно шевельнулось у каганчи в штанах.

— Тихо, малышка, надо спать, — он попытался отстраниться, но девушка, не просыпаясь, промурлыкала что-то и начала извиваться, пытаясь прижаться к мужскому телу.

— Хочу… пожалуйста…

О, Небо! Его сейчас удар хватит. У него на глазах княжну накрывало второй волной возбуждения. Сколько дряни тебе подсыпала эта сука?

Джанибек отстранился, надеясь, что девушка успокоится, но она и не думала. Легла на спину и скинула с себя одеяло. Заёрзала попкой по простыням, слепо шарила по кровати руками.

— Пожалуйста… Джан… — нахмурилась и тихо застонала.

И он сдался. Потому что своей женщине не отказывают. Никогда.

Осторожно провёл пальцами по плотно сжатым складочкам промежности. Она была мокрая, горячая, изнывающая от жажды. Гортанно застонала и беспомощно развела бёдра, молчаливо умоляя не останавливаться. Раздвинул складочки, и их хозяйка мягко подалась вперёд, потираясь о пальцы.

Будь он проклят, но сейчас сделает то, что хочет. Иначе тронется умом! Джанибек раздвинул её бедра шире, склонился и медленно провёл по промежности языком. В голове будто вспышка — сладкая! Его девочка действительно сладкая, словно карамельная конфета. Влага удовольствия немедленно заполняет его рот и бьёт прицельно в голову, зарождая полную зависимость от вкуса своей женщины. Смирена издает лёгкое “Ах!” и вскидывает бёдра, так что приходится придержать её за широко разведённые ножки.

Он не любил дарить ласки ртом, но сейчас ему хочется это делать. Хочется танцевать кончиком языка по её влажным припухшим складочкам, чуть сжимать губами и посасывать жемчужинку удовольствия. Она увеличилась, требует больше внимания и ласки. И прикосновения к ней высекают из девушки самые громкие стоны. Он поглощает эти стоны, впитывает их кожей.

Веки несколько раз пытаются подняться, но зелье сильнее, и её утягивает в полузабытье. Где нет ничего, кроме горячего мужского рта, который вытворяет немыслимые вещи. Смирена мечется, вскрикивает. Пальцы запутываются в его волосах, лихорадочно сжимают в кулаки. Раз за разом он целует, то широко проводит языком, то выводит восьмерки кончиком, посасывает и вбирает. Осторожно проникает в неё языком, отчего бедра раскрываются ещё шире, девушка вскрикивает, пытается насадить себя на него, заполучить ещё глубже. Джанибек мучительно стонет. В голове глухо стучит пульс, перед глазами красная пелена неутолённого желания, кажется ещё немного и он сдохнет от жажды по ней! Смирена стонет чаще и громче, с трудом переводя тяжелое дыхание. Мечется, подается бёдрами навстречу его ласкам. Чувствуя, что малышка начала подрагивать, прижимается губами к её половым губкам максимально плотно, сжимает маленький комочек плоти и ударяет по нему языком в той ритмичности, что сейчас совпадает с его собственным пульсом. Столько раз, чтобы девушку затрясло.

— Да-а-а! — вскрикивает Смирена, сотрясаясь в сладких судорогах.

Мужчина легко оглаживает языком влажно блестящую промежность. Она сейчас невероятно чувствительна, и потому он лишь чуть-чуть касается плоти. После чего медленно отстраняется, любуясь тем, как красива его женщина после полученного наслаждения.

Что ж, теперь у Смирены сложностей со сном точно не будет. В отличие от него. Значит — снова купальня и ушат ледяной воды. Не один. Хотя в общем-то не сильно и помогает. Слишком велик голод по девушке, чьи щёчки сейчас украшает румянец удовольствия.

Ему мало её вкуса, аромата кожи и криков. Он хочет её всю целиком.