Глава 18

Смирена никогда не испытывала похмелья. Даже более одного глотка вина пить не доводилось. Вот только открыв утром глаза, поняла, что чувствовал Добрыня, когда она его в Миргороде из ледового хранилища вытаскивала. В голове мешанина и гулкая, странная муть. Хочется зарыться в одеяло и поспать ещё много-много, но что-то упорно толкает изнутри, мешает закрыть глаза.

Девушка поворачивает голову и хмурится от вида незнакомой обстановки. Это ещё сон? Оттого она не узнает ни единого предмета в комнате? Странно. Отворачивается и нос утыкается в подушку. Запах — пряный и одновременно холодный, ударяет в голову словно богатырская булава. Мурашки бегут по рукам и мигом распахиваются глаза.

Смирена резко садится на постели, не обращая внимания на гул и тяжесть в голове. Переводит взгляд на себя — Боги, она обнажена! Пока руки подтягивают одеяло до груди, глаза лихорадочно осматривают комнату. Роскошь обстановки не трогает, но становится страшно — нет сомнений, что это мужские покои. И судя по аромату подушки и обилию золота на каждую пядь, это комнаты Джанибека. В голове безумным дятлом стучит мысль: “Что она тут делает?” Последнее, что помнила, это как вышла посидеть в беседке гаремного сада.

Пока одна часть разума бьётся в панике, вторая лихорадочно решает, что делать дальше. Как что? Бежать! До её слуха доносится отдалённый шум воды. Здесь кто-то есть! Мамочки!

Заприметив свою одежду на ближайшем кресле, Смирена кубарем слетает с постели. Глаз замечает на придвинутом к кровати столике кувшин с водой и кубок. Будто специально для неё приготовлен.

Судорожно сглатывает, потому как пить хочется нестерпимо. В горле засуха жестокая. Одновременно вспоминает служанку на ристалище и… Нет, уж, довольно с неё водицы! Хотя здесь последнее место, где её травить будут. Эх-х, была не была! Торопливо плеснув воды, Смирена, понюхала, даже вылила чутка на ладонь — с виду обычная, колодезная. Залпом осушив кубок, подскочила к креслу и начала лихорадочно одеваться — бельё, брюки, рубашка. А где камзол? Ах да, она оставила его в беседке.

Трясущимися руками надевала сапог и вдруг резко замерла на одной ноге.

В голове вспышкой, словно рассыпанные по полу бусины, замелькали картинки — слова Джанибека про зелье, поцелуй, его пальцы в сокровенном месте. Головокружительное удовольствие и стон, в котором не узнать собственный голос.

Смирена едва не рухнула на пол — это она вчера, как последняя продажная девка… Закрыла рот руками, сдерживая крик. Она разделила постель с Джанибеком! Какой позор! Впору удавиться. Кто поверит в действие зелья, ежели рука об руку с ним пришла и опрокинулась на спину, раздвигая ноги. Никогда бы она сама такого не сделала, никогда не… Слёзы — жгучие, злые подступили к глазам. Но затолкала их обратно усилием воли. Не время о девичьей чести печалиться. Поздно.

Сделала шаг, а глаза, скользнув по комнате, наткнулись на стол у окна, а там… книжица её! В знакомом кожаном переплете. Ах ты, ворюга валорская! Украл, значит на потеху! Чтобы все её сокровенные мысли вызнать и посмеяться?

Подскочила и рванула из неё листы, яростно разрывая на кусочки. Нет её более! Той девочки, что душу на страницы выворачивала. Там она осталась, в придорожной корчме, дурочка наивная. И книжицу следовало оставить там, вместо надгробия. Бросила Смирена клочки бумаги на пол, будто жгли они ей пальцы.

Ноги сами понесли её вон. Возможно потому, что услыхала, как в купальне перестала шуметь вода. Вон! Бегом отсюда! Ей нужно забиться в самый дальний угол и хорошенько всё обдумать. Она выкрутится, обязательно что-то придумает, она… Не отвлекаясь на то, как лихорадочно сжимаются бедра при воспоминаниях о… нет, ей точно приснилось! Не мог он целовать ее “там”, а его язык вытворять те сладкие порочные вещи… Бегом!

У самых дверей из покоев, Смирена остановилась. Кое-как пригладив волосы у лба, она перекинула косу на грудь и невозмутимо начала её заплетать. Так и вышла из покоев наследника Валористана, с самым невозмутимым лицом. Гуляет она тут! Зыркнула на стражников так, что вмиг глаза опустили. Не вашего ума дело!

С непроницаемым видом княжна прошла через дворец до своих покоев. Благо дело недалеко оказалось. Служанку, что бросилась к ней с расспросами, отстранила мановением руки.

— Не сейчас, Надин. Лучше принеси в купальню чистую одежду.

Холодным и невозмутимым было лицо, пока служанка с поклоном не удалилась. Только после этого Смирена, размазывая слёзы, села в просторную чашу бассейна с горячей водой. Раз за разом умывала лицо, а капли из глаз и не думали останавливаться. Как же теперь жить после такого? Как людям в глаза смотреть? Наверняка, уже весь дворец знает о её позоре. Горда была миргородская княжна и… и… простите меня — матушка, Яра и братец Велеслав. Не справилась я, ни с чем не справилась! Кругом подвела и опозорилась.

Одна мысль терзала — осталась ли девицей? Невинной после такой ночи сама себя не могла назвать. Стыдно и сладко вспоминать, но было ли главное? В голове всплыли подслушанные разговоры дворовых девок — мужчина куда-то проникать должен. Не говорили чем, только хихикали да краснели. И навроде слыхала, что первый раз всегда болезненный, да так, что ажно кровь остаётся на простынях. А она, глупая, и не догадалась глянуть, когда из покоев убегала. Но на бедрах крови не заметила, и не болит нигде так, будто рана имеется. Значит — не случилось главного? “А то тебе его рук и губ мало”, - буркнул внутренний голос, заставив удушливо покраснеть.

Лучше б Джанибек дал ей помереть, чем сейчас так терзаться.

Да только реви не реви — слезами горю не поможешь. Вставать надобно и идти дальше. Ибо от жалости к себе обессилеть можно настолько, что и на дыхание сил не останется. Нет уж, не той она породы. Может замужество достойное ей после такого позора и не светит, да только пользу она пока ещё может принести. Долг надобно выполнить по обучению бейлюков. И… записка! Прищучить этих отступников обязательно. Чем не дело достойное? А опосля такого можно с чистой совестью уезжать из Алтын-дагаша. Бежать от позора куда подальше.

В дверь купальни осторожно поскреблась Надин. В тёмных глазах беспокойство за хозяйку и страх.

— Ты уж прости, госпожа. Но пришёл слуга, тебя вызывает каган.

Словно на бой собиралась княжна миргородская. Сковала себя изнутри льдами январскими, чтобы слабину не дать. Ибо самоё себя нынче отстоять придётся.

Надела бордово-алый камзол наглухо застегнутый. Длиной по колено, приталенный да с узкими рукавами. Коса туго и затейливо заплетена, из украшений лишь тамга золотая зубы скалит. Ей и самой сейчас рычать хочется, ибо понимает — мало хорошего ждать от беседы.

К её удивлению, слуга приводит не в приёмную залу, а далее, через анфиладу комнат — в сад. Там, под раскидистым деревом на скамье сидит каган. Суров, но расслаблен. Хотя глаза глядят ой, как остро и внимательно. Перед ним небольшой круглый столик, на котором неизменные пиалы и чайник с чаем.

— Доброе утро, каган.

— Здравствуй, девочка, — правитель кивает ей на скамейку. Их теперь разделяет чайный стол и напряжение, с которым собеседники смотрят друг на друга, — а вот доброе утро или нет — ты мне скажи.

— Утро как утро, — Смирена пожимает плечами и отпивает глоток из пиалы. Поснедать не успела, а потому даже чай её желудок принимается с радостью.

— Когда замуж?

Едва не поперхнувшись, девушка переводит взгляд на кагана.

— Вроде не собиралась с утра.

— А с вечера? — прищуривается правитель.

— И с вечера тоже, — Смирена радуется, что голос не дрожит, хотя глаза стыдливо опускаются.

— Знаешь, это дерево было любимым у матери Тамирис. Часто любила тут сидеть, особенно весной, когда оно покрывалось цветами. Тебе тоже следует выбрать в этом саду любимое дерево.

— Я не…

— Ты провела ночь в его покоях, Гюнеш. Джанибек вчера провёл тебя Золотым коридором. Через него в Четвёртый Двор вводят только жён, — взгляд кагана мгновенно стал жёстким.

— Я была не в себе! Меня опоили, — взгляд голубых глаз колко-ледяной.

— Поверь, твой будущий муж наказал виновных так, что гарем до сих пор трясёт от страха. И он выслал из дворца своих постоянных наложниц. Я сделал подобное только для матери Тамирис.

— Думаю, она выходила замуж потому, что любила. И знала, что любят её, — подбородок всё же предательски дрогнул. Пришлось сцепить зубы, чтобы не поддаться подкатившей к горлу обиде. Многое он сделал с её телом, а о чувствах — ни слова не было сказано.

— Ты дала ему шанс?

— И не один.

— Хм… знаешь, мы, мужчины, бываем удивительно слепы, когда дело касается наших чувств. Особенно с годами, когда начинаем думать, что поумнели. Если даже смиряемся, что чувства есть — мы выражаем их так нелепо, что тяжело догадаться. Но это первый признак того, что мы не лжём, вранье обычно изящно и правдоподобно. Давай так, девочка, — улыбка тронула сухие губы, — я дам тебе ещё немного времени. Чтобы ты убедилась в том, что очевидно для меня.

— А если нет? — гордо задрался подбородок.

— Я буду сильно удивлен и разочарован, если окажусь не прав. Кстати, ты должна знать, что Джан с утра отправил почтового сокола твоему брату. Настаивает на скорейшей свадьбе.

— Значит, он погорячился. Я отправлю Велеславу своё письмо.

Смирена и не помнила, как вернулась обратно. Заперлась в комнате, и страже велела никого не пускать, пусть хоть штурмом двери берут. Никого видеть не хотелось и говорить ни с кем тоже. А вот подумать надобно было. Словно загнанное животное, она вышагивала из угла в угол, заложив руки за спину. Толстый ковёр заглушал звуки шагов, в другое время она с удовольствием растопырила в него пальцы ног. Но сейчас ей было не до этого, она даже не сняла сапог.

Значит, каган считает свадьбу делом решённым, оттого и дал ей великодушно отсрочку. Думает, что никуда она теперь не денется. Получается пути всего два.

Либо она покоряется и, как овца, плетется под венец, встаёт во главе стада-гарема “солнцеликого Джанибека” и радуется, ежели будут допускать до священного мужниного тела раз в седмицу. Не пойдет! Не надобно ей такой жизни. Ни любви, ни уважения.

Второй путь — сделать что-то такое, чтоб Валористан замер от изумления. Чтоб не для одного человека подвиг совершить, а для всех жителей. Тогда можно будет стребовать свободы и не посмеют отказать — ни каган, ни его несносный сын. Вот сюда поимка отступников ложилась идеально. Значит, сегодня она любым способом выбирается из дворца и бежит на встречу.

Надобно ещё переговорить с Джанибеком. Ишь, вбил себе в голову — жениться. И опять на спросясь, мол женщина не может быть не согласна! У-у-у, как надоели эти байские замашки, хоть в лоб ему, хоть по лбу! Все силы надо приложить, чтоб убедить каганчи — не стоит им жениться. Не построить счастье на том, что из нужды делается.

Сердце вмиг сжалось в глухой тоске — ведь вот он, мужчина о котором грезишь, сам руку протягивает. Иди в его объятия, иди к счастью! Да какое ж это счастье, ежели за её спиной всегда будет толпа других женщин. Одних выслал — так других наберёт, свежих. И всем им муж будет руку протягивать, вызывать в свои покои для утех. С каждым годом их будет всё больше и больше. “Одна женщина — это скучно”, - сказал Джанибек как-то. Для него — привычка, а ей — боль непроходящая, которую не стерпит. Ни сейчас, ни потом.

Размышления прервал детский плач за окном. Не собиралась никуда выходить, но как усидеть, когда рыдают так горько? Вышла Смирена в сад, махнув рукой Надин, мол тут я. Та не сводила с хозяйки обеспокоенных глаз. Расспрашивать не решалась, но помочь хотелось нестерпимо. Заметила уже грусть в голубых глазах, да и Аиша с утра принесла ворох сплетен, одна другой чуднее. Вот только миргородка молчит, всё в себе носит. Не поделится бедой, совета не спросит. Хотя ежели беду на двоих разделить — ноша вчетырежды легче станет.

Смирена вышла наружу, в сад, и пошла на звук. Совсем неподалеку заметила мальчишку лет пяти. Темноволосый, взъерошенный. Он сидел на земле и горько рыдал, глядя на разорванную штанину. Сквозь прореху виднелась солидная свежая ссадина.

— Ты чего тут? — она подошла ближе и склонилась над ребёнком.

— Болит, — нехотя буркнул он и обиженно засопел, исподлобья рассматривая девушку.

— Хм… а хочешь мы приложим листок с волшебными словами и всё пройдет?

— Что за слова? — недоверчиво шмыгнул носом.

— Они секретные. Ты умеешь хранить секреты? — Смирена сделала большие глаза, изо всех сил сдерживая улыбку. В Миргороде каких только “волшебных” слов по детству не придумывала для подружаек. И верили безоговорочно!

— Да! — тёмные глаза загорелись предвкушением страшной тайны.

— А как звать?

— Фарид.

— Я — Смирена. Но можешь звать меня Гюнеш.

— Ладно. Так что за слова?

— Экий нетерпеливый, ладно, я скажу, но только тс-с. Это — волшебный шепоток и ты можешь говорить его всякий раз, как ушибешься. Вот смотри, — Смирена сорвала лист с ближайшего дерева и приложила к ранке. Зашептала медленно, самым заговорщицким образом, — “котик ушком поведёт и болячку заберёт. Раз-два-три”.

— А где котик? — вытаращил ребёнок глаза.

— Я же говорю — волшебные слова. И котик тоже волшебный, он невидимый. Но ранки заживают очень быстро. Чувствуешь, как боль утихает?

— Да, — удивленно улыбнулся мальчик.

— А то! Ты, кстати, чей? Откуда?

— Он — сын племянницы халиде, госпожа, — Надин тихонько подошла к ним, — гостит здесь, с матерью.

Служанке неловко было за то, что следила за хозяйкой. Так видать же, что не в себе она сейчас. Как одну оставить?

— Я от нянек убежал, — набычился Фарид, — они противные. Сюсюкают со мной, будто я маленький!

— Они будут волноваться, как и твоя мама. Но раз ты уже взрослый, давай я расскажу тебе сказку, и мы вместе найдем нянек.

— Про котика? — загорелись радостью глазёнки.

— Ну… давай про котика, который дружит с птичкой.

— Так не бывает! Никогда котики не дружат с птичками!

— Я же говорила, наш — волшебный. И он дружит. Давай руку. Надин, в какую сторону нам идти?

— По этой аллее и направо, хани. Так гостевой дом.

— Понятно. Как, говоришь, зовут твою матушку…?

Маленький провожатый не только не отпустил новую подругу. Когда сумел вырваться из объятий взволнованной матери, догнал Смирену и повёл обратно. Его мать — совсем юная, тонкая, как тростинка, с такими же тёмными как у сына глазами, была страшно смущена визитом высокой гостьи. Она благодарила, извинялась и пыталась приструнить сына не быть таким надоедливым, но Фарид и не думал слушаться. Мгновенно собрал ватагу ровесников с горящими любопытством глазами.

— Мои друзья не слышали твою сказку!

Пришлось согласиться на вежливо предложенную пиалу чая со сладостями. Вокруг было столько благодарных слушателей, что Смирена вскорости позабыла обо всем на свете. О тоске, о боли, и той ловушке, куда её загоняли обстоятельства. В окружении детей всё плохое отступало, словно тень, что исчезает от яркого солнца. Она рассказывала одну сказку за другой, выдумывая или вспоминая те, что рассказывали ей в детстве.

Приходилось, правда, на ходу подбирать привычные слушателям названия, например вместо волшебного меча появлялась сабля, а ездовая печь превращалась в ездовой тамдыр. Дети слушали, раскрыв рты, их матери расселись на подушках подальше и были увлечены не меньше. Поначалу с опаской косились на чужестранку, но вскоре заслушались сами. Учитывая, что большинство из них были юными, чуть старше Смирены — оно и не удивительно. Рано созревают девушки на Востоке, и рано становятся матерями.

Одной рукой обнимая прижавшуюся к ней девочку с тонкими косичками, другой Смирена отчаянно жестикулировала, повествуя, как могучий “джигит Микула” побеждал злобного трехголового Аждархара на Калиновом мосту. Голос то понижался до пугающего шёпота, то звенел громким колокольчиком, заставляя маленьких слушателей радостно смеяться и хлопать в ладоши. Они изо всех сил подбадривали героя, чтобы он быстрее бежал за клубочком с “ковровой” шерстью.

Едва-едва удалось вырваться из жадных до сказок ручек. Когда совсем охрип голос и чаю было выпито целое озеро. Но с княжны стребовали страшную нерушимую клятву, что она обязательно придет завтра и расскажет всё, что не успела сегодня.

Надин поджидала её здесь же, в уголочке комнаты. Пришла, когда темнеть начало. Поздняя осень — сумерки наступают рано. Едва вышли из гостеприимного гостевого строения и отошли подальше, служанка торопливо зашептала:

— Три раза приходил каганчи. Спрашивал тебя.

— В моих покоях не остался? — этот может. Развалится по-хозяйски на диване, поганой метлой не выметешь.

— Нет, госпожа, он лишь спрашивал, хмурился и уходил. В последний раз сказал, что отдаст приказ страже не выпускать тебя из дворца.

— Подумаешь, нашел чем пугать, — сморщила нос Смирена.

— Маликсар-бей тоже заходил, раз пять, наверное.

— Ему-то что от меня надо… Надин, мне сейчас надо уйти.

— Но… но каганчи Джанибек велел сообщить ему, когда ты вернёшься!

— Значит, ты меня не видела! Мне очень нужно, Надин, — девушка остановилась и с отчаянием взяла служанку за руки.

— Я боюсь за тебя, госпожа! Ты бесстрашная, но так рискуешь.

— Сейчас это нужно не для меня! А для всех нас.

— Не понимаю…

— Я потом всё объясню. Но сейчас мне действительно нужно уйти. Не выдашь?

— Нет, — со вздохом кивнула Надин, — но если я что-то могу для тебя сделать, хани. Даже просто поговорить, не побрезгуй. Когда кто-то выслушает — всегда легче становится.

— Я подумаю. Спасибо, Надин!

Смирена юркнула к себе в покои, вышла через двери в дворцовую часть. Сурово буркнула стражникам: “Вы меня не видели!”. И была такова.

В комнатушке, той, где оставались мужские вещи, запалила лампу и начала торопливо одеваться. Больше всего провозилась с лицом. Так ловко, как у Малика, у неё не получилось, но была надежда, что никто в потёмках присматриваться не будет, пошто у “Самира” кривовато растёт борода.

Затянув пояс и поправив кинжал, открыла дверь и шагнула вперед. Обратной дороги нет.

Молясь всем богам, с заполошно бьющимся сердцем, вышла княжна сначала из дворца, а затем миновала ворота Первого двора. Казалось, вот-вот услышит за спиной знакомый тягучий, как патока, голос:

— И куда же ты собралась в таком наряде, Крошечка?

Ох, ежели бы прознал Джанибек! Но обошлось, хотя волнительно было, до жути.

В сумерках заплутала маленько перед базаром, всё же город незнакомый, запутанный. Узкие улочки изгибаются, неожиданно сворачивают в стороны, могут и вовсе тупиком закончиться. Света в ночном городе маловато, приходится вглядываться изо всех сил, напрягая глаза. Не сразу, но всё же вышла к знакомой чайхане с глинобитным забором.

Вошла внутрь, поглядывая по сторонам, куда теперь? Где тот, кто её сюда вызвал? Всматривалась в лица, гадая — который из них её собеседником будет, сколько их? К ней подскочил слуга, тот самый, что подсунул записку. Ещё бы она его хитрые глазки не запомнила. Заговорил скороговоркой, кланяясь и пряча ухмылку.

— Прошу за мной, юный господин. Тебя уже ждут в отдельной комнате.

Стиснув рукоять кинжала, Смирена шла меж топчанов с отдыхающими мужчинами, внимательно поглядывая по сторонам. Ни в глазах, ни в их жестах угрозы не было — обычные горожане. Музыканты тренькали что-то на пузатых инструментах, птицы весело чирикали. Кругом приглушенный гомон, обрывки разговоров, смех. Аппетитные запахи тушёного мяса щекотали ноздри, словно приглашая — оставь печали! Сядь за ближайший дастархан, положи под бок пузатую длинную подушку и оставь все беды за порогом. Насладись едой и беседой, слушая загорелого странника или местного болтуна, что ловко собирает свежие сплетни. Не сейчас, уважаемые, перво-наперво дело.

Слуга вежливо отворил малозаметную дверь и с поклоном отошёл в сторону. Зыркнув на него недобро, Смирена сделала шаг в полумрак комнаты. Большую часть здесь занимал топчан, но он сейчас пустовал. Лишь одинокая масляная лампа подле дастархана стыдливо пыталась разогнать темноту. В окно с любопытством заглядывал острозубый молодой месяц, увы, не давая особого света. У противоположных стен, друг напротив друга, стояло по одному стулу. С одного из них поднялся мужчина и сделал несколько шагов вперед. Смирена инстинктивно напряглась, но не отступила, лишь слегка сдвинула корпус, чтобы молниеносно вытащить кинжал из ножен. Попав в жёлтый, чуть дрожащий круг света, он с ухмылкой остановился, ожидая её реакции:

— Хадир?!

— Здравствуй прекраснейшая! Ты как всегда ослепительна, хотя тебя трудно узнать в таком наряде.

— И как же узнал? — хмыкнула девушка, вглядываясь в тьму за его спиной.

— Кинжал у тебя приметный. Навершие из лазурита у нас не делают, слишком дорого, редкий и ценный. Камень с берегов Неба.

Смирена перевела взгляд и тихо выругалась. Действительно, навершие было украшено густо-синим непрозрачным камнем с белыми и золотыми, как звёздное небо, прожилками. Камень был подарком Джанибека к помолвке, и она, в своё время, приказала добавить его на любимое оружие. Чтоб всегда был под рукой и перед глазами. За столько лет привыкла и, увы, забыла, что он может притягивать взгляды.

— Допустим, что ты хотел?

— Присядь, в ногах правды нет.

Хмыкнув, Смирена взяла стул и, передвинув его в сторону, села. Нет, явно в комнате был кто-то ещё, прятался в тёмном углу. Она практически кожей ощущала постороннее присутствие. К тому же вальяжный Хадир явно нервничал, и незаметно косился именно в тот угол.

— Я слушаю.

— Мы хотим предложить тебе свободу. От каганчи и Валористана в целом.

— Вот как? — Смирена прищурилась. Значит вот такой ты друг, сын визиря?

— Мы знаем, что тебя тяготит здешняя жизнь и нравы. Окажешь нам небольшую услугу и будешь свободна. Сможешь вернуться домой с богатыми дарами.

— Весьма щедро. А кто эти “мы”? — Смирена заговорила медленно, прокручивая в голове варианты.

Сейчас напасть и скрутить того же Хадира — пара пустяков. Но кто прячется в густой темноте? И не окажутся ли оба простыми исполнителями? Могут не знать всей правды, а крупная рыба заляжет на дно и продолжит пакостить из темноты. Нет, надобно вызнать всю правду.

— Мы — просто люди, чьи интересы совпали.

— Судя по знаку на записке — это отступники?

— Мы зовём себя “Свободными”. От требований поклоняться чему бы то ни было, кроме самого себя. Только наша воля и разум важны в этом мире. Но не буду тебя утомлять долгими рассуждениями. Ты должна знать — мы умеем ценить нужных людей. Особенно, если они при этом так ослепительно-красивы, — сверкнул в полумраке белозубой улыбкой Хадир.

— И что я должна буду сделать за свою свободу? — Смирена пропустила мимо ушей его похвалу. Неужели и правда думает задурить ей голову похвальбой?

— О, сущий пустяк, ничего сложного.

— Если пустяк, почему решили поручить это мне, а не сделать самостоятельно?

Мужчина досадливо поморщился.

— Есть маленькая закавыка — это нужно сделать в Четвёртом дворе. А туда доступ сможешь получить только ты.

Девушка вздрогнула. Знает? Он знает, что вчера ночью произошло? Хотя — нет, он сказал “можешь получить”, а не “получила”. Можно чутка выдохнуть сквозь стиснутые зубы

— Что именно нужно сделать?

— Пока я не могу тебе сказать, хани. Скажу при следующей встрече, — торопливо добавил мужчина. Ещё раз убедив девушку в том, что он лишь “говорящая голова”.

— Отчего ты так уверен, что я не предам? Не расскажу о нашем разговоре Джанибеку?

— Ты — вольная птица, Гюнеш. А он хочет запереть в клетку и набрасывать одеяло, если ты начнешь громко чирикать. Знаешь, — мужчина сел поудобнее и закинул ногу на ногу, — я думал поначалу забрать тебя себе. Люблю, знаешь ли, всё редкое и красивое, но… Но понял, что не удержу — ты слишком сильная. Тебя нельзя заставить, ты будешь с мужчиной добровольно и только на своих условиях. Увы, в Валористане нет мужчины, который согласится на твои требования. Для нас будет лучше, если ты уедешь и перестанешь будоражить город. Наши традиции крепки, но ты их расшатываешь. Женщины уже бунтуют и не хотят закрывать лица. А некоторые слабые мужья разрешают им это.

— Ты сказал много, но не сказал главного: почему ты уверен, что я не предам?

— Во-первых, ты хочешь отсюда вырваться, другого способа у тебя не будет. Во-вторых… Ты должна знать: у нас есть свои люди во дворце. Доберутся не только до тебя. Твои служанки или здоровяки-охранники — они всё пострадают, если ты решишь переметнуться. Их муки будут на твоей совести.

— Думаешь, сможешь справиться с моими людьми?

— А кто сказал, что мы будем действовать честно и в открытую? Нам нужен результат, а для этого все средства хороши.

О, Боги, это его она считала красивым? Сейчас нестерпимо хотелось уложить смазливым лицом в пол, чтобы верещал и просил пощады! Вот только на её лице не дрогнул ни один мускул. Сила часто заключена в терпении. Знала, что за ними наблюдают, и знала, что нужно докопаться до правды.

— Если это всё, то я пойду, — Смирена поднялась на ноги. Мужчина в ответ сделал тоже самое, вновь шагнул в полосу света. Огненный фитилёк задрожал, отчего на мужском лице заплясали уродливые угловатые тени.

— Разумеется, солнышко.

— Оставь ласковые слова для наложниц. Ответь мне только на один вопрос — зачем это нужно тебе, Хадир? Ты же не последний человек в Валористане. Чего тебе не хватает?

Мужчина ослепительно улыбнулся, словно она спросила несусветную глупость.

— Власть, драгоценнейшая. Это самое сладкое удовольствие, которым невозможно насытиться. С ним не сравнится ни изысканное кушанье, ни прелести тысячи красавиц.

— Когда будет следующая встреча? Где?

— Через неделю, нам нужно время, чтобы подготовиться. Тебе сообщат, где мы увидимся в следующий раз, — игриво передёрнул бровями. Шагнул ближе, сделав вид, что тянется к ней. Смирена раздраженно отшагнула.

— Я не одна из твоих кошечек, Хадир. Сломанными руками тяжело будет наслаждаться властью.

— Прости, прекраснейшая, не смог удержаться, — он отвесил ей дурашливый поклон и отступил.

Сцепив зубы, чтоб не сказать ещё какую колкость, княжна вышла вон. Всю дорогу до дворца Смирена прокручивала разговор в голове. И не могла понять, что скребло и царапалось. Какая-то мысль, которую она никак не могла ухватить. Раз за разом.

— Эй, малец, ты куда? — попыталась остановить её стража Второго двора.

— Моё имя должно быть в списках, — недовольно нахмурилась Смирена. Только этого не хватало — в скоморошьем наряде застрять на пороге врат.

— Кто таков? — стражник поднес факел поближе к её лицу, — странный ты какой-то.

— Не твоего ума дело, — она отшатнулась от света, — иди и посмотри в списках. Моё имя Самир.

Говорила, а у самой сердце замерло испуганным зайцем. А ну как Маликсар не внес её в списки посетителей дворца? Обещал, когда они в чайхану уходили, а вдруг запамятовал? Что тогда — идти сдаваться Ришаду? О её переодевании сразу станет известно Джанибеку и кагану. И ладно ей прилетит, но Малик… Он может пострадать, как главный зачинщик. От обоих достанется: и от отца, и от брата. А он уже украшен синяками, хоть смолчал — откуда. Кроме своих, кто на сына кагана руку подымет? Нет уж, жалостью в этой семье никто не страдает.

Стражник ворча, ушел в сторожку, копошился там мучительно долго. Пока Смирена изображала раздраженное равнодушие. Неимоверных усилий стоило не начать нервно ходить или дергаться. А ну как это насторожит охранников?

— Нашёл, — вернулся стражник, — приказ Маликсар-бея “пускать днём и ночью”. И зачем ты ему ночью понадобился? — похабно осклабился.

— А давай мы его сюда вызовем, он тебе и расскажет, а? — рявкнула девушка, сердито зыркая.

— А чего сразу рычишь? У меня работа такая… — стушевался стражник.

— Работа — хамить гостям дворца? Я передам Маликсару.

Не слушая испуганных извинений стражника, Смирена быстрым шагом прошла за ворота и далее — служебными коридорами до заветной комнаты. Там трясущимися руками скинула мужскую одежду, кое-как умылась остатками воды из кувшина.

“Неужели получилось?” — думала и когда дошла до своих покоев, и когда после купальни ворочалась в кровати. Сон не шёл, в голове кружилась кутерьма из обрывков разговоров, взглядов, тканей дорогих одежд.

И уже на самой границе сна Смирена поймала, наконец, изворотливую мысль, что мучила её остаток вечера. То, что показалось ей странным тогда, на встрече — от Хадира пахнуло цветочным ароматом женских духов. Очень знакомых.