Глава 19

Утром хочется тишины и умиротворения. Чтобы неторопливо принять пищу, ещё раз пересмотреть в голове задуманное на день. Но всему этому не дано случиться, когда к тебе заявляются незваные гости. Вернее — гость. Собранный, хоть и пытается напустить на себя расслабленный вид. Он свеж, подтянут и будоражаще-спокоен. Это настораживает.

— Доброе утро, моя золотая девочка. Мне показалось, или ты вчера меня избегала? — мягко произнес Джанибек.

Он стоял у окна и повернулся, едва услыхал её шаги. Смирена мельком посмотрела на широкоплечую фигуру. Против воли заалели скулы, а сердце затрепыхалось испуганной птахой. Только бы не выдать себя, только бы выдержать этот разговор! Она думала легко будет, а на деле… Изо всех сил сохраняя невозмутимость на лице, направилась к столу.

Смирена-то отвернулась, а он беззастенчиво любовался тем, как солнечный луч скачет по высокой скуле, как она скорбно поджимает губы, силясь удержать слова. Опять искусанные! Зацеловать бы, занежить ранки. Не должно быть их, ни больших, ни малых. Потому что теперь у неё есть он. Напряжена маленькая, думает, что будет давить и принуждать. Нет, милая, только не с тобой.

— Показалось. Дел вчера было много, — ко всему прочему, Смирена не спала полночи и была совершенно не в духе.

А ведь ничто так не бесит сонного человека, как бодрый вид другого. Первым влила в себя глоток горячего чая, с удовольствием согревая внутренности. После чего сделала вид, что чрезвычайно увлечена содержимым тарелок. Надо было срочно отвлечься, потому как внутренняя дрожь не унималась. От вида широкоплечей поджарой фигуры, от обволакивающей ауры, низкого тягучего голоса. Почему она так остро на него реагирует?

— Но в Диванлик ты не пришла. Хотя мы все тебя ждали, — мягко и вроде как даже ласково продолжил Джанибек. Он сдержал улыбку, но не глядеть на неё с нежностью не мог. Сердитый рысёнок. Так бы и спрятал за пазуху.

— Я же говорю — дела…

— Даже вечером в твоих покоях я не смог тебя застать. Нам нужно поговорить, Смирена.

— Мне вообще-то нужно поесть. Я страшно голодна, — с удовольствием закинула в рот кусочек вяленого мяса, закрыв глаза от удовольствия.

— Разве я мешаю? — улыбнулся Джанибек, понимая, что девушка бравадой прикрывает смятение, — ешь и слушай. И не разговаривай с набитым ртом! — строго добавил на её попытку спорить.

Вздохнув и закатив глаза к потолку, Смирена запихнула в рот солидный кусок хлеба. Интересно его отвратит, если она будет есть, как свинья из корыта?

— Позавчера тебе в воду добавили “Голодный огонь”. Главное, что я хочу сказать — ты не должна чувствовать себя виноватой или распутной. Зелье мощное, ты не могла его перетерпеть. Никак. Нужно было спасти твою жизнь, и я сделал то, что сделал. Не терзайся понапрасну, хорошо?

Смирена нахмурилась, пытаясь скрыть смущение. Слова каганчи были некоторым утешением, но всё одно было нестерпимо стыдно за себя ту… Распутную кошку, что выгибалась и стонала навстречу мужским рукам. Хоть и потеплело на душе, что думает её чувствах, слова подбирает, чтоб поедом себя понапрасну не ела. А ведь проще простого всю вину на неё свалить!

Джанибек продолжил говорить, пока девушка хмуро жевала, не чувствуя вкуса.

— Единственный, кого ты можешь винить — это я. Я не защитил тебя в своём дворце, я не заставил наложниц относиться к тебе с должным уважением. Зелье тебе дали по наущению моей наложницы — Нигяр. Не столь важно зачем она это сделала, главное — она наказана за содеянное. Более того, все мои постоянные наложницы высланы из дворца, — мужчина вопросительно посмотрел на княжну ожидая хоть какой-то реакции. Радости, например. Или благодарности. Это же то, что она хотела!

Но голубые глаза смотрели с лёгким недоумением, мол и что дальше? Это раздосадовало. Мужчина недовольно выдохнул, но сдержался.

— Вчера утром я всё объяснил отцу и просил тебя не трогать, хотя бы несколько дней. Ты наверняка потрясена и сбита с толку. Но каган всегда всё делает по-своему, уверен, что он давил на тебя. Упирал на наши традиции, сложившиеся обстоятельства и твою совесть. Так? Ты сейчас думаешь — я буду делать тоже самое. Так вот — нет. Я хочу знать чего хочешь ты, Смирена?

Княжна, вытаращив глаза, отрицательно замотала головой. Энергично заработала челюстями, поняв, что отмолчаться не получится. С трудом проглотила еду и выпалила:

— Я против свадьбы!

— Понимаю, — спокойно кивнул мужчина, скрывая досаду, — но ты была в моей постели. Я делал с тобой то, что делает с женщиной муж, и должен взять за это ответственность.

— Главного не произошло, так что ничего ты не должен. Ни ты, ни я не виноваты. Надо просто забыть.

— Забыть?! После того, как я познал твой вкус? — взревел каганчи.

Смирена в бешенстве отложила недоеденный кусок.

— Да, забыть! Если я готова это сделать, хотя меня можно назвать пострадавшей, ты-то чего сопротивляешься?

— Потому что это долг любого мужчины!

— Джан, а если я не хочу? — спросила, тихо опуская глаза, — не хочу быть женой по принуждению? Той, которой будут пенять, что свадьба по её вине.

У Джанибека сердце сжалось от того, как она резко сникла. Он был готов с ней сражаться, опрокидывать каждое слов аргументами, но так…

— Я тебе настолько противен, Крошечка? — подошёл и присел на диван рядом с ней.

Их разделял только круглый столик для завтрака. Нестерпимо захотелось протянуть руку и огладить едва заметный румянец на щеке. Прижать к себе такую ершистую.

— Нет, — она внезапно светло улыбнулась, — но ты — это ты. Ты вольный восточный ветер, Джан. Тебя нельзя запереть в четырёх стенах. Не хочу даже пытаться.

— Может, я остепенился?

— Кто? Ты? — она легко рассмеялась. — Это невозможно!

— Почему? Я же отослал наложниц.

— Ты выслал постоянных. А как же временные? Сколько их у тебя?

— Да я откуда знаю? Я и имен-то их…

— Вот видишь! — невольно закатила она глаза.

— Хорошо, я вышлю и их! Послушай, дорогая, я честно не понимаю твоего упрямства. Я ведь не урод, не нищий, не подлец. Почему мне приходится умолять выйти за меня замуж?

— Так не умоляй! Отпусти и забудь. А когда уеду — вылей вслед бадью воды.

— Какую еще бадью? — Джанибек вскочил, понимая, что теряет нить разговора.

— Желательно побольше, чтобы я благополучно доехала. Примета такая.

— Тьфу ты!

Мужчина нервно прошёлся из угла в угол, собирая остатки терпения.

— Я написал твоему брату что хочу скорейшей свадьбы.

— Я тоже ему написала, что ты погорячился.

Выдохнув сквозь зубы, Джанибек с трудом сдержал раздражение. Как тяжело с его несносной! Не девушка, а упрямый мул. Вот только не нужна уже никакая другая, покладистая. Подошел и встал перед ней в паре шагов, засунув большие пальцы за расшитый золотом пояс. Поневоле пришлось вскинуть голову и встретиться с каганчи глазами. Сразу утонула в их мягком, обволакивающем свете. Сердце колошматилось где-то в районе горла, дыхание сбилось с ритма, будто она весь Алтын-дагаш кругом обежала. Только не смотреть на его губы! Иначе сгорит от воспоминаний и осыпется пеплом.

— А если я скажу, что мне понравилось, Крошечка? То, как ты ощущалась в моих руках. То, как горячо целуют твои губы и головокружителен вкус твоего удовольствия. Я хочу ещё и хочу больше.

— Я была не в себе! — гневно вскочила Смирена с дивана. Сердитый румянец разливался по щекам. Почти как тот, на пике её наслаждения.

— Именно это удержало меня не познать тебя, как женщину, — огладил он её горячим взглядом, от которого мурашки разлетелись по спине и рукам, — хотя я думал, что с ума сойду от желания.

— У тебя есть с кем похоть тешить, — буркнула Смирена, отводя смущённый взгляд в сторону.

— Я не хочу с кем-то. Я хочу с тобой, — мужчина осторожно обнял её одной рукой, словно настороженную хищницу. Пальцами второй руки приподнял за подбородок, заставив смотреть в глаза, — ты дорога мне, девочка моя. Больше, чем кто бы то ни было. Не отталкивай меня, прошу.

Почему она так реагирует на его голос? Почему странное томление разливается по телу от этих низких, тягучих звуков? Будто медовой патокой окутывает с ног до головы.

— Ничем хорошим это не кончится. Мы слишком разные, Джан, — она мотнула головой и попыталась отстраниться.

— Мне нравится, как ты произносишь моё имя. Так твёрдо, будто клеймо ставишь, — улыбнулся мужчина.

Он любовался яркими небесными глазами, которые сейчас смотрели с поволокой. В них горели и тревога, и смятение. Доверься мне, милая! Обними, прижмись, поделись своими страхами. Я всё решу! Твои тяготы — теперь мои. Взглядом ласкал изящные черты лица, любовался белизной кожи. А ведь у них могут быть красивые дети. Почему “могут”? Будут!

— Я произнесу его с десяток раз, если ты меня отпустишь, — Смирена упрямо дернулась из его объятий, пришлось нехотя разжать пальцы.

— Я не отступлю. Да и не дадут нам замять, то что случилось. Ни мой отец, ни твой брат. Ты думаешь — у него здесь своих шпионов нет? Доложат, это вопрос времени.

— Но… но это какая-то ловушка!

— Ты права, милая. Только в отличие от тебя, я сунул в неё голову добровольно, осознавая последствия. И готов защищать тебя и твоё имя. Дело только за тобой. Но я не хочу тебя торопить, хотя собственная совесть и отец выкручивают мне руки. Сколько дней тебе нужно на раздумья? — спросил каганчи в лоб.

— То есть слово “нет” ты вообще не слышишь?

— Нам с тобой не позволят это слово, львица моя, но я готов потянуть время. И только потому, что это касается тебя. Знаешь, — он обольстительно, по-кошачьи ухмыльнулся, — мне было сегодня одиноко в моей постели. Мои руки искали тебя, а аромат твоей кожи на подушке не давал сомкнуть глаз.

Гневом полыхнули голубые глаза, а мурашки роем рванули по рукам. Вот зачем он говорит ей такие вещи? От которых в голове вспыхивают нескромные воспоминания. И тёплая тяжесть зарождается где-то внизу живота.

— Сможешь ли ты сказать мне такие же слова через год? Через десять лет? — прищурилась девушка.

— Я не знаю, каким буду через десять лет, Смирена. Но рядом с тобой я за месяц изменился больше, чем за всю свою жизнь. Рядом с тобой мне хочется смеяться, хочется нарушать правила, я хочу жить. Хочу оберегать тебя, хочу видеть улыбку на твоих губах. И хочу устроить массовые казни на всех, кто глазеет на твою красоту.

Широко раскрытыми глазами княжна смотрела на мужчину, а внутри её болтало из стороны в сторону. Одна часть умоляла согласиться, упасть в его объятья и забыться в поцелуях. Тёмно-карие глаза обещали так много, глядели так ласково! А другая, обиженная и настороженная, призывала гнать прочь, чтобы не сделал ещё раз больно. Не доверять, не поддаваться.

— Дай мне неделю, Джанибек, — сами собой разжались губы, — возможно, я что-нибудь придумаю. Свой ответ я скажу через семь дней.

Пусть у неё будет такой козырь, который не перебьёт ни одна воля — даже кагана и его сына.

— У тебя будет эта неделя, Крошечка. Но я оставляю за собой право быть рядом и радовать тебя, — он подошёл и легонько поцеловал её в губы. Так коротко и сладко, что княжна растерянно заморгала, когда поцелуй кончился. Почему так быстро?

Смирена присела на диван и приложила ладони к горящим щекам. Сказал он сейчас что-то о чувствах или не сказал?

Чтобы отвлечься от терзающих мыслей, девушка, немного поколебавшись, всё же пришла на ристалище. Бейлюки встретили настороженными взглядами, не зная чего ожидать. Правду их коллеги из Четвёртого Двора под страхом смерти не сказали, но многозначительно хмыкали, туманно намекая на скорые перемены.

— Чего замерли? Не признали что ли? — звонко крикнула девушка, — или не ждали?

Вот на такое раздался радостный рев десяток глоток. Значит всё по-прежнему. Раз не только пришла, но занятие будет проводить. А то слухи эти…

Первым к ней подошел Добрыня.

— Что стряслось, княжна? Сказали — захворала.

— Съела что-то не то, вчера весь день маялась, — махнула рукой. Хоть и стыдно врать, да только не расскажешь правду. От одного воспоминания внутри всё сладко сжимается, да так, что стискиваешь бёдра, почти наяву ощущая умелые ласки мужских пальцев.

— Может охолонишь пока? Да и рука твоя, — парень кивнул на запястье, на котором по прежнему его тряпица завязана.

— Любую хворь лучше работой выгонять. Пошли.

Мазнула взглядом по людям — наткнулась на неотрывный взгляд бледного, осунувшегося Маликсара. Парень смотрел с отчаянием, казалось вот-вот бросится к ней на глазах у всех. Чего это он? Кивнула ему приветственно и хлопнула в ладоши, призывая начинать.

Хорошо прошло занятие, слаженно. Велела бейлюкам напоследок отработать броски кинжалом. Не всегда дворцовая стража добежать куда надо может, порой брошенный клинок — последняя надежда для жертвы.

Смирена, подмигнув робкой Аише, приняла у нее кубок с водой. Да уж… главное — не вспоминать, что было опосля другого кубка. Сама виновата, ни на мгновение нельзя здесь бдительности терять. А учитывая, что ей сказал Хадир про отступников во дворце, это ж теперь на каждого надобно с подозрением смотреть. Гадко от такого на душе.

— Хани! — к девушке подошел взволнованный Маликсар, — не откажешь мне в беседе?

— Нет, конечно. Что-то случилось?

— Случилось? Да! Нет. Не знаю пока.

— Хм… Пошли, в дороге поговорим. Я в Диванлик иду, ты со мной?

— Не знаю… Я думал, ты больше не будешь туда ходить.

— Почему?

— Разве Джан тебе не запретил?

— Нет. А должен был?

— Я так думал…. - вконец стушевался парень.

— Пошли уже, — смеясь, хлопнула она его по плечу, — Аиша, ступай обратно. Скажи Надин я к обеду буду.

Махнув дружинникам на прощание, Смена вышла из казарм и направилась по аллее в сторону Диванлика. Чинары над головой шумели раскидистыми кронами, бежево-серые чешуйки от стволов мягко шуршали под ногами. Едва вышли на безлюдный отрезок, как парень, лихорадочно блестя глазами, повернулся к Смирене.

— Хани, позволь тебе помочь!

— В чём? Я думала у тебя что-то стряслось.

— У меня? Нет, я… Я знаю, что произошло и хочу, чтобы ты вышла за меня замуж! — выпалил на одном дыхании.

— Чего? — Смирена почувствовала, что густо краснеет до самых ключиц. Откуда он знает? Не мог Джан разболтать о таком! Ведь не мог же?

— Выходи за меня и тогда тебе не придется выходить за Джанибека. Он же тебя шантажирует, да?

— Боги, с чего ты взял? — вконец растерялась девушка.

— А как ещё? Ты же не хотела становиться его женой. А сейчас он шантажирует тебя нашей традицией “сброшенных покрывал”, так? Когда ну… женщина добровольно скидывает перед мужчиной одежды и платок с головы, то мужчина на ней женится, уже не спрашивая её согласия. Иначе это жуткий позор!

— Джанибек мне ничего не говорил про это.

— Но он же провёл тебя Золотым коридором! Этим ходом в покои приводят только жён.

— Он вёл меня так, потому что было быстрее. Мне нужно было получить противоядие.

— Но, если ты приняла “Голодный огонь”, то он должен был… ты с ним…

— Замолчи сейчас же! Я не собираюсь с тобой ничего обсуждать, — разозлилась Смирена, — сколько народу знают об этом?

— Про зелье — только отец и Джан, я случайно подслушал их разговор. А про Золотой коридор — там же стояла стража. И перед его покоями тоже. Уже утром они должны были называть тебя “кагарат”, но Джан запретил, чтобы не пугать тебя. И запретил говорить о том, что ты была в его покоях, под страхом казни. Послушай, это всё ничего не значит. То, что у тебя с ним было — для меня ничего не значит, — парень заговорил торопливо и сбивчиво, осторожно взял её за руку, — я всё равно хочу на тебе жениться! Сделаю для тебя всё, что захочешь. Ты будешь единственной, Са-мирен, никаких других женщин. Будешь заниматься чем хочешь, в твоей жизни ничего не изменится! Я даже не буду настаивать на брачном ложе, подожду пока ты привыкнешь ко мне. Когда захочешь сама…

— Прекрати! Прекрати сейчас же, — княжна выдернула руку из его пальцев и гневно отступила на пару шагов.

— Я люблю тебя! Что мне сделать, чтобы ты хоть раз посмотрела на меня как на мужчину?! — выкрикнул Маликар, сжимая кулаки. Сделал к ней шаг, но она отступила, выставив перед собой руку в запрещающем жесте.

Ну что, Смирена миргородская, хотела про чувства — держи полную чарку, не обляпайся. Чем тебе не муж? И лицом пригож младший сын кагана, эвон какие глазищи зелёные и фигура крепкая. Весёлый да шалопаистый, но серьезность в нём есть, чутка позже расцветёт, когда горячка юности развеется. Любит тебя и не скрывает этого. Не знает, что у тебя с другим было, но готов жениться без условий, без требований сидеть на женской половине, замотавшись в платок по самые глаза. Бери да пользуйся, Смирена. Заодно Джанибеку нос утрёшь, пусть любовью безответною мучается, локти себе кусает. Кругом удобно, все доводы разума выполнены да по полочкам разложены.

Только почему её сама мысль отвращает, что Маликсар может коснуться её на правах мужа? Даже если сейчас с поцелуем полезет — вмиг схлопочет, и по лицу, и по других конечностям. Глядела на него и понимала — с ним теперь, это ж словно с родственником, с братом младшим. Фу, гадость какая! Ни в жизнь она его к себе более не подпустит, какое уж тут — замуж! А пользоваться для собственного удобства человеком, который любит — это подлость какой мало.

— Мне жаль, что ты так плохо думаешь о брате, Малик. Он не пытался меня шантажировать, ни словом не упомянул о ваших традициях. И бесчестного не сделал. Больше мне нечего сказать.

— Но ты всё равно выйдешь за него! — вспыхнули гневом зелёные глаза.

— Ты считаешь, что смысл жизни девушки только в этом?

— Даже если ты хочешь иного — у тебя уже не выйдет Са-мирен. Тебе не позволят. Ты была в его личных покоях. Вы могли играть в шахматы всю ночь, но ты стала его женой ровно в тот момент, когда прошла Золотым коридором и перешагнула за порог. По нашим законам — это почти что свадебный обряд. Полшага отделяют тебя… О, Небо! — он яростно сжал кулаки. — Мне нестерпимо горько, что ты достанешься человеку, который не оценит! Ты даже не осознаешь, насколько изумительна.

— Не суди строго, люди меняются.

— Люди — да. Но это Джан. Для него существует только он сам, и те, кто удовлетворяет его желания. Когда наскучит — он отбрасывает людей, как ветошь, и берёт новое. Берёт, не раздумывая, не жалея чужих чувств. Думаешь, он вспомнит наложниц, которых выслал из дворца? Нет. А вскоре, вот увидишь, наберет себе новых, выбор в гареме всегда есть.

— Остановись, ты говоришь гадости за спиной брата.

— Я всего лишь пытаюсь открыть тебе глаза, хани! Хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы сияла счастьем, как твои золотые косы. С Джаном этого не будет: ты слишком умна и независима, чтобы зачахнуть в гареме. А он не любит никого, кроме самого себя.

Княжна почувствовала, как изнутри поднимается гнев.

— Хватит! Я не желаю этого слышать. А твой брат ещё удивит тебя.

Смирена коротко кивнула, показывая, что разговор окончен. Чувствуя гадкий осадок на душе, зашагала по аллее дальше. Сжимала руки в кулаки до кровавых лунок.

— Помни, я не откажусь от своего слова! И всё равно буду ждать тебя, Са-мирен! — отчаянно крикнул юноша ей вслед.

Смирена вошла под своды Диванлика, чувствуя одновременно гнев и горечь. Внутренний голос шептал о том, что есть правда в словах Маликсара, знает он брата лучше многих. Да только не сможет она стать его женой. Какие бы золотые горы не обещал, не сможет она себя сломать настолько, чтобы с нелюбимым под венец идти.

А сейчас ещё и зла на него была. Хоть из лучших побуждений ей глаза на брата открывал, а все одно — гадко на душе. Правду говорил, да только за последнее время совсем с другой стороны перед ней Джанибек открылся. Хоть и многое им пришлось пережить — не утратил он доброты и благородства. Защищал её мягко и ненавязчиво, что на базаре, что… да много где! Даже то, что страже запретил называть её “кагарат” — это ведь он о ней подумал, о её чувствах. С отцом опять же рано утром пошёл говорить, дабы тот не вмешивался, не тревожил княжну. Не стал бы равнодушный так напрягаться, а значит не прав Малик.

Доверяет Смирена своему внутреннему чутью. Ближе всех к Джанибеку подошла, оттого видит, как прячет каганчи душу за привычные всем высокомерие и усмешку. Ибо с детства ему внушали, что у правителя не должно быть ни жалости, ни чувств иных.

— Гюнеш-хани! — оба секретаря радостно повскакивали со своих мест в приёмной зале. На душе потеплело от их искренних улыбок. Хорошо, когда тебя где-то ждут. Остальные посетители также поднялись на ноги и низко поклонились. А в глазах будто облегчение, что ношу тяжелую сбросили.

Подошла к Саиду.

— Там? Не занят? — кивнула в сторону двери.

— Уважаемый каганчи у себя. Правда, недоволен с утра. Опасаемся заходить, — доверительно шепнул секретарь.

— Разберемся, — хмыкнула и толкнула дверь.

Джанибек недовольно вскинул голову на звук двери. Пронзительный тёмный взгляд мгновенно потеплел. Он поднялся со своего места и подошёл к ней с лёгкой улыбкой.

— Львица моя? Не ждал, но рад, что зашла. Ты надолго?

— Как обычно. Или все дела уже переделаны?

— Что ты! Секретари тонут в бумагах, помощники путаются в подсчётах, а посетители боятся заходить. Всё безнадёжно без тебя, — и пусть улыбка стала привычно-насмешливой, но глаза нынче смотрели по-иному, как никогда до этого.

Вмиг на душе стало радостно, от того, что пришла. А ведь сомневалась — стоит ли? Стоит ли привязываться к нему ещё крепче? И без того тянет канатом. А он? Не понятно. Оттого надобно в себе разобраться до конца. Понять — себя и его. Чтобы, когда окончательно решение вызреет — не было никаких сомнений. Только от незнания такое бывает. К тому же сидение в четырёх стенах ничего не даст. Что ей в покоях делать? Одни и те же мысли по кругу гонять?

— Ты отчего-то хмуришься, душа моя. Что-то стряслось? — Смирена моргнула, отгоняя непрошенные мысли.

— Нет. Ничего такого.

— Рассказывай, Крошечка. Ты никогда не хмуришься по мелочам.

— Что за традиция “сброшенных покрывал”? — выпалила, пока не передумала.

— Пойдем. Что мы в дверях, — Джанибек взял её за руку и увлёк в сторону дивана, — садись. Я не буду выяснять, откуда ты про неё узнала. Думаю, тебя больше волнует вопрос — почему я ею не воспользовался, — он с пониманием глянул на девушку. Та стушевалась, нервно затеребила кончик косы.

— Это правда, что мужчина может жениться, не спрашивая?

— Более того — он должен, причем — немедленно. Иначе это несмываемый позор на его голову.

— А ты…?

— Это мой позор, я переживу. Мне нужно чтобы ты захотела за меня замуж, а не прятала кинжал под подушкой в брачную ночь. Слишком хорошо ты им владеешь, львица моя. Я боюсь не досчитаться утром кое-чего важного на собственном теле.

Она хмыкнула в ответ на его улыбку.

— И ты не думал меня заставить..?

Мужские брови удивленно поднялись.

— Тебя в свои объятья я хочу добровольно.

Смирена смутилась и вновь отвела глаза. Разглядывала мозаику на стенах, собираясь с мыслями.

— Тебе ничего не будет за нарушение традиции?

— Переживу. И хотя мне хочется побыть в твоих глазах героем, я всё же признаюсь. Есть маленькое оправдание, благодаря которому меня не побьют камнями, — он обхватил пальцами её запястье. Девушка резко обернулась и попала в плен улыбающихся карих глаз.

— Что?

— Это. На твоей руке была повязка, Крошечка. Так что, не все “одеяла” в моей спальне были сброшены.

Она растерянно перевела взгляд туда, где мужской палец мягко поглаживал кожу сквозь ткань. Смуглая рука на фоне молочно-белой ладони смотрелась волнительно, а поглаживание хоть и было лёгким, но таким интимным, что пульс торопливо застучал в висках.

Смирена осторожно высвободила свою руку, чувствуя, как горит кожа в том месте, где её касался каганчи. Он смотрел на узкое аристократичное лицо, любовался сменой эмоций. Такая пылкость под внешней холодностью! Бешеное сочетание, от которого у него кровь воспламенялась в жилах. А тело недвусмысленно реагировало.

— Есть ещё что-то, что тревожит твоё сердце?

— С остальным разберусь сама, — она отрицательно мотнула головой.

— Точно?

Всего на одно короткое мгновение позволила она себе поколебаться. Нестерпимо захотелось рассказать и про его друга, что предателем оказался, про отступников, что проникли во дворец, про задумку, пока тайную. Но ведь это трусость выходит? Она на чужие плечи переложит беды и печали. Джанибек, разумеется немедля посадит её под замок, а сам ринется разбираться Хадиром. Вот только уверена она, многого тот не скажет. Вовсе не он там главный. Затаятся после такого отступники, только и останется нового удара из-за угла ждать. Нет, молчать надобно и до конца идти. Выводить их на чистую воду.

Её раздумья отвлек стук в дверь. Джанибек нехотя перевел взгляд на дверь. Кто смеет беспокоить?

— Прости, мой господин, что отвлекаю, — в дверь стремительно вошёл хмурый Ришад и прикрыл дверь, избегая прослушиваний. Увидел княжну и немедля посветлел лицом, вежливо склонил голову в поклоне, — в городе погромы.

Мгновенно изменился каганчи. Если секунду назад это был добрый друг и тонкий соблазнитель, то теперь это был правитель. Будто сумрачная гроза повисла в комнате, тяжестью легла на плечи.

— Отступники?

— Пока неизвестно.

— Готовь людей, — властно произнес Джанибек.

— Бейлюки готовы и ждут твоих указаний, каганчи.

— Я поеду с вами. Оцепим район, и я через тройное сито пропущу людей. Мне надоели эти безобразия, — он поднялся с дивана.

Смирена поднялась следом.

— Что я могу сделать? Я хочу помочь.

Голубые глаза смотрели на мужчин прямо и требовательно. Не было в ней бравады или желания порисоваться, только готовность действовать. Пришла беда и надо разобраться, навалиться всем миром.

Джанибек удивленно повернулся, окинул девушку взглядом с ног до головы. Привычная мысль о том, что “женщине следует…” была отметена. Негоже его львицу сравнивать с остальными овцами. А по лицу понял, если сейчас скажет, что ей чего-то “не следует…” она извернётся и ещё, чего доброго, полезет в самое пекло.

— Ты понадобишься здесь, моя львица, — шагнул к ней каганчи, — мне нужно чтобы никто ничего не узнал о погромах, всё должно идти своим чередом. Иначе начнется паника, люди начнут метаться и делать глупости. Вопросы мира также важны, как вопросы войны.

— Но…

— Я не смогу действовать хладнокровно, если не буду знать, что ты в безопасности. Мне нужен надёжный тыл. Сможешь?

— Я… — желваки заиграли на точёных скулах. Смирена закусила губу и впилась в него пронзительным взглядом. Умом понимала, что мужская гордость права, когда старается оставить её в безопасности, но горячность юношеская требовала рваться вперёд, наводить порядок наравне с воинами. Джанибек решил было, что сейчас предстоит долгий спор, но его невеста оказалась благоразумнее, — хорошо, я останусь тут.

— Умница! — он снял с пальца тяжёлый золотой перстень с личной печатью и надел на тонкий палец правой руки. — Остаёшься здесь и решаешь все дела от моего имени.

— Но…

— Кому, кроме тебя, я могу настолько доверять? Ты справишься, я знаю, — Джанибек уверенно повел девушку к столу и усадил в своё кресло, — не бойся задавать неудобные вопросы или говорить “нет”. Сейчас ты здесь власть, поняла? Ты — моя длань, чье решение не обсуждается. Я в тебя верю, — поднял её лицо за подбородок и насмешливо глянул в глаза, — уверен, ты заставишь этих упрямцев прыгать через ленточку и приносить в зубах ветку.

— Возьми с собой моих людей, Джан. Мне так будет спокойнее, — как же радостно видеть волнение в её очах! Волнение за него. Настоящее, не наигранное.

— Они — хорошие воины, — согласно кивнул каганчи, — мне пригодятся их умения.

Посмотрел в глаза, любуясь тем, как темнеет небесная синева, потом медленно перевёл взгляд на губы. Невыносимо захотелось смять их в жадном, поглощающем поцелуе! Чувствовать отклик, пить её дыхание, ловить удивленный стон… Шайтан побери, почему этот Ришад ещё здесь? Да, поцелуем можно было показать этому вояке, что княжна принадлежит ему. Но то, что происходит между ними, не должны видеть ни одни глаза. Ни единый косой взгляд не упадет на его золотую девочку. Чуть шершавые пальцы нежно огладили щёку.

— Дождёшься меня?

— Я подумаю. Меня в обед ждут в другом месте, — задорно улыбнулась княжна.

— Ты — первая женщина, которая постоянно ускользает. И первая, кого я не хочу отпускать, — задумчиво произнёс он.

Пальцы скользнули по щеке и заправили маленький локон за ухо. Шелковая прядь неуловимо скользнула по пальцам. Он помнил аромат этих волос, когда засыпал, обнимая её. О, Небо он озвереет от нежности и жажды по этой девушке! А предвкушение того, как он будет убеждать её согласиться на брак, будоражит наравне с желанием заполучить в свою постель.

Подарив Смирене долгий многообещающий взгляд, каганчи вышел из кабинета. Никогда ему не было так тяжело уходить. И так нестерпимо не хотелось вернуться.

Без него стало холодно. И страшно. Страшно не справиться, страшно увидеть разочарование в карих глазах. Усилием воли Смирена подавила страх. Она не имеет права подвести. Здесь её участок битвы. Сжала в кулак правую руку, на которой хищно оскалился перстень. Если Джанибек настолько верит в неё, разве может она что-то сделать плохо? Нет! Гордо вздёрнулся подбородок и распрямились плечи. Взгляд стал холодным и уверенным — чай кровь не водица, ещё она валорских бояр не боялась. Это пусть они боятся миргородских!

Страшно было только начать. Когда голова надумала более ужасов, чем произойти может. С каждым разом легче и легче. Прищурившись, Смирена внимательно выслушивала посетителей, вызывая секретарей, ежели в каких других данных нужда была. Слова проверить, али цифры сравнить. Посетители, те, что были здесь впервые, поначалу разулыбались, услыхав что самого кагачи не будет. То ли дело обвести сопливую девчонку вокруг пальца. А теперь по очереди мялись в дверях кабинета, ёжась под вымораживающим взглядом голубых глаз. “О, Небо, каменеешь на месте будто василиск на тебя глядит! Не увернуться, ни соврать, только холодный пот по спине”, - передавали шёпотом друг другу, когда выходили обратно. Смирена задавала вопросы и перебивала, если начинали юлить и пытались завесить правду словесными кружевами долгой беседы. Одного, особо непонятливого, пришлось и вовсе выставить вон. Он возмущенно затряс длинной куцей бородкой.

— Да я…

— Можешь завтра пожаловаться на меня каганчи. Расскажешь, как бесцельно потратил моё время. Возможно, его суровость понравится тебе больше, чем моя. Ступай, уважаемый.

— У меня срочный вопрос!

— Который ты так и не изложил. Уверен, что хочешь продолжать со мною спорить? — медленно и холодно спросила Смирена. Уж чему-чему, а высокомерию она ещё у матушки научилась. Да и здесь хватает примеров перед глазами.

Разговаривала с людьми, решала вопросы, а у самой в голове крутилась мысль — как там беспорядки в городе? Разрослись пожаром али удалось прижать? А вдруг они не случайные и всё из-за неё? Вдруг отступники подумали, раз она тут, в Диванлике, то значит проболталась? Может уже “началось”? Только бы с Джанибеком ничего не случилось. Хотя с ним миргородские дружинники, а этим сам Карачун не брат.

Успокаивала себя, но терзали мысли, кружили чёрным зловещим вороньем. Мучилась от неизвестности, сама себя поджаривая раскаянием, что не поехала с мужчинами. Умом понимала, что ни в жизнь бы её Джан не взял бы в карательную вылазку, но… Хоть бы глазочком увидать — что там творится! Ах, почему она не умеет птицей оборачиваться, взмахнула крылами и уже там, в гуще событий.

В обед всё же пришлось от дел отвлечься — страшная клятва о новых сказках давила похлеще пудового мешка. Дети бросились к ней, едва Смирена показалась на дорожке перед гостевым домом. Словно галчата, они шумной стайкой слетались со всех сторон. Толкались друг с другом, чтобы непременно взять за руку или потрогать кончик необыкновенной золотой косы.

Матери и няньки улыбались приветственно, пытались вразумить детей, но они ни в какую не хотели отлепиться от рассказчицы.

Вот только не могла она сегодня рассиживаться так долго, как вчера. Долг и обещание Джанибеку звали вернуться в Диванлик как можно скорее. Не более получаса провела с детьми, отдохнув душой, искупавшись в их радости и восторге от простых, незамысловатых сказок. Где добро неизменно побеждает, а враги — повержены.

После пришлось вернуться в свои покои, иначе Надин могла прийти с обеденным подносом в Диванлик и заставить съесть всё до крошки. Ещё и отчитать прилюдно, что не гоже себя голодом морить.

От волнения и неизвестности аппетит отшибло начисто. Кое-как пожевала что-то, вкуса не чувствуя. После чего подхватила перевязь и торопливо застегивая, метнулась на выход. Вдруг новости какие?

— Виданное ли дело, чтобы кагарат бегали, — проворчала Надин, подхватывая поднос с почти нетронутой едой.

— Что ты сказала? — Смирена резко обернулась. Слова ударили, словно булава по затылку.

— Слухи, госпожа, от которых мне не дают покоя. Весь дворец знает, что ты — кагарат, которую под страхом смерти нельзя так называть. Говорят, валиде в ярости кусает локти, — довольно хмыкнула служанка.

— Почему?

— Потому что теперь у неё гораздо меньше прав на эту должность. Законная жена всегда выше по статусу. Ты уже сейчас можешь вышвырнуть её из покоев валиде.

Только этого ей не хватало. Мало бед, теперь ещё от властолюбивой хозяйки женской половины подвоха ждать придётся. И не поверит же, что Смирене даром её должность и регалии не нужны.

— Надин, в мои покои никого не пускать. Никаких подарков, отсылай все подозрительное. И никаких гостей, кроме тех, кого… невозможно не пустить.

Вернулась в Диванлик и взялась за работу так, что взвыли парни-секретари. Ничто не отвлекает от ненужных мыслей, как работа, где все силы нужно напрягать, чтоб не упустить мелочи какой или детали важной.

Сменялись люди, решались вопросы, за окном уже вовсю стемнело. Опустела наконец, приёмная зала. Следом едва удалось выпроводить обоих секретарей. А чего сидят — её сторожат? Пусть идут к своим семьям, заждались их поди. Как она тут заждалась. Возвращаться свои покои не хотелось — какая разница где неизвестностью терзаться?

Смирена с остервенением доделала расчёты, потом составила список встреч Джанибека на завтра, к каждому визитёру набросала план вопросов, кратко описала скользкие темы. Закусив губу, заставляла себя каллиграфически выводить слово за словом. А на душе тяжким грузом лежала тревога: отчего так долго нет вестей? Может бросить всё и самой поехать в город? Может помощь нужна и вовсе дело плохо. Вдруг раненые да посечённые… Нет, не могло такого быть! И бейлюки не юнцы желторотые, а про дружинников и говорить нечего, один Добрыня чего стоит! Не должно ей о дурном думать, беду кликать. Лучше загрузить себя работой, сделать как можно больше, чтобы время не зря потрачено было. Чтобы доверие, оказанное, оправдать.

— Львица моя, ты еще здесь? Я ушам не поверил. Ночь на дворе!

Вскинула она голову — нешто мерещится ей? В дверях стоял пыльный, усталый Джанибек. Птицей сорвалась с места, и не думая ни о чем, бросилась в его объятья, едва успел он расставить руки. Здесь он! Живой здоровый. Крепко обняла за талию, прижимаясь щекой к камзолу.

— Джан…

— Девочка моя, неужели волновалась? Тихо-тихо, я всего лишь выехал в город, а не с войны вернулся, — рассмеялся и поцеловал светлую макушку. Не задумываясь, нежно потёрся подбородком. Млея от того, как крепко обнимают девичьи ручки. Волновалась о нём несносная. Нежная. Моя!

— Что было в городе? Все живы?

— Конечно все, — снисходительно-насмешливо улыбнулся каганчи, — небольшие беспорядки возле порта. Две пьяные корабельные команды решили, что могут обидеть горожан и им ничего за это не будет. Отпусти, родная, я пахну дымом, пылью и человеческой глупостью.

— Почему глупостью? — она чуть потерлась носом о бархатную ткань и вскинула на него глаза. Загадочные искры вспыхивали во взгляде, заманивая, словно болотные огоньки. И сил устоять не было.

— Потому что громить припортовые дома — не самая лучшая затея. Там живут не изнеженные купцы, а семьи моряков. Люди, что выходят одни на один с морем, и сами не робкого десятка и жены у них не хуже.

— А дым? Откуда на тебе запах?

— Там, где погромы — всегда пожары, этот был небольшим. Всего лишь матросы обнаглели с пьяных глаз. Не бери в голову. Как ты здесь? Не обижали тебя?

— Нет, все хорошо.

— Может поужинаешь со мной и расскажешь? Ты ела?

Улыбаясь, она отрицательно мотнула головой.

— Тогда пойдем, я провожу тебя до твоих покоев. Как думаешь, твой грозный Аждархар не откажется нас накормить?

— Думаю нет, но поворчит немножко. Как всегда.

— Кстати, Аль Низами передавал тебе привет и ещё вот этот сверток. Сказал, что доработал ту штуку, которую вы вместе задумали.

— Я заеду к нему на днях, — Смирена забрала перетянутый бечевкой кулек.

— Душа моя, я знаю, что сейчас будешь рычать, но я прошу тебя не выезжать в город в ближайшее время.

— Почему? — нахмурилась девушка.

— Слишком безобидно выглядели беспорядки в городе. Мне показалось, что похоже на постановку. Не знаю зачем и на кого рассчитано, но… Я бы очень хотел, чтобы ты поостереглась какое-то время.

— Волнуешься, что брат с тебя спросит?

— Волнуюсь за тебя, моя золотая девочка, — взял в руки её ладонь и медленно прижался губами к руке. С удовольствием чувствуя, как подрагивают тонкие пальцы.

Джанибек проводил княжну, а сам перед ужином сменил одежду и слегка сполоснул тело. Сам себе удивляясь тому что торопится. Обычный ужин. Но совершенно необыкновенная девушка. Они вмиг позабыли про грозную Надин, что суровым изваянием сидела в углу комнаты, взяв на себя обязанности стража добродетели.

Улыбаясь и переглядываясь, сели на подушки за низким столиком. Смирена непринужденно рассказывала ему о событиях в Диванлике, одновременно выпытывала о произошедшем в порту.

Каганчи говорил, слушал и ловил себя на мысли, что давно у него не было такого, чтобы хотелось остановить время. Ему нравилось видеть насмешливые голубые глаза, слышать колкие замечания, ловить открытую улыбку. Никогда он просто не ужинал с женщиной. Мог позволить в качестве особой милости, разделись с ним трапезу после постели. Но ужин ради ужина? Новизна удивляла, её хотелось пробовать, как особое блюдо.

Объективно говоря, многие из его бывших женщин были красивее, сочнее и куда как более умелы в постели. Готовые на всё ради него. Но сейчас он хотел вот эту легкую угловатость, живой взгляд и искусанные тонкие губы.

Как остро и совершенно по-другому ощущается каждый взмах ресниц, каждая улыбка, когда перестаешь внушать себе, что ничего не чувствуешь.