Глава 20

Несмотря на то, что поздний ужин затянулся, Смирена на утро подскочила ни свет ни заря. Полная сил и с предвкушением чего-то хорошего. Джанибек вчера был сдержан, не позволял ни капли лишнего в словах. Но взгляды, которые он бросал весь вечер… Длинные, зовущие. В которых улыбка была смешана с чем-то ещё. Вмиг накатывало смущение и дыхание перехватывало.

Карий взгляд раз за разом прятался под веками, Джанибек продолжал непринужденную беседу, заставляя её мучиться сомнениями. Показалось? Или что-то происходит меж ними?

Была затаённая надежда что может заявится каганчи на завтрак. Как уж не раз было. Оттого попросила Надин заплести косу затейливее, да камзол выбрала расшитый цветами чудными. С улыбкой вышла в гостинную, но там было тихо. Вытянулось лицо, расстроенно вздохнула. Поколебавшись пару мгновений решила не ждать, а приступить к трапезе. В конце концов не сговаривались они, что совместно утренничать будут. Да и дела у каганчи могут быть. Или не дела? Как он ночь провёл? Ревность куснула острыми щучьими зубами.

— Надин, какие новости в гареме?

— Смотря что тебя интересует, госпожа, — произнесла служанка, наливая чаю, — валиде лютует и срывает зло на каждом, кто подвернётся под руку. Наложницы изнывают от того, что нет новых тканей, украшений и сплетен. Каганчи, если ты не знаешь, закрыл доступ в гарем. Уже несколько дней у них вообще нет связи с внешним миром.

— То есть… — Смирена помедлила, подбирая слова, — никто не входил и не уходил?

— Получается так, — служанка подкладывала девушке еды, делая вид, что не замечает как поникли её плечи, — только ты и мы, твои служанки, можем отсюда выходить. Хотя…

— Что хотя?

— Хотя один караван отсюда вышел. С воем и верблюжьими слезами.

— Не понимаю, — нахмурилась княжна.

— Всё ты понимаешь, госпожа, — усмехнулась служанка. — выслал твой высокомерный, себялюбивый каганчи всех, с кем хоть единожды был. С чего бы это, а? Все его наложницы поголовно уехали в Старый дворец.

— И что это значит? Они не вернутся?

— Это всегда дорога в один конец. Высланные или доживают век в роскоши дворца, или их выдают замуж. Но скажу, ещё, госпожа: оставшиеся здесь твоё имя теперь произносят со страхом и шёпотом.

— Почему? — от радости голубые глаза стали на пол лица.

— Давно так безлюдно не было в гареме. Скажу больше — даже меня теперь боятся больше, чем когда я служила госпоже Тамирис, — доверительно добавила Надин, — она владела Тьмой, но даже она не опустошала гарем.

После таких новостей княжна смела с тарелки всё, что туда положила заботливая служанка. На душе заливались соловьи. Хотелось смеяться в голос, вскочить и начать приплясывать на месте. Нешто правда? Избавился Джанибек от всех своих девок для утех? Значит, прислушался к тому, что для нее это важно. Себя ущемил, чтоб её просьбу выполнить.

Позавтракала быстро, оттого на ристалище отправилась ранее обычного, едва не взлетая от счастья. Надежда она ж какая — её только солнышком пригрей, мигом расцветает. А надежды на счастье всегда расцветают ярче всего. Аиша с кувшином торопливо семенит следом, едва успевая за стремительной хозяйкой. Сегодня ветрено, плащ надувается парусом за её спиной, будто тоже подгоняет огромными ладонями. А яркое солнце заставляет щурить глаза, словно довольной кошке. Волнение, радость — всё клубком смешалось в душе. Быстро идет Смирена уже знакомыми аллеями, на которых сейчас безлюдно, лишь приветственно шелестят листвой старые чинары.

На ристалище да в казармах всегда шумно. Мальчишки, даже если вырастают и отращивают бороды, галдят, стоит им собраться вместе и взять в руки игрушки. Не важно — прутик это или меч. Вот и сегодня, толпа собралась — шумит, ревёт, подбадривает криками.

— Что там? — касается плеча ближайшего воина. Тот, завидев княжну с поклоном отступает, толкая в плечо впереди стоящего. Один за другим воины расступаются и освобождают ей проход.

На ристалище, к собственному удивлению, она замечает Джанибека. Наследник Валористана в одних кожаных штанах сражается против троих бейлюков. И нет никаких сомнений, что тяжело скорее воинам, чем ему, раз за разом ловко отражающему атаки. Смуглое поджарое тело блестит от пота, лёгкая поросль тёмных волос с груди дорожкой спускается по твердому животу. “Интересно, какие они на ощупь?” — вспыхивает в голове крамольная мысль, — “как борода, чью острую колкость помнят кончики пальцев?”

Смирена внимательно присматривается к поединку и не может не оценить умелого владения оружием и собственным мускулистым телом. Двигается Джанибек быстро и уверенно. Безжалостен, словно барс на охоте. Такое достигается годами занятий на износ. Когда успевал?

Изогнутая сабля раз за разом мелькает смертоносной молнией, заставляя противников рычать и охать сквозь зубы. Хорошо, что тренировочное оружие затуплено, но и оно уже синяков бейлюкам изрядно наставило. Хотя и себя не жалеет каганчи.

Смирена замерла, любуясь, жадно, с восхищением глядя на мужское тело. Сам собой взгляд ощупывает каждую мышцу. Бедра кажутся ещё более узкими по сравнению с широкими плечами, но гармонично развит — ни единой лишней линии. А ведь немало перевидала дружинников на княжьем подворье. На летней-то жаре почти каждый рубаху скидывал, и Добрыня-красавчик с ребятами, и сам Беригор-воевода. Отчего же именно это смуглое тело вызывает у неё такой восторг? Чётко вылепленное лицо сейчас сосредоточенно, тёмные волосы выбились и кое-где ласкают спину. Смирена опосредовано просчитывает как провёл атаку или увернулся, в большей мере любуясь пластикой и хищной грацией. В который раз подумалось как похож на барса — гибкого и смертоносно-быстрого. Внутри всё замерло от восторга. И затаённого желания прикоснуться.

— Ещё, — прозвучало властное. Трое бейлюков выступило вперёд и присоединилось к нападавшим. Словно стая охотничьих собак на хищника.

Слышно вокруг только звон оружия, хриплое дыхание и одно оглушительно бьющееся сердце. Хочется встать с ним плечом к плечу, прикрыть спину, как настоящий друг и соратник. Самой защитить и знать, что то же самое сделает, себя не жалея. А пока раз за разом мощно поднимается рука, парируя и отбрасывая. Тело слаженно уходит от атак, мышцы играют под гладкой кожей. А чьи-то пальцы зудят от желания прикоснуться к этой широкой спине… Уже с трудом нападают на него бейлюки, а он будто устали не знает.

— Довольно, — прозвучало, когда уже несколько волн нападавших было отброшено. Выдохнул и улыбнулся мимолётно. Отирая пот со лба, подошёл к Добрыне, — ты хорошо их научил.

— Разве ж это я? Это княжна Смирена. А мы так, более на подхвате, — пожал дружинник могучими плечами.

— Не скромничай, сотник. Мы все тут одно дело делаем, — она выступила вперед, придав лицу максимально беззаботный вид, — а вот ты где успел так отточить умения, Джанибек?

Тяжело дыша, он перевел взгляд на девушку. Окинул её нечитаемым взором, только желваки заиграли на высоких скулах. Жадный огонёк мужского интереса мгновенно спрятался под ресницами. Только она знает, что они короткие и густые, с острыми, чуть выгоревшими кончиками. На мужских губах появилась неизменная мягкая, кошачья улыбка.

— Доброе утро, свет души моей. Хочешь сказать тебе понравилось? — он с кивком принял протянутую кем-то рубаху и надел, чтоб не выстудить разгоряченное тело. Хотя хотелось по-мальчишески покрасоваться перед девушкой, почувствовать её взгляд на груди и плечах. Но смущать её он, всё же, предпочитает наедине. Оказаться бы сейчас в хаммаме, ощутить, как её тонкие пальцы растирают мыло по коже, чуть-чуть царапая короткими коготками…

— Весьма недурственно, — хмыкнула нахалка прямо глаза, — слева защиту доработать нужно.

— Щедрая похвала от щедрой девушки. Значит не зря я поздними вечерами обучался у твоих людей.

Смирена перевела удивленный взгляд на Добрыню.

— А что такого? Времени у нас полно. Чем ещё было заниматься?

— Мог бы и сказать, — буркнула Смирена, скрывая досаду.

Сколько она ещё не знает о каганчи? И узнает ли когда-то? Слишком скрытен, слишком не привык показывать себя другого, скрытого от посторонних глаз. Не того, которого ждут и привыкли видеть окружающие.

— Да как-то к слову не пришлось. Думали ты, княжна, и без нас знаешь.

Джанибек сославшись на дела, уходит, чтоб не мешать занятиям, а у неё едва хватает сил, чтобы сохранять невозмутимость на лице. Перед глазами то и дело вспыхивают картинки мускулистого смуглого тела, покрытого бисеринками пота. Пройтись бы по плечам и груди рушником, почувствовать тепло и гладкость кожи. Вдохнуть аромат, от которого руки покрываются гусиной кожей да учащается дыхание…

Смирена начинает занятие и не сразу замечает, что Маликсара нет на ристалище. Хмурится, но вопросов не задает. Да и будет ли отчитываться сын кагана воинам или даже нур-бейлюку? Не возжелал заниматься сегодня. А ведь думала, что больше характера у младшего, больше желания доказать что-то не только самому себе, но и окружающим. Что ж, его воля.

В Диванлике, едва она заходит в приемную залу, раздаётся сдавленный вздох облегчения. Бросились к ней сразу несколько, будто птенцы голодные. Смирена коротко выслушивает торопливые речи нескольких особо боязливых посетителей. Тех, которым легче свои беды изложить девушке, чем предстать пред суровые очи каганчи.

— Как тут у нас? — не сразу добирается до стола секретаря.

— Смелые, те что заходили без тебя хани, уже кончились. Остальные ждали, когда ты придешь.

— Понятно. Пойду гляну, не испортили ли “смелые” настроение, — улыбается девушка и отворяет дверь в кабинет.

Заходит внутрь и удивляется, что Джанибека за столом нет. Едва она поворачивает голову, в поиске хозяина кабинета, как откуда-то сбоку её притягивают и припирают к стенке мужские руки.

— Почему так долго! Я заждался, — ворчит каганчи, накрывая её губы поцелуем.

Кажется она должна сопротивляться? Или сделать вид, что ей не нравится? Но ведь ей нравится, и даже очень! Руки сами взмётываются и обнимают крепкую шею. С радостью и восторгом она чувствует крепкое мускулистое тело, что крепко прижимает к себе, пока жадный рот терзает и нежит её губы. Удивленный стон слетает с губ и Джанибек слизывает языком. Поцелуй — властный, жадный, будто и вправду голоден до неё мужчина. Может ли такое быть? Вот только голова отказывается думать, она сейчас наполнена искрящейся радостью, что разливается по венам солнечными ручейками. Умелые мужские губы сводят с ума, поцелуй углубляется, становится еще жарче, глубже, будто не может он ею насытиться. Язык ласкает, нежит, вовсю хозяйничает во рту. Вытворяет немыслимые вещи, от которых разум взлетает выше облаков.

Далеко не сразу Джанибек отстраняется. Смотрит мягко, оглаживая девушку по щеке. Она сейчас едва стоит на ногах, если бы не сильная рука на талии, наверняка бы осела на пол.

— Я скучал, душа моя, — мягко рокочет мужчина, — устал сверлить дверь взглядом.

Да как он умудряется говорить после такого? Она едва не забыла как дышать!

— Разве я долго? — шепчет Смирена, с трудом поднимая на него глаза. Сейчас черты лица каганчи заострены, хищно раздуваются крылья носа. Но глаза улыбаются.

— Невыносимо, — хмыкает он.

Смирена протягивает руку и касается его щетины, чуть скребёт ноготками. Хочется урчать от незамысловатой ласки, словно большому коту.

— У меня от твоей бороды лицо горит, — бормочет едва слышно.

— Не нравится? Сбрить?

— Нет! — выпаливает и добавляет смущенно, — мне нравятся твои “колючки”.

Мужчина улыбается и коротко потирается щекой о её ладонь.

— Я бы простоял так весь день, львица моя. Но нас ждут люди. Пойдем.

Каганчи усадил её за стол и, склонясь, подарил ещё один нежный головокружительный поцелуй.

— Невыносимо хочу, чтобы ты стала моей женой, — шепчет в небесно-голубые глаза. Которые от удивления распахиваются ещё больше.

— Но я…

— Я знаю, родная. Семь дней. Но не могу молчать о том, что хочу.

Он отходит от её стола, оставляя в растерянных чувствах. Джанибек невозмутимо садится в собственное кресло, а у нее сбитое дыхание и мешанина в мыслях. Глядит на раскрасневшуюся девушку, на пунцовые после поцелуя губы и против воли улыбается. Как в ней это уживается? Нежность и порывистость, смелость и ранимость. Неопытность и умение воспламенять его одним взглядом. Он ведь сейчас отстранился только потому, что ещё немного — и халат перестал бы скрывать его более чем очевидный “интерес”. А это явно не то, что стоит демонстрировать девственнице, даже если её вкус мгновенно отдаёт сладостью на кончике языка. Стоит только вспомнить… Как же у них всё неправильно! Но с ней, ради неё, он готов нарушать любые правила.

Чтобы не улететь мыслями в жаркое марево собственных мечтаний, Джанибек задорно подмигивает княжне и тянется к колокольчику. Надо заняться делами, пока мозги ещё способны вернуться в разумное русло.

Как же со Смиреной легко работать! Раз за разом удивляться остроте ума и умению посмотреть на вопрос под другим углом. Подхватить его мысль, когда он толком не успел обдумать и выдать результат. Это себя-то он считал хитрым и изворотливым? Хорошо, что девочка не осознает насколько она бесценный бриллиант.

Да, она по-прежнему уходит. И ему хочется выть, как тем посетителям в приемной. Ибо им теперь не стоит рассчитывать на добродушие каганчи. Некому будет заступиться, когда он сорвёт на них раздражение. А он сорвёт. Шайтан побери, девочка должна целиком принадлежать ему! А у неё, оказывается свой мир, куда его пускают с неохотой и малыми шажками.

Джанибеку доложили, что она сдружилась с Гостевым домом. Никогда бы не подумал, что воинственную рысь интересуют дети. И что она умеет с ними ладить. Смирена и сказки? Сколько ещё талантов у миргородского цветка? Каганчи тяжело свыкнуться с мыслью, что не он — главное в жизни женщины, не её солнце и луна. Наоборот — первый раз в жизни он должен добиваться внимания! Да, она глядит на него с несмелым восхищением, но не боится говорить в глаза о недостатках, не боится сказать, что он не прав. Не боится развернуться и уйти! Туда, где её ждут. Оставляя его самого гореть желанием новой встречи.

Непонятно, зачем ей сдались эти шайтановы семь дней, но он приложит все силы, чтобы золотая девочка перестала думать о свадьбе с отвращением. Слишком нравится ему этот северный цветок, чтобы уступить кому бы то ни было.

* * *

— Надин, это что?

Едва открыв глаза, Смирена увидала на подушке розу. Белую, с крохотной розовой каймой по краям лепестков. Пальцы осторожно коснулись — настоящая? Недоуменно села на кровати, взяла в руки и вдохнула головокружительный аромат. Слабая улыбка тронула губы. А следом мысль: “Откуда”?

— А сама как думаешь, госпожа? — с ироничной ухмылкой Надин зашла в покои. Поставила стакан настоянной на лепестках воды, который заставляет пить каждое утро.

— Ты хочешь сказать ОН приходил сюда? Был здесь, в моей опочивальне? — волнение и неловкость заставили смущенно покраснеть. Он видел её спящей? Опять?

— Наглец, что поделать. Хотя я поклялась, что положу цветок на подушку. Но нет, упёрся, как мул, казнью мне грозил, если не пущу.

— А ты?

— А что я? Ещё я казней не боялась. Да только поняла, что мы руганью тебя, госпожа, разбудим и разрешила. Не волнуйся, хани, в моем присутствии зашёл, на пару мгновений только. Ничего дурного не сделал, иначе я бы его подушкой…! По щеке тебя только погладил, оставил розу и ушёл.

Смирена часто-часто заморгала, пряча улыбку в лепестках цветка. Неужели несносный каганчи способен на подобные вещи?

Вот только оказалось, каганчи способен на очень многие вещи. Если видит цель, которой хочет достигнуть. Он не делал банальных подарков в виде украшений и тканей. Вместо этого позвал Смирену в одну из гостевых зал Второго двора, где уже знакомый Юсуф и несколько других оружейников прибыли со своими товарами. Пряча улыбку, Джанибек с удовольствием наблюдал за княжной. У неё блестели предвкушением глаза, но она не теряла головы от обилия драгоценных камней на рукоятях или ножнах. Заявила что у неё всё есть и ничего ей не надобно! Что за девушка? Тогда он пригрозил, что купит всё, что привезли торговцы. Хмурилась и отнекивалась, но потом все же уступила уговорам и позволила купить ей тонкий засапожный кинжал. Без особых украшений, но удобно лёгший в руку.

Вот только гордостью обделены не были оба, и она “отместку” купила кинжал ему. Каганчи обескураженно захлопал глазами, когда Смирена, сурово зыркнув, достала деньги и расплатилась за длинный охотничий нож с серебряным навершием в виде головы барса.

— Это тебе. Подарок от меня, — протянула девушка покупку, — здесь барс. На тебя похож.

Джанибек взмахом руки выслал торговцев вон.

— Мне? Ты купила подарок мне? — недоверчиво переспросил, когда за ними закрылись двери.

— А почему я не могу этого сделать? Мне тоже захотелось тебя порадовать.

— Но это…

— Да, не по правилам. Ну и что? Если от этого приятно на душе? Знаешь, я слышала здесь слово “нельзя” столько раз, что у меня уже звенит в ухе.

Несколько мгновений они бодались взглядами пока наконец мужчина не сдался.

— У меня такого ещё не было, — рассмеялся он, будто бы сам над собой.

Вынул свой кинжал из ножен и вместо него повесил подарок. Усыпанное каменьями старое оружие было отброшено на ближайшее кресло.

— Нравится?

Неверяще покачав головой, он протянул руку и коснулся пальцами её подбородка.

— Спасибо, моя солнечная девочка. Ты в очередной раз заставляешь меня неметь от возмущения и восторга. Ни одна женщина никогда не дарила мне подарков, тем более — оружия.

— Значит, не те были рядом.

— Абсолютно верно. Зато сейчас я нашёл то, что нужно.

Каждый из этих шайтановых дней Джанибек сдерживал себя, дозировал их общение, чтобы и она скучала, чтобы ждала встречи. Нужно привязать к себе как можно крепче, чтобы и не думала смотреть куда-то ещё. Так, как он уже ни на кого не смотрит. Зачем ему те, кто краше или опытнее? Ему нужна миргородская золотая девочка, нужна каждой неидеальной чертой, нужна своей порывистостью и прямолинейностью.

На душе становилось тепло, когда он видел радость в небесных глазах, не важно — бросалась ли она ему навстречу или робко заходила, осторожно прикрывая дверь в кабинет. Он сам устремлялся ей навстречу, словно росток за солнцем. Склонялся и целовал — пылко, голодно, прижимая к себе как можно крепче. Нравилось дарить ей поцелуи, ловить несмелый отклик на движения языка и губ.

Как бы ни был занят, Джанибек заходил к ней каждый вечер хотя бы на пиалу чая. Когда можно побыть с княжной без скопления народа, без вереницы лишних глаз и ушей. Вот только под бдительным взглядом Надин он не мог целовать Смиренку, иначе этот волкодав с неотрезанными ушами, чего доброго, назавтра забаррикадирует двери.

Они с княжной лишь беседовали, обменивались забавными случаями за день. Раз за разом каганчи ловил себя на том, что советуется с ней, ждет её слов, неожиданных мыслей, что рождает эта светлая голова.

Каждый вечер ему не хотелось уходить, но он гнал себя, вытаскивал едва ли не силой. И склоняясь к дорогому лицу каждый день произносил:

— Невыносимо хочу, чтобы ты стала моей женой.