Глава 25

Вышла Яра в гостиную, где слуга, Азим кажется, поставил на столик обед. Беригор оторвался от муштры своих и чужих воинов и заглянул составить компанию. В присутствии мужа дышалось легче, отступали беды перед его непоколебимой уверенностью.

— Совсем ты себя загнала, — проворчал воевода, — лица нет.

— Ты же знаешь как меня злит то, что я понять не могу. Сейчас я не пойму, почему Смиренке лучше не становится.

— Дык, рана ж серьёзная, много крови потеряла. Не удивительно, — пробасил Беригор.

— Нет, здесь что-то другое. Ладно, не будем об этом. Как дела с дружинниками?

— С нашими — хорошо, остальных — учим. Не пойму только, чего вышеградский воевода себя странно ведет.

— В смысле?

— Да он как узнал, что княжна ранена, аж с лица спал. Хотел бежать сюда, сломя голову. Лично прознать о её самочувствии. Насилу удержал да объяснил, что покои в закрытом Четвёртом дворе, куда никому хода нет.

— Странно. С чего вдруг такая прыть? Они с девочкой знакомы, не более. В Вышеграде Вацлав вокруг нас крутился, но не он один. Многие были благодарны за Линку. Надо бы объяснить ему, что здесь гонор и баронские замашки не к месту. Джанибек долго разбираться не будет, отрубит голову, а потом выяснит — виновен или нет.

— Что про них со Смиренкой думаешь?

— Не знаю. Вижу, что небезразлична она ему. Джан места себе не находит, переживает. Лекаря дворцового задёргал, мне покоя не дает. Надин сказала, что гарем свой распустил, а так его папаша по большой любви делал. Вижу, что каганчи изменился, не знаю надолго ли?

— Ежели мужик себя через колено ломает, значит в сердце самое зазноба попала, — улыбнулся Беригор.

— Вот только Джанибек — будущий правитель. А значит, врать умеет лучше других, даже себе. Мне сейчас сложно сказать — увлечение у него необычной девочкой или что-то глубже. А главное — что думает и чего хочет Смирена.

— Чует моё сердце — не отпустит он её, — хмыкнул воевода.

— Я и спрашивать не буду! Стоит девочке только заикнуться, что домой хочет — в этот же день уедем.

— Помнится князь наш город закрывал, когда думал, что одна беглянка сбежала, — мужчина улыбнулся воспоминаниям.

— Значит и другое повторим — войско под стенами города. Только теперь наши стоять будут. Думаешь, Велеслав спустит, что его сестру в заложницы взяли?

— Да уж. Надо бы это дело полюбовно решить. Иначе вышеградские войска на сторону валоров станут. Нелегко придётся.

— Разберёмся. Мне тоже кровь проливать не хочется. Но если по-другому никак — сам знаешь.

Их беседу прервал Джанибек. Вошёл в гостиную стремительно, внимательно посмотрел на обоих. Он уже смирился, что его покои перестали быть личными. Яра проводила здесь большую часть времени, Беригор наведывался к жене, но не заходил дальше гостиных, и не частил. Большую часть времени был занят с войсками. Шутка ли — такую прорву народа в кулаке держать.

— Как она? — первым делом, как всегда, спросил каганчи.

— Всё так же. Пару раз задрожали веки, но глаз так и не открыла.

Мужчина нахмурился и кивнул. Ещё один кусок надежды отломился, чтобы воткнуться шипом в его сердце. Почему девочка не возвращается? Все в один голос твердят, что должно уже наступить улучшение. А её будто само Небо не отпускает.

— Пойду проведаю, — и пусть Надин с Аишей посменно дежурят у постели девушки, готовые позвать на помощь, Джанибек был рядом, когда выдавалась любая свободная минута.

Присаживался в кресло и привычно брал за руку. Такая снежно-белая кожа по сравнению с его пальцами. Больно было на неё смотреть, невыносимо горько. Не должна женщина страдать, когда рядом есть мужчины. Не должна одна девушка спасать целый город ценой своей жизни.

“Почему ты мне не сказала? Почему не пришла ко мне?” — эта мысль терзала и мучила. Горько было осознавать, что не заслужил её доверия. Того самого, безоговорочного. Оттого и взвалила всё на плечи свои хрупкие. Потому как не было рядом, по её разумению, никого, кто разделил бы ношу без упрёков и высокомерия.

Стыдно, но права была в своём решении промолчать — наломал бы он дров, заикнись только Смиренка, что идёт встречаться с заговорщиками. Бейлюки никогда бы не смогли спасти детей так ловко, как это сделала Яра. А значит, чьи-то матери сейчас утопали бы в слезах. Хадир… пока бы его привезли в допросную, в городе бы уже начался мор и бунт. А главарь отступников затаился бы, чтобы вновь ударить из-за угла.

Всё она сделала правильно. Всё, кроме одного — жизнью своей рисковала. Разве можно так безжалостно к себе за-ради других?

Мужчина медленно поглаживал узкую ладонь. Никогда у него не было женщины с мозолями на пальцах. Ещё и от оружия! Улыбнулся своим мыслям, с нежностью вглядываясь в её лицо. Сейчас каждая шероховатость и трещинка на коже дороже всего на свете. Каждую он зацелует и занежит. Одна она такая, его золотая девочка, и другой не надобно.

Джанибек говорил с ней, часто и помногу. Если уж глаза в глаза не сумел, то хоть так… Может услышит, как он её зовет и вернётся? Надежда — она завсегда на крошечной ниточке держится.

— Твоя книжица… зачем ты порвала её, моя маленькая? Даже не представляешь сколько времени я проводил за ней, сколько раз перечитывал. Мне дорога каждая строчка, я многое запомнил наизусть. Ты у меня такая талантливая! И знаешь, я ведь собрал её заново, скрепил все клочки и кусочки тонкими золотыми скобами и теперь вновь могу её читать. Иногда даже кажется, родная, будто слышу стихи твоим голосом. Пообещай, что напишешь ещё? Как же мне тебя не хватает… Вернись, умоляю, вернись сердечко моё. Всё отдам, только бы ты глаза открыла!

Прижал тыльную сторону её ладошки к собственному лбу и зажмурил глаза. Выть хотелось от тоски, словно брошенному псу. Зачем всё так? Верни её, Небо!

Деликатно, со стуком, вошла Яра. После того неприятного разговора была сдержана, но Джанибек часто ловил на себе внимательный, изучающий взгляд. Затаилась волчица. Без слов становилось понятно, что будет убеждать свою подопечную уехать. Джанибек был уверен в своей девочке и в… ну пусть, хотя бы горячей симпатии, ибо она не говорила о чувствах, но целовала так жарко и охотно! Вот только не считаться с влиянием наставницы на подопечную было нельзя. Должна Яра поверить в серьезность его намерений.

— Ничего? — спросила женщина.

— Всё также, — Джанибек согревал девичьи пальцы в своих руках. Целовал мягко и бережно.

Это он когда-то считал, что нельзя выказывать чувства на людях? Какая чушь — сейчас готов проорать о любви с самой высокой башни города! Он дышит ею, засыпает и просыпается с её именем. Она — и никто более! Все мысли и чаяния, каждый стук сердца умоляет её очнуться.

Яра подошла к столику и вновь закопошилась среди пузырьков.

— Опять будешь колоть?

— Буду. Но уже укрепляющее.

Когда чуть затянулись порезы, служанки одели княжну в тёплую ночную рубашку. Несмотря на то, что по-прежнему была укрыта тёплыми одеялами, а в комнате жарко топился камин, Крошечку часто знобило. Оттого, выпроводив ночью Яру, каганчи беззастенчиво забирался под одеяло и грел свою единственную, уложив её голову себе на плечо. Короткие и такие горькие минуты счастья!

Яра подошла к постели.

— Поверни-ка её, — но едва только Джанибек склонился, чтобы бережно уложить ненаглядную на бок, как женщина властным жестом остановила, — это ещё что? Посвети.

Вдвоём они склонились над бледным, умиротворенным лицом. На щеках, один за одним, словно по мановению бороды джинна, начинали проступать мелкие красные пятнышки. Яра отложила шприц и откинула одеяло. Оттянула ворот сорочки, потом задрала подол, обнажая ноги. Коротко, но цветисто выругалась. Живот и плечи княжны начали сплошь покрываться красной сыпью, за которой почти не было видно белизны кожи.

— О, Небо! — пробормотал Джанибек, сжимая кулаки. — Неужели “красная лихорадка”?

— Это ещё что такое?

— У нас этим болеют дети. Если заболевает взрослый, то это… очень плохо кончается. Оттого у нас чужаки не приживаются, — тёмные брови нахмурились, — Смирена не болела таким в детстве?

— Я не знаю. Чем вы лечите эту лихорадку?

— Насколько я знаю — детей особо ничем и не лечат, у них легко проходит. А взрослых… взрослым ничего не помогает, — глухо добавил он.

— Чушь собачья! На ветрянку вроде похоже, или краснуху, но сыпь какая-то странная… Почему так быстро темнеют корочки? И где вообще она могла её подхватить?

— Дети. Она ходила в Гостевой дом к детям. Но я и подумать не мог… — Джанибек стиснул зубы, пытаясь удержать подступивший к горлу ужас, — я вызову дворцового лекаря и Аль-Низами. Пусть думают как ей помочь. Яра, тебе лучше уйти, чтобы не заразиться.

— Я болела ветрянкой в детстве, будем надеяться, что это схожие болезни. А кроме того, я уже столько времени с ней, что в любом случае уже заразилась. Никуда я не уйду, — Яра положила ладонь на лоб девушки, — она горит.

Джанибек вызвал во дворец сначала старого Аль-Низами, потом всех, маломальских смыслящих в лекарском ремесле. И все, как один, твердили: “красная лихорадка” у взрослых — только уповать на милость Неба.

Старый ученый, правда, приволок несколько укрепляющих снадобий, но как их влить в девушку, если она мечется по постели, а зубы не разжать даже кинжалом? Кричит и бормочет рвущее сердце: “Зачем ты так со мной? Ты, это все ты… лучше мне умереть!”.

Бережно сжимает Джанибек её обезображенные ладони, кое-где ранки сочатся, причиняя ещё большую боль. Едва подсохнут корочки — на их месте выступают новые волдыри. Он смазывает раны мазями, чтобы хоть немного унять боль, а она тихо плачет сквозь беспамятство. И душа плачет вместе с ней. Потом, в горячке, княжна начинала метаться по постели. Он прижимал её к себе, мягко удерживая. Ибо сыпь от резких движений начинала тереться о ткань — помнил Джанибек по детству, этот невыносимый зуд, когда кожу с себя зубами хотелось содрать. Мечется Смирена, рычит, а он баюкает её в объятьях. Нежно воркует и шепчет слова ласковые. Не сразу, но затихает она в его руках. В такие периоды, уткнувшись в него, тихо и жалостно скулит, разрывая ему сердце.

— Крошечка, отдай мне свою боль… Отдай свои раны… Отдай мне всё это. Жизнь моя, дыхание моё! Пусть лучше я сдохну, чем ты так мучаешься. Живи, родная, прошу тебя, только живи!

Алтын-дагаш, узнав о случившемся, погрузился в траур. Сейчас даже самый распоследний блюститель традиций простил ей и непокрытую голову, и мужские штаны. Разве ж значат что-то подобные мелочи, когда жизнь её на волоске? Люди, не сговариваясь, толпами повалили в храмы, умоляя Небо не забирать ту, что спасла город. Зная, ЧТО она предотвратила ценою жизни, горожане готовы были за неё умереть. Если бы только это помогло. Многие оставляли записочки у Первых врат дворца с пожеланиями выздоровления. Бейлюки каждый вечер собирали их и мешками тащили в Диванлик, в приёмную залу каганчи. Но там он почти не бывал. Его вообще выключило из привычной жизни. Он почти не спал и не ел. Понимая его состояние, даже каган не дёргал сына.

Джанибек видел всё. И как с каждым днём смурнела Яра, как отчаянно поджимают губы Аль-Низами и дворцовый лекарь. Но он не собирался смиряться. Не хотел. Не мог. Самолично мазал снадобьями сочащиеся раны, держал за руки, когда она металась в бреду, по капле вливал немного тёплой воды или чая. Он был готов на всё. Вот только периоды покоя девушки становились всё короче, болезнь жадно высасывала последние силы.

Сегодня Яра, которую он отправлял отдохнуть, вернулась быстрее, чем он думал. Тоже не могла ни есть, ни спать. Сражалась за жизнь воспитанницы с остервенением. Она применяла весь свой арсенал, но могла только на время унять жар, когда Смирена, красно-чёрная от сыпи, расслабленно проваливалась в сон. Тогда можно было влить в неё немного тёплого питья и надеяться, что сон даст ей хоть временное облегчение. Увы, ненадолго.

— Как она?

— Опять начинает гореть, — не испытывая никакой брезгливости, каганчи коснулся покрытого сыпью лба девушки.

— Я уже не знаю, что делать, Джан, — Яра устало покачала головой, — мои лекарства почти не помогают. У неё сердце может не выдержать такой горячки.

— Я не могу её потерять. Сделай что-нибудь! — рявкнул мужчина.

— Я не знаю, что сделать. Если ваши лекари разводят руками, что ты хочешь от меня?

— Чуда! Я хочу чуда. Разве она не стоит этого?

— Она стоит всего. Но чудеса — не по моей части. Я бы вызвала Драгомира, но он предупреждал, что почти бессилен ваших землях. У вас другая вера, другие боги. Ваша земля будет высасывать из него силы.

— Может в Миргороде есть лекари? Или послать в Вышеград?

— Ты думаешь они успеют? — тихо спросила Яра.

— Нет, нет и нет! Я не готов её отдать. И не отдам!

Джанибек заметался по комнате, как барс в клетке. Изнутри скреблось и выло, а страх потери острыми когтями рвал душу. Не может он её потерять! Не может. Нужно было действовать, что-то делать, но что? Небо, ты не можешь быть таким безжалостным!

В дверь опочивальни поскреблись. Смущаясь, вошёл хмурый Аль-Низами. Дал ему каганчи доступ в свою опочивальню в любое время, но всё одно робел старый лекарь, проникая в святая святых личных покоев.

— Что у тебя, старик?

— Мне нужно тебе кое-что сказать, мой господин. Наедине.

— Это стоит того, чтобы я отошёл от моей кагарат?

— Думаю — да.

— Я вас оставлю, — Яра, не раздумывая, направилась к дверям. Понимала, что скорее всего, это лишь очередная безумная идея. Очень хочет старый лекарь помочь, но что делать, если уже все способы испытаны? Сама почти руки опустила.

Дверь за женщиной тихо прикрылась.

— Говори.

— Ко мне пришел человек от одного…. Его зовут Гаррид-магрибинец.

— Кто он?

— Он не местный, но давно живёт тут. Мало известен по городу, потому как связан с преступным миром. Опасный, беспринципный человек. Большого ума и таланта, но совсем без совести. За его умения преступники хорошо ему платят и позволяют многое. До меня доходили слухи, что он в своей жажде знаний делает много непотребного. Даже… проводит опыты на людях.

— Мне всё равно чем он занимается. Зачем ты о нём рассказываешь?

— Его человек сказал, что у Гаррида есть лекарство от “красной лихорадки”, но отдаст он его только тебе. каганчи, лично в руки. Встреча должна состояться сегодня. И я должен привести тебя одного. Мне очень это не нравится, господин! Похоже на ловушку.

Ещё не дослушав, каганчи вскочил на ноги.

— Я даже раздумывать не буду, мой старый друг, — кривая усмешка тронула мужские губы. Джанибек схватил с кресла накинул на плечи камзол. Ножны с саблей привычно легли на пояс, — встречусь с самим шайтаном, если это поможет моей кагарат. Куда нужно идти?

— Его человек ждет в моей лавке. Он проведёт. Даже я не знаю, где логово Магрибинца.

Джанибек подошел к постели. Склонился, вглядываясь в дорогое лицо. Смирена тяжело дышала, сухие обветренные губы полуоткрыты. Сколько раз он страстно целовал их? Сколько гладил, ощущая подушечками пальцев нежный атлас кожи? А сейчас не может даже коснуться, чтобы не причинить ещё большей боли. Бедняжка охрипла уже от стонов и криков. Мужская рука осторожно огладила золотую косу:

— Если у него есть лекарство — я его добуду, моя девочка. Всё сделаю, чтобы ты жила. Только дождись, хорошо? Потерпи ещё немножко, моё зёрнышко кардамона, — поцеловал в макушку и вышел.

На вопросительный взгляд Яры ответил обтекаемо:

— Мне нужно кое-что проверить. Присмотри за ней, — последнее было лишним, ибо наставница ни за что бы не оставила девочку.

— Помощь нужна?

— Справлюсь, — хмыкнул мужчина, покидая покои.

В сопровождении торопливо семенящего Аль-Низами, он вышел из дворца и прищурился от яркого солнца. Совсем позабыл как выглядит небо. Он и счёт времени-то потерял, не отходя от постели с болеющей девушкой. “Будущей женой!”, - поправил себя упрямо. Никто и ничто не могло его заставить думать иначе. И потерять её он тоже не может.

Проходя по аллее, услышал шум и звон оружия на ристалище. Ему докладывали, что теперь Малик большую часть времени проводит там. Даже воевода Беригор удивлялся остервенению, с которым за военную науку взялся молодой принц. Джанибек понимал брата — его самого осознание бессилия подстёгивало почище кнута. Ни власть, ни деньги, ни собственная хитрость не могли справиться с тем, из-за чего в его постели теряла последние силы любимая женщина.

Любимая! Давно он в душе называл её только так. Первый раз — как громом поразило, а потом умиротворение накатило — правда это. Не симпатия, похоть или восхищение. Иное. Больше, глубже. Не случалось с ним такого, думал, что сможет избежать — слишком умён. Властвовал над женщинами, обладал, подчинял своей воле. Но ни за одну не болела душа, ничьи раны не мучили злее собственных.

Понял это, когда в очередной раз ссорился с Маликсаром. Малолетний упрямец завел очередную песню про то, что Смирена Джану не подходит. Слишком свободолюбивая, слишком сильная. Видимо братишка не терял надежды заполучить княжну себе. Вполне может быть, что и Смирену уговаривал не выходить замуж. Бесили обожание и настойчивость, с которой младший не оставлял попытки заполучить её. Каганчи тогда рявкнул в сердцах:

— Ты ведь так уверен, что ей будет плохо со мной, да? Что я всенепременно буду тиранить и измываться. Что когда она придёт в себя — я запру её в гарем? Чтоб и носа не смела высунуть. Смирится, будет послушна моей воле и нашим традициям. Только так и никак иначе. Это ты хочешь от меня услышать, да, младший? Так вот — не дождёшься. Она станет моей женой и будет делать всё, что захочет. А я помогу. Потому, что люблю. Потому, что для меня главное — чтобы она была счастлива.

Замолчали оба, друг друга сердито сверля глазами. А Джанибека будто молнией поразило. Ведь не покривил душой, ни слова неправды не сказал. Любовь, та, что незаметно прокралась, выжгла её имя у него в сердце. Ею одной он дышит и живёт, с нею каждый вздох делает. Готов швырнуть к ногам княжны всё, что для него прежде имело значение: свой гонор, свои привычки и желания, осознание своего превосходства и эгоизм. Пыль это и тлен, что рассыпался под взглядом небесных глаз. Пусть только она выживет, а любовь свою он каждый день будет доказывать. Баловать свою золотую девочку, давать ей всё, о чём она только помыслить сможет. И если ради неё надо пойти наперекор традициям — он сделает это, не задумываясь. И не только. Весь мир не нужен, если в нём не будет её.

Видать что-то увидал в его глазах Маликсар, потому как замер, а потом кивнул изумлённо и весь как-то сник. Не твоя она, судьба, братишка. Ты ещё встретишь свое счастье. Рыкнул юноша раненым зверем и выбежал вон.

С тех пор будто подменили парня. Для него сейчас существовало только два места — это ристалище и библиотека. Там он выматывал тело и разум до тёмных кругов перед глазами. Единственное на что отвлекался — это несколько раз в день заходил справиться о самочувствии кагарат. Услыхав, что улучшений нет, стискивал зубы и уходил в библиотеку. Подымал самые древние, пыльные фолианты — надеялся найти лекарство. Или хотя бы намёк на то, как можно помочь Смирене. Вот только не зря “красная лихорадка” считалась бичом для чужаков. Не бывало выживших среди взрослых.

Из-за больных ног старого лекаря, что не позволяют забраться на лошадь, пришлось идти пешком. Широко и стремительно шагает Джанибек по улочкам своего города. Не замечает ни шепотков за спиной, ни сочувствующих вздохов. А кто-то и вовсе торопливо отступает с дороги, ибо нет силы, способной его остановить. Ничто для него сейчас не имеет значения. Безумная надежда, та, что вспыхнула помимо доводов разума, заставляла ускорять шаг. Да так, что несколько раз приходилось Аль-Низами его окликать, никак не поспевал он за каганчи.

А вот и лавка старого учёного. Первым Джанибек распахивает дверь и первым заходит внутрь. Внимательные тёмные глаза находят в знакомой до последней щербинки комнате незнакомца. В скромном халате и шароварах, наверняка слуга. Уже не молод, седина не только в шевелюре, но и в густой короткой бороде. Увидав каганчи, он вежливо и низко кланяется.

— Ты должен меня провести?

— Следуй за мной, мой господин, — снова кланяется слуга.

— Я пойду с вами! — запыхавшийся Аль-Низами хватается за дверной проём, пытаясь отдышаться.

— Зачем, старик? — удивляется Джанибек. — Ты не воин. Не сможешь даже убежать в случае опасности.

— Я не доверяю Магрибинцу. Уж громко закричать или позвать на помощь — сил у меня хватит. Не пытайся меня остановить, каганчи!

— Ну пошли тогда, — хмыкает он. А на душе тепло от того, что старик, даже осознавая собственную немощь, пытается за него заступиться.

А ведь вполне может быть, что это дорога в один конец. Дружба — она именно в этом, в молчаливом упрямстве, когда делают не то, что советуют разум с инстинктом выживания.

Слуга торопливо ведёт их по городу, всё дальше и дальше от центра. Узкими и неопрятными становятся улочки, все беднее одеты жители. Дурные запахи бедности и горя не может прогнать даже морской ветер. Джанибек почти не узнает этот район. Понимает, что где-то возле доков, но именно с той его бедной и преступной стороны, куда предпочитают не соваться не только приличные жители, но и городская стража. Здесь свои законы, свои правители и свой суд. Здесь право сильного решает — сколько зла ты можешь сотворить безнаказанно. Слабые здесь вынуждены выживать, терпеть зло или выполнять чужую волю. Потому что на свою волю они не имеют права. Здесь забывается многое — честь, человеческое достоинство, гордость. Ценится всё самое страшное, что может породить человеческая душа, загнанная во тьму.

Вот наконец неприметный дом, один из многих. Окна здесь не выходят на улицу, во избежание грабежей, только во внутренний двор. Слуга стучит определенным стуком и ему отворяют. Узкие и низкие входные двери, чтоб тяжело было вломиться. Но и гостям приходиться протискиваться, низко склоняясь. Сразу за тесным коридором — большая комната. В ней стоит полумрак, но даже он не скрадывает грубости сколоченной деревянной мебели. Единственное просторное кресло у дальней стены. В нем, обложенный подушками, восседает мужчина. Или уже старик? В неровном свете ламп не разобрать возраста — ввалившиеся щеки и желтоватая пергаментная кожа придают ему лет. Но в глазах, пусть и мутноватых, светится недюжинный ум, а хищный нос с горбинкой говорит об упрямой воле. Может благодаря ей он ещё жив?

Слуга, тот, что их провожал, подходит к хозяину и молчаливой тенью встает за его спиной. Джанибек осматривается по сторонам. Окно всего одно, закрыто густой решеткой. Дверей две. В одну они вошли, вторая, вероятно ведёт вглубь дома. Длинный стол, скамьи вдоль стен — здесь и не пахнет жилищем, семейным гнездом. Скорее что-то казённое, место для работы, где не может быть уюта и домашнего тепла.

— Это ты Магрибинец? — Джанибек проходит в центр комнаты и засовывает большие пальцы за пояс. Вторую руку держит поближе к оружию, чтобы успеть вытащить клинок в случае опасности. Слишком нарочито незнакомец демонстрирует беззащитность. В этом районе и не держать под рукой даже плохонького ножа? Видать такая у него репутация, что грабители обходят дом стороной.

— Здравствуй, грозный каганчи Джанибек, — голос больше похож на громкий хриплый шепот. Будто злой дух катается на несмазанной двери. И вовсе нет в этом голосе почтения, лишь насмешка и плохо скрытое торжество, — прости, что не встаю, чтобы поприветствовать высокого гостя. В том году у меня отнялись ноги. Да и в целом — недолго мне осталось. Аль-Низами? Рад тебя видеть, старый упрямец.

— Не могу сказать тебе тоже самое, — буркнул ученый, сердито дёргая себя за бороду.

— Это правда, что у тебя есть лекарство от “красной лихорадки”? — резко спрашивает Джанибек.

— Пра-а-авда, — довольно тянет Гаррид. Большой рот растягивается в довольной ухмылке, — мой могучий разум создал нечто великое! Но тебе лучше не знать, как я его придумал и сделал. Бедные, никому не нужные бродяги… Десятки опытов, десятки людишек… Оно работает, можешь не сомневаться. Я вылечил пятерых — тех, кого успел найти до того, как их забрало Небо.

— Что ты хочешь за него? Золото? Земли? Титул?

Глаза с воспалёнными красными веками пронзительно глядят на собеседника. Ухмыляется он, чувствуя себя хозяином положения. Знает, что сейчас позволено всё. Как упоительно, что он — умирающий калека может помыкать самим наследником Валористана.

— Говори уже! — рявкает Джанибек.

Нехотя, но всё же размыкаются узкие губы:

— Твою жизнь.