Глава 27

Ох, не лишними оказались сопровождающие — ни Яра с нур-бейлюком, ни десяток воинов, что он с собой кликнул. Ибо проходу Смирене точно б не дали, пришлось воинам расчищать дорогу. Кто-то из жителей молчаливо кланялся, а кто-то пытался остановить её коня и выразить благодарность лично. Выкрикивали на дороге, в окнах домов, с крыш — благодарили, славили, восхищались… Через некоторое время ажно шея устала кивать, принимая добрые пожелания. Боги, зачем так-то? Я же не за спасибо это делала.

Всё ниже Смирена опускала голову, жалея, что нет под рукой шапки али косынки. Зачем столько внимания? Смущает оно и краснеть заставляет. Так много и витиевато хвалят, что кажется, будто про кого другого говорят.

— Тебе теперь чтоб в город выехать — армию с собой брать надо. Как бы не затоптали благодарные жители Алтын-дагаша, — хмыкает Яра.

— Они просто шумные и открытые. Через недельку позабудут и успокоятся.

— Ты серьезно? — скептически посмотрела на неё наставница, — то-то сейчас у каждого второго оберег на шее в виде фигурки с желтой косой. Ничего не напоминает?

— Быть такого не может!

— Вляпалась ты в этот город Смиренка, по самое не балуйся. И только ли в город? — внимательный прищур заставил отвести глаза. Не умеет она врать наставнице, хоть тресни!

— Никуда я не вляпалась. А уеду — и имени моего не вспомнят.

— Ну-ну.

— Я вот подумала — может у жителей города попросить помощи? Думаю, подсобят в поисках Джанибека?

— Приходило мне такое в голову. С одной стороны — горожане благодарные будут носом землю рыть, чтоб тебе угодить. А с другой — похитителей спугнём. Запаниковать могут и наделать глупостей. Оставим эту меру, как самую крайнюю. Скажи лучше — на что ты надеешься в разговоре Низами? Он честно рассказал всё и нам, и дознавателям. И даже самому кагану.

— Я не знаю. Но не могу сидеть на месте. Мне нужно действовать. С чего-то начать.

Вот только на базаре было ещё хуже, чем по дороге к нему. Коней оставили у самого входа, а сами вошли под арку. Мгновенно разнеслась весть, будто порыв ветра прошёл над древними сводами: “Она! Она тут”. Ежели бы не опасались грозно хмурившего брови нур-бейлюка и его людей — как пить дать рванули к ней навстречу. А так — обступили торговцы и зеваки, словно круги на воде, но вежливо отеснённые стражей, держались поодаль. Отшагивали только опасливо, ежели под взгляд наставницы попадали. Про неё в Валористане многие слыхали, оттого понимали — ежели от взгляда её мурашки по спине, то и в остальном церемониться не будет. Про не по-женски тяжёлую руку многие уже слыхивали от бейлюков.

Лавка Аль-Низами была закрыта наглухо. Так он устал от постоянных зевак и любопытных расспросов, что предпочел затворить двери. Да только когда это миргородцев останавливало? Решительный стук кулаком, не раз и не два. И окрик:

— Открывай уважаемый! Иначе дверь вышибу, — злой решительности в княжне сейчас столько, что и впрямь готова садануть плечом, вышибая старые доски. После некоторой заминки прислужник его открывает дверь. В лавке темно, только внизу на лестнице в подвал видна полоска света.

— Это вправду ты, хани? Не обманул меня слуга? — раздается снизу голос. Старый ученый предпочел удалиться в лабораторию, настолько его задергали любопытные жители.

— Это я, уважаемый.

— Спускайся вниз, хоть погляжу на тебя. А то уж не думал, не чаял.

Бейлюки остаются снаружи, а троица гостей спускается по пологой лестнице. Внизу светло, пахнет дикой смесью ингредиентов, нагретого металла и извечным любопытством. Тем, что не даёт уйти на покой и положить мозги на полку.

— Госпожа! — Низами отставляет с огня стеклянную емкость и кряхтя подымается с табурета, — приветствую, уважаемые, — кивает Яре с Ришадом.

— Здравствуй.

— Безмерно рад тебя видеть! Хвала Небу, ты снова на ногах. Это настоящее чудо!

— Я хочу знать, что произошло. Откуда лекарство, кто его дал и что было дальше.

— Я ведь уже всё рассказал. Мне добавить нечего, — развёл старик руками, — кроме того, что я потрясён поступком каганчи.

— Почему он… не отобрал лекарство силой? Там было много народу?

— Нет, только Гаррид и его слуга. Но он взял с с Джанибека слово не убивать и согласиться на его условия, прежде чем отдал снадобье. Лекарство хранилось в тайнике, и каганчи никогда не нашел бы его в том доме, вздумай он перебить негодяев. Он не стал рисковать и согласился.

— На что он согласился? — похолодело у Смирена за грудиной.

— Гаррид потребовал, чтобы каганчи стал на сутки его рабом.

— Что?!

— Он взял с него слово, что каганчи его не убьет, и взамен пообещал не калечить, пока тот будет его рабом.

— Но… но зачем?

— Упоение властью для умирающего калеки — единственная доступная радость, — криво улыбнулся старый учёный, — Гарррид умирал, я сам видел это. Каганчи же решил, что сутки унижения — это ничтожно малая плата за твою жизнь, хани. Никто не думал, что так всё обернётся. Наследник престола пропал, а полупарализованный Гаррид всё ж таки умер не своей смертью. Мне сказали, что его нашли убитым в канаве неподалёку.

Сжалось всё внутри от этих слов. Больно, горько! Ох, глупое сердце, когда ж ты кровоточить и надеяться перестанешь?

— Мы прочесали весь район, хани, — подал голос Ришад, — но ничего не нашли. Там трущобы, опасное место, всё испещрено тайными ходами и норами. Если не знать, где искать, то можно никогда не найти.

— Джанибека не могли вывезти и города?

— Каган закрыл порт, на городских воротах досматривают так, что мышь не проскочит. Но пока безрезультатно. Правитель рвёт и мечет.

— Может съездить в тот дом?

— Мы уже были там. И я с волчатами, и дознаватели кагана — там лишь стены и старая мебель. Ничего примечательного.

— Что тогда?

— Тупик. Надеемся, что тайные люди на базарах и в чайханах услышат. Проверяем любые слухи и домыслы.

— Как же так? — Смирена растерянно присела на табурет, — не бывает, чтобы человек пропал бесследно. Тем более — такой… Зачем он один туда пошёл?

— Это было условием Гаррида. Каганчи сказал, что встретится с самим шайтаном, лишь бы достать тебе лекарство, хани.

— Я смотрю у вас с ним это общее — в одиночку влезать в передряги, — зыркнула Яра.

— Я… я не… — Смирена опустила голову и замолчала. А что тут скажешь?

Все в комнате неотрывно глядели на княжну. Без слов понятно, как остро девушка переживает произошедшее. Корит себя. Да в жизни она себе не простит, если… Пусть Джанибек обманщик и подлец, но рискнуть жизнью ради неё..? Зачем? Мотало внутри из стороны в сторону, от надежды “а вдруг это нечто большее” до “это ничего не значит”. После такого обязательно его спасти надобно, чтоб в лоб спросить — зачем? Зачем сие сделал? Чтоб до конца вызнать, что меж ними. И почему собирался её в гарем запереть, ежели совсем иное обещал? Столько вопросов… Правды хочется, чтоб уж наконец всё для себя решить. Может опосля правды сердце кровоточить перестанет да обидой захлебываться? А сейчас ещё и страх за него по венам разливается. Ох, за что мне всё это?

Нет, всенепременно нужно найти каганчи, иначе она и впрямь уехать не сможет! Разве можно удрать домой, когда человек за твою жизнь заплатил столь цену высокую? Ей-то уж точно совесть не позволит. Вот только все благородные мотивы разбиваются о глухое гранитное “где искать?”. Ежели Джанибека каганские дознаватели столько времени ищут, аж с ног сбились, то что может она?

Смирена кусала губы, разум напряжённо искал ответа и не находил. Неужели она столь глупа, что не может ничего придумать? Слишком большой и незнакомый город. Чужой. Да и врагов у каганчи немерено.

— Не мучай себя, малышка. Поехали обратно, — Яра положила руку на плечо в сочувствующем жесте. Ох, на лице всё у девочки написано. Украл и разбил её сердце ветреный каганчи. Но ведь жизнью так отчаянно, как он, ради абы кого не рискуют? Что меж ними есть и что произошло?

— Да, хорошо, — Смирена поднялась на ноги, — а мы можем… можем заехать в храм? Ну тот…

- “Тот самый”? — мягко улыбнулся Ришад.

— Это что значит?

— Горожане теперь зовут храм Небесного утра только так. И ещё многозначительно приподнимают брови. Конечно мы заедем, хани. Я отправлю людей, они освободят нам немного места. Теперь там почти всегда многолюдно.

Ох, не хотелось Смирене толпы и любопытных взглядов, нахмурилась, но смолчала. Теперь не откажешься. Что подумают? Что девчонка капризная, на ходу решения меняет. Оттого кивнула и тепло попрощалась с Аль-Низами. Стараясь не смотреть в горящие сочувствием глаза.

В храме встречать их вышел главный шаман и с ним ещё несколько служителей. Смуглый седой, с внимательными цвета гречишного мёда, глазами. Голубая накидка укрывает чуть сутулые плечи.

— Приветствую тебя в нашем храме, дитя. Для нас это большая честь и радость, — все как один служители поклонились, едва их маленькая процессия въехала на территорию. Смирена не совсем ловко выскальзывает из седла и приветственно склоняет голову.

— И я вас приветствую, шаманы, — за спиной встаёт Яра и нур-бейлюк. Взгляд служителя чуть задерживается на женщине, но потом он переводит глаза на девушку, едва заметно улыбаясь — мол, теперь понятно в кого княжна такая.

— Что мы можем сделать для той, что спасла наш город и наших людей?

— Боюсь, что не всех я спасла. Здешние служители…

— Часть из них успела избежать резни, хани. Знаешь, я здесь когда-то начинал свой путь служителя, и вот — вернулся. К самому главному в жизни судьба ведет самыми кривыми тропами. И только от нас зависит — дойдем до конца или свернём на полдороге, — глянули на неё проницательные тёмные глаза, да только и она взгляд не торопилась отводить. Намекает на что-то шаман или для красного словца плетёт? Уж больно пронзительно смотрит, будто знает, что у неё на душе. Разве такое возможно? Глубина в его очах такая, будто вечность на мгновение приоткрылась. Опустила ресницы девушка, пряча недоумение, да из уважения к преклонным годам служителя.

— Я рада, что часть ваших людей выжила.

— На то была воля Неба. Которая исполнилась твоими руками. Мы все благодарны, что в ту страшную ночь ты не дрогнула. Знаешь, за всю нашу историю, не бывало такого, что женщина может взять оружие и защитить город. Нам еще предстоит осознать ТО, что ты сделала. Но знай, дитя, что благодарность Алын-дагаша всегда с тобой. А ты в наших сердцах, Самирен-хани.

— Я сделала то, что должна.

— Мало кто из мужчин соглашается так самоотверженно выполнить долг. Наверное, мы что-то должны понять про женщин, чего раньше не подозревали. Но ты должна знать, хани, что вдохновила поступком целое море людей. Не всех, но многих. Кто-то захочет стать лучше, а кто-то не сделает подлости, потому что она гадко выглядит на фоне твоего подвига. Это великое чудо. Скажи, что мы можем сделать для тебя?

— Вы позволите мне посидеть немного в главном зале?

— Разумеется, — искренне удивился её просьбе главный шаман, — тебе всегда рады в любом храме Неба. Пойдем со мной. Мои люди позаботятся, чтобы тебя не беспокоили.

Большой процессией они вошли в храм. И опять у Смирены душа замерла от восторга. Есть здесь что-то незримое, когда кожей ощущаешь, хоть и не видишь глазами. Чтоб не привлекать внимания — а народу тут и впрямь было много, она попросила усадить ее где- то с краю. Не стали с ней спорить, выполнили просьбу.

Села княжна на коврик возле гладкой порфировой колонны. Камень густо-бордовый, цвета запекшейся крови. Да уж, немало её пролито было в ту ночь. Глаза сами нашли тот угол, где отрава горела. Отмыли всё да только чуть-чуть, в паре мест остались тёмные пятна. Въелись в камень, как события той ночи в память. Словно наяву голос Джанибека в голове зазвучал — рычащий, надрывный. Было же это? Не мог разум так над ней потешаться? А каганчи, выходит, мог? Обещать ей, что единственной она будет, а брата уверить, что запрёт в гарем и заставит подчиняться. Брату врать — резону нет, выходит врал Джанибек ей. Ох и горька правда, так горька, что комом в горле стоит. Распирает грудь, ажно дышать тяжело и больно. Слёзы горючие к глазам подступили, а сердце в груди кровавыми слезами плачет.

“Ох, батюшка-Перун, помог ты мне в той битве. И сейчас помоги! Вразуми, чтоб я тайное узрела. Чтоб нашла этого несносного валорского наследника. Пусть сердце мне разбил, но долг жизни я вернуть должна. Иначе домой не смогу вернуться, а здесь мне уже делать нечего. Не дано нам быть вместе — масло с водой никак не смешать, как ни старайся.” Горько и больно сие признавать, но правда всегда такова. Как не отворачивайся — всё одно настигнет.

Глядит Смирена на воду бассейна, что сейчас, незнамо как, рябью покрылась. Будто хмурится водица али силится сказать ей что-то. Бьётся разум, и так и этак вертит — и ничего придумать не получается.

Одна сидит княжна, немного поодаль наставница с Ришадом. Любуется залом Яра, задирает голову к потолку — дивно тут. Воины ещё дальше, вкруг сидят, охраняют. Встать строем храме совсем уж невместно, всё ж святое место. Негоже людей от молитвы отвлекать. И так шуму наделали своим приходом. Едва зашли они в окружении храмовников, как гул людской поднялся, будто море заволновалось. Все до единого головы в их сторону повернули, не скрывали любопытства. Это потом уж кланяться стали да улыбаться.

Да только Смирена перед собой глядит, прямо и строго. Шепотки и гул людской не сразу утихли. Больно много народу в храме, но ей выделили укромный уголок, не беспокоят её жители. Глядят во все глаза, шеи вытягивают, перешептываются. А ей нет никакого дела.

Против воли болит душа, и сердце кровью обливается. А вдруг случилось с ним что? Вдруг никогда более Джанибек глаз своих тёплых и насмешливых не откроет? Ох, имя его на языке сладостью разливается. Словно лихоманка — заразил собой, не излечишься! И ладно бы не свидятся они более, но одно дело — знать, что далече он, жив-здоров, а другое совсем, что… Нет, нет и нет! Не бывать такому! Слишком много в этом греховоднике жизни, чтоб он так легко сгинул. А ведь обещал, что поженятся и всегда вместе будут. А сам…? Будто специально пропал, чтоб под горячую руку не влететь. И зла, и обижена, и тоскует она сейчас. Ух, смесь гремучая! Ну уж нет, обязательно его надо сыскать, чтоб в глаза наглющие поглядеть и всё-всё выказать. иначе — что? В себе что ли обиду носить, как мешок с камнями? Да пусть бы оставался со своим гаремом и замашками несносными — лишь бы жив! Всё бы отдала за это!

Мерно где-то бьёт шаманский бубен, вроде даже поют что-то шаманы, да слов не разобрать. Что-то гортанное, чуть рычащее. И так на сердце тоска, а они ещё песни эвон какие завели. Ушла бы, да только больно благолепно тут. Солнечный луч, что незнамо как сквозь тучи пробился, вдруг опустился сквозь отверстие в потолке и заглянул в воду. Подсветил её, будто золотой ладошкой огладил. И вода, что тёмной да опасной была, вдруг засветилась изнутри, нежно-голубыми красками заиграла. Заволновалась, затанцевала от солнечного прикосновения, будто жеребенок-стригунок. Того и гляди — из берегов выскочит да по храмовому залу поскачет.

Движение какое-то чуть в стороне. Глядеть мешает. Смирена нехотя отрывается от удивительного зрелища. К ней пытается приблизиться женщина. Да только бейлюки поднялись на ноги и дорогу перегородили. Судя по тому, что замотана по самые глаза — замужняя. Что ей надо? Смирена отводит глаза — подумаешь, ещё одна любопытная. Да только будто кто-то её голову назад вертает.

Ведь смелость нужна недюжинная здешним бабам, чтоб решиться лишний шаг сделать. А эта вон, даже тихо препирается с каганской гвардией. Отчаянная. Ничего с ней поделать не могут, не уходит. Сам нур-бейлюк подымается со своего места, чтоб прогнать настырную.

— Пропустите, — негромкий голос Смирены прерывает их спор.

Видимо по другому от неё отделаться не получится. Пусть уж скажет, что хотела, и уйдет. Не будут отвлекать шумом. Тишины хочется. Раз уж покой ей не светит.

Стражники нехотя расступаются, и закутанная во всё тёмное незнакомка проскальзывает вперед. Опускается на коврик рядом с княжной.

— Приветствую тебя, Гюнеш-хани, — едва слышно прошептала.

— Говори, что тебе нужно.

— Как и всем в этом городе — поблагодарить тебя за спасение.

— Ради этого ты так настойчиво рвалась сквозь стражу?

— Нас ты спасла дважды, поэтому я не могу молчать, — лукаво сверкнули подведённые сурьмой глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Слишком неоплатный у моей семьи долг перед тобой, хани. Ты меня не помнишь… Но я никогда не забуду то, что ты сделала. Тогда, на базаре, ты спасла моего мальчика.

— Ах вот оно что! Как он? Всё хорошо с ним?

— Он жив и здоров, хвала Небу. Засыпает каждую ночь с твоим именем на устах. Тебе рассказывает об успехах и жалуется неудачам, — даже сквозь накидку было слышно улыбку в голосе молодой женщины.

— Я рада, что смогла помочь. У тебя красивый малыш.

— Благодарю, — она кротко склонила голову, — ты спасла моего сына и мою семью, хани. Поэтому прости мою дерзость, но ты сейчас так печальна… Скажи, твоя печаль… связана с каганчи?

— Почему ты решила, что я буду раскрывать перед тобой душу? — нахмурилась Смирена.

— Чтобы унять твою печаль, хани, я сейчас нарушу слово, данное мужу. Перестань грустить, он жив.

Диким, чудовищным усилием Смирена сохранила на лице невозмутимое выражение. Только голубые глаза расширились на мгновение.

— Где он?! — схватила женщину за руку, чтобы та не думала бежать.

— Хани, я не знаю точно где. Мне муж сказал, что каганчи у “Сумеречного”. Слыхала о таком? Самый жестокий бандит нашего города, мне кажется его боятся даже злые духи.

— Ты понимаешь, что я тебя не отпущу, пока ты мне всё не расскажешь?

— Я… я не могу! Всю нашу семью убьют, хани. Мой муж может и преступник, но даже он устал от крови и бессмысленной жестокости. А Сумеречный не прощает предательства. Он узнает, он непременно узнает и тогда…

— Если поможешь, — торопливо заговорила Смирена, пока голубые глаза сверлили перепуганную женщину, — я заберу тебя и твою семью в Миргород. Туда Сумеречный не дотянется. Хочешь? Начнете новую жизнь, а за помощь получишь столько золота, что хватит правнукам твоего сына.

— Я…

— Мне нужно переговорить с твоим мужем. Где и когда?

— Нужно… нужно особое место, где за ним не смогут проследить. И подслушать.

— Женская баня? — мгновенно бросила княжна.

— Точно! Возле базара Горшечников есть небольшой хаммам. Он только для женщин. Приходи туда завтра, хани. Я попробую уговорить мужа. Он и вправду устал от такой жизни, от ежедневного страха.

— Я приду вон с той женщиной, — Смирена глазами показала на Яру, — это моя наставница. Она мне как мать.