Глава 29

— Лежи уже!

— Ну, командир!

— Что? Ты свою спину не видишь, чернота да синева. Покой нужен. Вдруг там трещина какая, или смещение? Я ж не узнаю никак, — по правде говоря — преувеличивала, лёгкая желтизна на коже осталась, но как ещё заставить отдохнуть несносную княжну?

Смирена сердито засопела, но покорно замерла, лёжа на животе. Тогда как Яра продолжила наносить новый слой заживляющей мази. Кто его разберёт — ушиб, порой, на коже вовсе не видно, а ежели вглубь уйдет — то последствия будут не ахти. Хотя третий день уж, хорошо заживляют целебные мази Мары, недаром она — лучшая миргородская травница.

— Мне уже лучше, правда. Руками спокойно шевелю, по комнате хожу. Синяк у меня токмо, и боли почти нет. Чего мне в постели валяться?

— Тебя связать что ли? Спина твоя многострадальная заживать не успевает. Кожаный нагрудник тебе вместо нательной рубахи носить надо. Бедовая ты моя.

— Сама удивляюсь, почему всё ей достается, — Смирена приподнялась, помогая протянуть перевязочную ткань вокруг торса.

— Берешь на себя больше, чем вынести можешь, вот и результат

— Сама учила: кто если не мы?

— Так-то оно так, но и о себе думать тоже надо. А ты, Смиренка, совсем уж безжалостно. Надевай рубаху. Сегодня ещё с повязкой походишь, а завтра уже без неё, мазью обойдемся. Завтракать будешь?

— Буду. Если ты со мной потрапезничаешь.

Надин накрыла стол прямо в опочивальне, приставив небольшой столик прямо к кровати. Вот только Яра подвинула к нему кресло, никак не могла привыкнуть сидеть на полу во время еды.

— Командир, когда в обратный путь тронемся? — Смирена заговорила, едва Надин с поклоном удалилась. Пальцы нервно крошили свежую лепёшку.

— Не передумала, значит, уезжать?

— Нет, — голос был твёрдым, но взгляд отвела. Слишком испытующе умеет смотреть наставница. Когда сам не хочешь, а всё расскажешь.

— Ты который день о нём говорить не хочешь, а он по три раза на дню присылает слугу справиться о твоём самочувствии.

— Ну ещё бы! Ему ж перед братом ответ держать придётся, — хмыкнула девушка.

— Сама-то веришь?

— Ни говорить, ни думать о нём не хочу. Ни единому слову не верю. Обманщик он, и всё тут!

— Дело твоё, заставлять не буду. Главное — не пожалей потом. Гордость не обнимет и не поцелует.

— Зато и в гарем не запрёт! Словно тварь безропотную.

— Откуда знаешь?

— Слыхала, как самолично о том говорил!

— Хм… странно. Мне он иное говорил. Да и в глазах у него иное видела. Пока ты болела — ни на шаг от тебя Джанибек не отлучался. И раны смазывал, и снадобья давал.

— Снадобья давал, а сам готовился плат на меня по самые глаза надеть. Чтоб сидела и молчала! — отчаянно выкрикнула девушка.

— Ты сама-то у него об этом спрашивала?

В комнату ворвалась потрясенная Надин, позабыв даже постучать. Испуганно хлопала ресницами, будто привидение увидала.

— Госпожа! Госпожа! Там пришел каганчи. Как встал с постели-то? Он же ж едва жив, слуги говорили, что…

— Яра! — Смирена гневно вскочила на ноги, — убери его! Что хочешь сделай, но убери.

— Тебе этого недостаточно? Стал бы он такое ради делать “безропотной твари”? Выйди к нему, малышка, хоть из вежливости. Хотя бы потому, что пришёл поблагодарить. Ты ведь спасла ему жизнь.

— Ничего мне от него не надобно!

— А сама спасибо сказать не хочешь? Сколько он вынес ради тебя? Лекарство добыл, чтоб ты выжила. На пытки пошёл, сколько дней его жгли и мучили…

— Не просила я о том, — буркнула Смирена, стараясь голос совести приглушить.

— Нельзя быть такой неблагодарной, Мира. Ради абы кого мужчина такие поступки не делает. Это дорогого стоит. Подумай, может….

— Видеть его не могу! Опять обманет, словами запутает. А мне потом мучиться. Ну, уж нет! Хватит. Если сюда зайдет — клянусь, я в окно сквозь решетки выпрыгну.

— Ладно, не кипятись. Здесь побудь.

Женщина плотно затворяет за собой двери и через анфиладу комнат выходит в гостиную. Джанибек действительно там, стоит, опираясь рукой о спинку кресла. Выглядит не совсем здоровым, но на порядок лучше, чем когда его из бандитского логова вытащили. Волосы, правда, стали коротковаты, едва до плеч достают, но теперь подстрижены ровно и совершенно не портят облик. Унизить хотел наследника Сумеречный, ведь по валорским обычаям знатные мужчины волос не режут, ну да это ничего — отрастёт. Лицо чуть похудевшее, раны и ссадины на нём затянулись, но следы ещё видны на смуглой коже.

На каганчи сейчас халат без рубахи, штаны и мягкие туфли. Очевидно, что непросто далось ему одевание. Но он не только оделся, но и пришёл, хотя едва заметно морщится, поводя плечами. Молча терпит, не чета нынешняя боль тому, что он вынес. Тёмные глаза глядят прямо и требовательно. Увидал Яру и нахмурился.

— Где Смирена? Что с ней?

— С ней всё хорошо, я же говорила. А ты чего заявился? Тебе ещё лечиться и лечиться.

В ужасе были лекари, от количества ран и ожогов у Джанибека. Поизмывался над ним Сумеречный без какой-либо жалости. Весь арсенал пыточной применил и не по одному разу. Яра своими глазами увидала последствия, уж после, когда Смиренку осмотрела да перевязала — к каганчи в покои вломилась. Кто запретит? Тогда он более на кусок измученного мяса был похож, непонятно в чём жизнь держалась. Но выжил — упрямый.

— Мне уже лучше. Наши лекари постарались, да и твои снадобья хороши. А привезенная из предгорий вода, что пахнет как сотня стухших яиц, и вовсе творит чудеса. Скажи — с ней точно всё хорошо? От меня ничего не скрывают?

— Ей уже лучше. Намного. Спина почти зажила, лёгкий синяк остался.

— Хвала Небу! Тогда почему она не отвечает на мои записки и не принимает подарков? Почему сейчас не вышла?

— Я не знаю, что меж вами случилось Джан, но девочка тебе не верит. И не хочет видеть. Со всем великокняжеским упрямством. Я пыталась с ней говорить — но она закусила удила. Твердит, что хочет уехать отсюда.

— Почему? Разве я не заслужил даже объяснений? В чём моя вина, что она решила так наказать? — начал закипать каганчи. Терпением никогда не отличался, а сейчас и вовсе резануло по живому. Почему отвернулась его золотая девочка? Ведь все беды позади.

— Смиренка слишком юна и упряма. Но это её решение. Разве она не имеет на него право?

— Почему она должна решать за нас обоих?! Я что — сопливый мальчишка, которого можно отослать пинком? Для чего эти взбрыкивания и глупое молчание? Не понимаю. Я привык решать сложности, а не замалчивать их, но раз Смирена считает иначе… Знаешь, Яра, а мне это надоело. Бегать за ней, что-то доказывать, пока она воротит нос. Умолять, чтобы миргородская гордячка вылупилась из надуманных обид и повзрослела. У меня тоже есть гордость. Я готов был её выслушать, развеять сомнения, сделать для неё всё, но если ей это не нужно… Если я — не нужен, то не буду более унижаться. В жёны я хотел равную, а не девчонку, которой не хватает смелости посмотреть мне в глаза.

— Зато у неё хватило смелости полезть за тобой в самое пекло.

— Вот и передай ей от меня самую глубокую благодарность! Раз из моих уст она ничего слышать не хочет. Заодно — попрощайся, более удерживать не стану!

Развернувшись на пятках, Джанибек решительно вышел вон. Злость душила, мешая рационально думать. Да он вообще теряет способность думать рядом с этой девчонкой! Раз он, Джанибек, наследник валорского трона, ей не нужен — так тому и быть! Не будет он унижаться. Пусть катится Смирена в свой шайтанов Миргород и не возвращается!

Яра несколько секунд задумчиво сверлила взглядом дверь. Стояла и не поворачивалась, потому как тихий всхлип и торопливые шаги там, за спиной, говорили о том, что кое-кто безбожно подслушивал. И сейчас отправился реветь в опочивальню. Ох, уж эта женская логика — прогонять мужчину, а потом плакать потому, что он ушёл.

М-да, с этих упрямцев станется проворонить собственное счастье.

Пальцы привычно барабанили по рукояти меча. Можно, конечно, запереть обоих в комнате, пусть поскандалят да выяснят всё промеж собой. Хотя с них станется подраться, но не помириться. Нет, тут нужно действовать тоньше.

— Надин, — негромко позвала она служанку, — отправь слугу к кагану. Скажи, что я прошу о встрече.

Джанибек, сердито сцепив зубы, вернулся в свои покои. Слугам, что сопровождали его, не позволил помочь или подставить руку — сам дошёл. Вот только едва переступил порог, как со стоном скинул халат и штаны. Даже самый тонкий шёлк сейчас казался грубой рогожей, сделанной из стеблей ежевики — царапал кожу при малейшем касании. Но он так стремился к своей девочке, так хотел увидеть, что наплевал на едва затянувшиеся раны и рванул к ней. А оказалось — не нужен. Вовсе.

— Господин, надо бы в купальню. Промыть раны “подземной водой”. Кое-где сукровица, — это Вахир вьётся наседкой.

— Опять буду вонять, как последний забулдыга, — буркнул, понимая, что срываться на слуге, когда кое-кто другая испортила настроение, глупо

— Я всего лишь окачу водой. А как высохнет — полью отваром трав, что дала госпожа Яра. Он хорошо стягивает раны и убирает запах. Боль утихнет, господин.

— Пошли, не отстанешь же.

Джанибек в сопровождении слуги ушёл в дальнюю купальню, чтоб не разносить по всем покоям аромат тухлых яиц. “Подземная вода” пахла отвратительно, но удивительно хорошо затягивала раны, а потому каганчи терпел. Сел на дно пустой купальни и позволил поливать себя из кувшинов дурно пахнущим содержимым. Мысли, как он ни старался, всё равно крутились вокруг несносной девчонки с золотыми волосами. Сейчас он был на неё жутко зол.

А разум бился, словно о стену — почему? Почему она так поступает? Ведь шептала ласковые слова, когда вез её из Храма, звала именно его в горячке, в его руках затихала, когда терзала “красная лихорадка”. Что изменилось? Почему полезла за ним шайтану в пасть, вытащила, а теперь воротит нос? Да, в тот момент когда он убивал Сумеречного, сам был похож на ночной кошмар — грязный, в крови и ранах. Действительно рвал руками и зубами, потому что слышал все похабные слова, что тот говорил его девочке, обещания пыток вперемешку с грязными постельными подробностями. И разорвал ему горло валорский наследник в первую очередь за это, а не за пытки и издевательства. Вынес он тогда всё, не сдался и вытерпел только потому, что хотел вернуться к ней! Её образ держал в памяти, когда его рвали крючьями, представлял шёлк её волос, когда жгли огнём и поливали солёным раствором. Вспоминал голубизну её очей, когда в собственных глазах темнело от боли. Он знал, что должен вернуться, вернуться к ней…

Потому и слизал кровь убитого врага с собственных губ, как самый божественный нектар. Никто не смеет угрожать его женщине! А сейчас эта женщина воротит нос и отказывается с ним даже разговаривать. Зачем тогда полезла спасать? Пусть бы сдох он тогда в каменном подвале бандитского логова! Раз ей нет никакого дела. Шайтан побери, оказывается это больно, когда тебя отвергают.

Вспышкой кольнуло воспоминание, когда услыхал её голос. Приволоченый из пыточной, задыхающийся от боли, он с трудом он поднял голову. И не поверил своим глазам — его девочка, его наваждение и радость тут?! Прикрытая только чудными золотыми волосами, держит самого безжалостного душегуба за горло и раздаёт команды. Одна! Одна в этом логове, набитом вооруженными подонками. Джанибек думал у него сердце остановится. Здесь сотня опасностей — кто её защитит? Такие короткие пару мгновений впитывал любимый облик. Ни на секунду не обманула драгоценная маска на лице — он из тысячи узнает эти изгибы, эту гордую посадку головы. За ним пришла! От радости, что по венам разлилась, едва не задохнулся. Чтобы не выдать себя и её, с трудом отвёл глаза. А в голове одна мысль — кто сюда отпустил? О чём думала Яра и отец? Даже если целая армия ждёт снаружи, но тут-то она — одна! И он сам сейчас ни разу не помощник, измученное пытками тело даже не стоит на ногах.

Глухая ярость вспыхнула в голове — он должен уничтожить всех в этой комнате. Всех, кто видел его львицу обнаженной, кто посмел глядеть на неё с вожделением, отпуская сальные шуточки. Кто смеет ей угрожать, пока она держит их главаря за горло.

Когда шли по тёмным холодным коридорам логова у него сердце сжималось от того, что девочке сейчас страшно и холодно. Одна против целой банды преступников, где у каждого руки по локоть в крови. Он, это он должен укрыть её от мира, а у него нет даже куска рогожи, чтобы набросить ей на плечи. Спрятать за своей спиной, согреть и защитить.

Главарь бандитов не унимался — балагурил и угрожал. Поднимая со дна души Джанибека самую чёрную ярость. Ту которая застит глаза и заставляет забыть обо всем. Именно эта ярость помогла сделать рывок. Превозмогая рванувшую из каждой клетки тела боль, отбросить прислужников и броситься на Сумеречного. Повалить на землю, а после выбитого из рук кинжала бешено рвать его зубами и голыми руками. Джанибек не чувствовал тогда ничего — только лютое желание уничтожить. Любым способом, и плевать на раны, которые наносил душегуб. Джанибек выгреб из тела последний резерв, превратившись в зверя. Того, который готов растерзать даже ценой собственной жизни. Потому что жизнь той, что поселилась в сердце, важнее собственной.

Убив врага, каганчи из последних сил сумел подняться на ноги. Вот только даже на крошечный шаг к ней сил уже не было. Первым делом попросил её прикрыться, ведь в подвале холодно, а она обнажена и сидит на полу. Почти не видел Смирену, перед глазами разливалось чёрное марево, тело пульсировало тысячью оттенков боли. Но главное — вкус крови поверженного врага на губах и мысль о том, что надо продержаться, пока не придёт помощь. Джанибек попытался сфокусировать зрение, но лучше бы этого не делал — увидал её чудные глаза. Любимые. Огромные, ошалевшие, а в них отвращение. Резануло не хуже клинка, по самую рукоятку. Сначала обида мелькнула в очах горькая, а потом — отвращение. Разве может быть что-то хуже? Окровавленный, в ожогах, измученный… он был ей противен. Тогда, допустим. Но почему сейчас? Неужели так и не подобрал ключи к её сердцу, раз Смирена видеть его не хочет?

Помощь тогда к ним быстро подоспела, княжну унесли, а он чувствовал, что вместе с ней уносят его сердце. И сейчас на его месте пульсировало и кровоточило, рвалось и выло от тоски.

Ну уж нет! Скорее Небо упадёт на землю, чем он отпустит Смирену в Миргород! Завтра…

У кагана Валористана всего в избытке. И для приёма посетителей имеется несколько мест. Это могут быть личные покои, где он принимает кровных родственников. Это и Диванлик, где он решает государственные дела. А есть еще Третий двор. Комнаты рядом с церемониальными залами для пышных приемов можно назвать полуофициальными — там роскошная мебель и убранство, но меньше площадь, а значит меньше напыщенности. Разговоры там камерные и даже интимные. Для ближнего круга. Помимо обстановки, у этих комнат есть ещё одна особенность — вход и выход после беседы с каганом — это две разные двери, но между ними толстая зеркальная стена. Следующий посетитель может увидеть того, кто был перед ним. Если, разумеется, на то будет воля кагана. Если нет — слуги могут опустить специальное расшитое покрывало, и тогда остается только догадываться — кого правитель принимал до тебя.

Все знают, что во дворце ничто не остаётся тайной. Слишком много желающих донести новости до ушей кагана, получить его благосклонность. Вот и на этот раз — узнав, что сын не только вставал с постели, но и дошёл до покоев Смирены, правитель на следующий день вызвал его к себе.

Удивило Джанибека, что в официальной части дворца его принимают, но не подал виду. Оделся тщательнее, как полагается — рубаха, расшитый золотом халат, оружие. Сегодня, стараниями верных слуг, чувствовал себя намного лучше, терпимо зудела спина и грудь, там, где новая розовая кожа покрывала многочисленные раны и ожоги. Но это уже и вовсе ерунда. Можно сказать — здоров.

Наследник валорский шёл по залам дворца гордо, уверенно, как и полагается. Никто из царедворцев не должен увидеть его слабым. Властно и сурово смотрят перед собой тёмные глаза. Вызывая трепет у всех, кто идёт навстречу, и они склоняются в поклонах. Низко, в пояс, как положено.

Рядом, в свите каганчи, торопливо семенит один из его секретарей. Прознал, куда идёт наследник, и перехватил по дороге. Докладывает последние новости, но Джанибек слушает вполуха. Вряд ли отец будет расспрашивать о событиях в областях. Об этом знает лучше него — провалявшегося в постели несколько дней кряду. Что же задумал старый интриган?

Ответ на этот вопрос получил, когда завернул за угол и прямо в проклятущей зеркальной стене увидал: в сопровождении Яры и Беригора из приёмной залы вышла княжна миргородская. Остановился как вкопанный, а сердце ёкнуло — ещё прекраснее стала! Сила с нежностью в её облике так переплетены, что душа от восторга замирает. Глаза небесные огромные и легкий румянец на щеках, но губы решительно сжаты. Тонкие брови нахмурены. Прямая осанка, гордая посадка головы. Шейка длинная, по которой так нестерпимо хочется губами провести, пробуя на вкус молочно-белую кожу. Сладкая…

Всплеснула девушка сердито руками и что-то торопливо заговорила Яре. А та сделала предупреждающий жест — мол не здесь. Приобняла воспитанницу за плечи и повела прочь. Беригор что-то успокоительное басил, но она сердито дёрнула головой, отчего золотая коса змеёй скользнула на спине. Золотой шёлк, что он с упоением перебирал на своих подушках.

Вмиг душа взъярилась — чем расстроил Смирену правитель? И почему захотел, чтобы это увидал сын? Что это — игра на нервах, попытка выбить его из колеи? Ла-адно, разберёмся.

Каган ожидал сына на роскошном бархатном диване. На столике — неизменный утренний жасминовый чай. Джанибек поздоровался и вежливо поклонился отцу, раз уж принимают его официальным порядком. Внимательно всматривался в непроницаемые глаза, так похожие на собственные. Благодушен? Если доволен — то чем? И отчего в душе поднимается ощущение, что предстоит выдержать непростую схватку с собственным отцом?

Каганчи сел в указанное кресло, взял в руки самолично налитую отцом пиалу.

— Как твоё самочувствие, сын?

— Благодарю, здоров. Осталась пара ссадин.

— Славно. Твоя спасительница тоже здорова, если ты не знаешь, — чуть прищурился каган.

— Отчего же — знаю. Яра ежедневно сообщала мне о её самочувствии.

— Значит ты с ней не виделся?

— Не хотел мешать выздоровлению.

— Вот как? Весьма великодушно, — каган неторопливо отпил из пилы, сделав вид что наслаждается напитком, — я так понимаю, даже твоё великодушие не помогло преодолеть ваши разногласия?

— Это она тебе сказала?

— Да, она была у меня прямо перед тобой. Сообщила о том, что намерена покинуть нас в самое ближайшее время.

— Она поторопилась с этим заявлением. Я поговорю с ней.

— Вот как? А мне княжна сказала, что не желает тебя видеть и намерена расторгнуть помолвку.

— Моя девочка погорячилась. Она у меня порывистая, — стоило больших усилий сохранить на лице безмятежную улыбку.

— Знаешь, я попытался её отговорить, но она напомнила, что я пообещал ей выполнить однажды любую просьбу. За то, что спасла мою жизнь. Сам понимаешь — после такого я не мог ей отказать.

Каган, не скрывая усмешки, наблюдал за тем, как обозначились скулы на смуглом лице сына. Спокоен, пока спокоен. Подожди дорогой, это ещё не всё!

— И что ты решил, отец?

— Возникла дилемма. Княжна Смирена — слишком ценный для нас ресурс. Я сейчас не только о её красоте и умениях. Она совершила такое количество подвигов, что скоро меддахи[1] и шаиры[2] будут слагать о ней песни. Девочка не только спасла нас с тобой и горожан Алтын-дагаша, но и укрепила нашу власть. Теперь каждый житель страны уверен, что мы находимся под особым покровительством Неба. А девочка живое его олицетворение. Если я её отпущу — меня не поймет мой народ. Но и заставить остаться не могу — я связан словом.

Каган замолчал, чуть прищурившись поглядывая на сына. Молодец, прекрасно его наследник держит лицо. Спокоен, будто сытый хищник, разве только сжатый кулак левой руки выдаёт волнение. Повертев пустую пиалу в пальцах правой, Джанибек чуть лениво ставит её на столик и вопросительно смотрит на отца — мол, продолжай.

— Подозреваю, ты пришёл к какому-то решению?

— Знаешь — да! Можно даже сказать, что я горжусь собой, настолько оно изящно. И удовлетворит все стороны.

— И..?

— Я решил сам жениться на Смирене миргородской.

— Что?!

— Собираюсь отправить почтового сокола её брату. Князь не посмеет мне отказать. Также, как и она.

_________________

[1] Меддах — рассказчик, бродячий артист.

[2] Шаир — поэт-книжник у многих народов Ближнего и Среднего Востока, исполнитель народных героических и романтических дастанов.