Глава 4

Как описать ту красу, что открывалась взору? Яркие витиеватые мозаики на стенах одних комнат переходили в светлую, чуть перламутровую, плитку, изготовленную столь искусно, что казалось — она сияет изнутри. Стены некоторых залов были расписаны чудными цветами, которые переплетались в настоящий ковер, в котором глаз выхватывал то нежную розу, то едва распустившийся стебель гиацинта.

— Я проведу тебя краткой дорогой, Гюнеш. Мой дворец велик, думаю ты захочешь побродить по его залам и рассмотреть, как следует. Я вижу у тебя тягу к красоте.

— Благодарю. Здесь не просто красиво, здесь ошеломительно.

— Знаю. Этот дворец строился и перестраивался больше четырехсот лет. Поначалу он был угрюмой крепостью, созданной с одной целью — защитить правителя и его семью.

— Сейчас мало что осталось от крепости. Разве только крепостные стены?

— Мы далеко отодвинули наши границы, никто более не смеет нам угрожать. Теперь каждый правитель состязается с предшественником в роскоши. Мы коллекционируем диковинные вещи и красивых женщин. Хотя с годами приедается даже это, — неопределенно ухмыльнулся каган.

В сопровождении семенящих на почтительном расстоянии царедворцев, они подошли к резным воротам изумительной красоты. Цветы на них играли яркими красками, будто вживую распустились на твердой деревянной поверхности. А золотые вкрапления узоров говорили о том, что за ними хранится что-то ценное.

— Эти ворота в гарем. Их называют «Воротами удовольствия». Гарем относится к третьему двору, но входить сюда могу только я, а в некоторые его части — мои сыновья.

— Тогда что же такое Четвёртый двор?

— Это — семья. Там мои личные покои и покои сыновей. Без нашего прямого разрешения туда не войдет никто.

Золочённые двери торопливо распахнули охранники. Смирена подивилась их высокому росту и неестественно длинным рукам. Каково же было её удивление, когда увидала, что и изнутри двери охраняют такие же охранники и в тех же светлых одеждах.

— Здесь есть мужчины?

— Это не мужчины, это евнухи. Они не могут воспользоваться женщиной, в той или иной степени.

Княжна вытаращила глаза, чувствуя, как краска смущения заливает лицо и шею. Разве возможно такое? Чтобы мужчина добровольно отказался от женщин, от данного богами права быть мужчиной? И видимо настолько явно вопрос читался на её лице, что каган невольно усмехнулся:

— Ради денег и положения в обществе люди идут не только на самое болезненное, но и самое гнусное. Будь к этому готова, девочка. И никому здесь не доверяй.

— Даже тебе, каган?

— Мне? — прищурился властитель. — Мне, пожалуй, можешь. До некоторой степени. Мало ли что придет мне в голову? Все сидящие на троне — деспотичные самодуры. По-иному власть не удержать. Особенно здесь, на Востоке.

От этих слов неприятный холодок пробежал по спине княжны. Разве можно жить в постоянном страхе и ожидании удара в спину? Стены начали давить, а ажурные окна напомнили, что на них всё же решетки, пусть и золоченые. Украшенная драгоценностями клетка всё одно остается клеткой. Надобно почаще напоминать себе об этом.

Через длинный коридор они с каганом вошли в большую залу. Стены обиты бордовым шёлком, полы устланы коврами с тонким цветочным узором, будто мелкий цвет по полянке стелется. У одной из стен, в нише, стоит роскошная алая софа. Само вытянутое помещение освещается светом нескольких окон. Ветерок играет легкими занавесями, будоражит шёлк на стенах. Столько движения вокруг, кажется, будто комната слегка пританцовывает. Вот только мебели в ней нет, а значит сидеть должен только хозяин этого великолепия.

Покряхтывая от удовольствия, каган уселся на диванчик и кивнул на место подле себя.

— Присядь, княжна. После долго пути не стоит утруждать ноги.

Смирена настороженно присела на краешек. Едва она опустилась на софу, как каган коротко хлопнул в ладоши. В просторном пустом помещении звук прозвучал оглушительно-резко, словно безжалостный удар хлыста.

Мгновенно распахнулись двери с другого конца вытянутой залы, и одна за одной начали входить девушки. Нескончаемой пёстрой чередой, в ярких струящихся одеждах, состоящих из приталенных платьев до середины щиколоток, из-под которых виднелись пышные, зауженные книзу шаровары. Башмачки на ножках задорно заворачивались носами кверху.

Девушки были разными, в основном невысокими, с пышными формами и с одинаковыми восторженными улыбками. Сколько их? Пара десятков, может чуть больше. Возраст определить трудно, но примерно от семнадцати до двадцати пяти. И куда ж они «старых» тридцатилеток девают? Неужто прочь гонят?

Развевающиеся одежды, позвякивание украшений, томные взгляды из-под ресниц, встряхивание волосами — всё направлено на ненавязчивое привлечение мужского внимания.

Впереди этого войска прелестниц выступала зрелая женщина с холодным надменным лицом, хоть и писанной красы. Но главным, что читалось на лице было — власть. Не смягчал облик ни тёплый, оливковый цвет кожи, ни ореховые глаза. Острый, как клинок, взгляд говорил о том, что она тут — хозяйка. И не терпит соперничества.

Волосы женщины были скрыты зелёным полупрозрачным платком, но поверху надет усыпанный крупными каменьями обруч. Тяжёлые золотые серьги лишь притягивают внимание к правильным чертам незнакомки. Богатые одежды расшиты особенно роскошно, пальцы унизаны крупными кольцами. Бросила кинжально-острый взгляд на Смирену и немедленно склонилась в низком поклоне перед каганом. Вслед за ней в пояс склонились все девушки до единой.

— Приветствую тебя мой повелитель. Большая честь, что ты решил посетить нас после дальней дороги.

— Рамиля, это девушка — Смирена, сестра князя Миргородского. Она — невеста каганчи Джанибека. Будет жить в покоях Тамирис, — едва слышное «ох!» пронеслось по рядам, и на гостью вытаращились все до единой обладательницы тёмных глаз — удивленные, настороженные, любопытные. Для Смирены одалиски казались одинаковыми, лишь одна отличалась чересчур узким разрезом глаз на выбеленном скуластом лице. И глаза эти смотрели больно пристально.

— Твое слово — закон, — ни единым мускулом не дрогнула женщина.

— Сестра, жизнь этой девочки — у моего сердца, — родственники обменялись взглядами, в которых было больше слов, чем говорили губы.

— Я поняла, брат мой.

— Сейчас — пусть её проводят в покои. А нам с тобой надо поговорить.

— Как прикажешь, — женщина махнула себе за спину и словно из воздуха материализовалась служанка, — проводи.

— Ступай, девочка. И помни мои слова, — никому не верь.

— Хорошо. До свидания, каган.

Смирена кивнула на прощание и уверенно подошла к надменной женщине.

— Меня зовут Рамиля. Я — халиде-гарем, главная здесь. Добро пожаловать, невеста каганчи, — величественно произнесла она и приветственно едва склонила голову. С нескрываемым скепсисом окинув наряд гостьи.

— Я — Смирена, сестра князя Миргородского, — повторила девушка её кивок. Не в пояс же кланяться, чай не дворовая девка.

Бросив ещё один испытующий взгляд, женщина отошла чуть в сторону, освобождая дорогу. Словно по мановению кукловода все до единой девушки склонились, выражая почтение гостье. Покорность — главная добродетель гарема. Показалась, или на лице узкоглазой мелькнула тень досады?

— Прошу за мной, хани, — едва слышно прошелестела молоденькая служанка, по виду ей было не более четырнадцати.

Через запутанную анфиладу комнат княжна с провожатой вышла в сад. Ещё более благоухающий и роскошный. Буйство цветов — куда не глянь, головокружительные ароматы смешивались с освежающим морским бризом, заставляя застыть в немом изумлении. Хотелось вдыхать красоту полной грудью, задыхаясь от восторга. Неужели всё это может вырасти в одном месте и цвести так щедро? Разве способны на такое человеческие руки?

Девочка-служанка старалась казаться степенной, но руки нервно стискивали ткань платья, а любопытные взгляды из-под ресниц то и дело летели в сторону незнакомки.

Молчать было как-то неловко и даже скучно. А садом она позже полюбуется, когда дела закончит.

— Скажи, а здесь правда, живет пятьсот женщин?

— Я точно не скажу, хани. Цифры знает сама халиде или её помощницы. Но, наверное.

— И что, все пятьсот — наложницы?

— Нет, конечно, хани! — рассмеялась девочка, — большинство — это слуги. Те, кто убирает, готовит, шьёт. Есть специальные надсмотрщицы, те, что следят чтобы не было ссор, есть музыканты, что услаждают слух. Есть учителя по танцам и грамоте. Часто гостят дальние родственницы кагана или подруги халиде. А наложниц не так много, почти все, кого ты сейчас видела в танцевальной зале. Ещё несколько сейчас болеют, кто-то наказан, а у кого-то — грязные дни.

— Наказан? Какие проступки здесь можно совершить? — удивилась Смирена.

— Ой, разные! Бывают и драки, и скандалы. Но первый, самый серьезный — если не прошла двухнедельное взвешивание и замеры тела.

— Чего? — Смирена резко остановилась, — ты надо мной смеёшься, да?

— И в мыслях не было, госпожа! — захлопала служанка ресницами, — Все наложницы, особенно «мотыльки», каждые две недели проходят взвешивание и замеры шелковой лентой. У надсмотрщиц на каждую заведена книжица, куда всё записывают. И если её размеры увеличились — наказывают едой и удлиняют время ежедневных танцев. Ибо наложница должна иметь гибкий стан и быть грациозной газелью, — важно добавила, явно повторяя чьи-то слова.

— Худыми они мне не показались.

— У нас считается, если худая — значит больна. Главное — это узкая талия и широкие бедра. Чтобы красиво двигаться перед господином. И красивое лицо, чтобы глаза, как у косули, а брови — как крыло ворона. Остальное — не важно.

— То есть женщина не целиком важна, а частями?

— Я говорила про каноны красоты, чтобы сюда попасть. Тебе это не нужно, госпожа. Ты уже сейчас — вторая после халиде-гарем.

— Это как?

— По статусу сразу после неё идут законные жены, потом постоянные наложницы, а потом все остальные. Законных жён ни у кагана, ни у его сына нет. А ты — невеста, будущая кагарат — законная жена наследника. С тобой будут считаться, потому что ты можешь занять место госпожи Рамили. Особенно, если родишь наследника. М-м-м, об этом мечтает каждая в гареме, — девочка так восторженно закатила глаза, что стало смешно и грустно. Смирена в её годы мечтала научиться метать кинжал и сдать Драгомиру ненавистную валорскую грамматику.

— Ты сказала «мотыльки» — это кто?

— Это те, кто только поступил в гарем после полного обучения. Их называют «мотыльками», потому что, если повелитель или его сыновья протянут руку, они готовы к ним вспорхнуть.

— Подожди, — Смирена остановилась и недоумённо посмотрела, — они что, всем каганским семейством сюда ходят девушек выбирать? Ещё скажи, что меняются избранницами!

— Нет, конечно, хани! — всплеснула руками болтушка. Да так, что с головы слетела шпилька и платок скособочился. Пришлось срочно приводить себя в порядок. — Но все свободные девушки хотят, чтобы их выбрали. Чаще всего сама халиде решает, кого из новеньких представить кагану или его сыновьям. Но иногда мужчины могут посмотреть, как девушки танцуют в той зале, где мы были, могут прийти на чай или прогуляться по саду. Если девушка понравилась — к её ногам бросают цветок. Но если один мужчина выбрал, то конечно, никто другой на неё не претендует. Она перейдет жить в отдельное крыло и на смотр будет приходить только к своему мужчине. Избранница изо всех сил будет стараться понравиться господину, чтобы он позвал на повторное «сладкое уединение». Но редко кому удаётся.

— А «сладкое»-то почему?

— Потому что на утро дают сладости! — бесхитростные глаза девочки загорелись восторгом, — я сама как-то относила на утреннем подносе кусочки пахлавы и лукума. Такие красивые! И наверное — вкусные…

— А ты что — никогда не пробовала?

— Нет, конечно! Нас кормят так, чтобы мы не толстели. А от сладкого вмиг вырастут огромные бедра и складки на животе. Тогда господин никогда на меня не посмотрит. Хотя, он и так не посмотрит…

— Вот уж несчастье, так несчастье!

— Конечно! Если наложницу до двадцати пяти лет ни каган, ни его сыновья не выберут, то нужно либо оставаться во дворце надсмотрщицей, либо, если халиде будет милостива — она выдаст её замуж за какого-то царедворца. Но у него в доме будут свои порядки и другие жёны! Придется воевать с ними за внимание господина.

— И как долго подают пирожные? — ухмыльнулась Смирена, подозревая подвох.

— Обычно только один день. Или два, если халиде благосклонна к наложнице. А потом снова всё, как обычно. Девушки живут надеждой на новую встречу с повелителем.

— И на новые пирожные?

— Да! — загорелись восторгом тёмные глаза.

Меж тем узкая тропинка пропетляла меж цветочных клумб и уютных беседок и довела до полускрытого пышной зеленью строения. Высокие кусты белого и розового олеандра были высажены перед узкой резной дверью. Её охраняли двое в светлых одеждах. Зачем их так одевают? Ведь тогда они ещё смуглее кажутся.

— Слушай, а чего эти охранники такие чернявые? Специально чтобы их было лучше видно в саду?

— Нет, госпожа, — рассмеялась девочка, — тёмные лучше переносят кастрацию. Их выживает больше. Примерно четверо из десяти рабов. Тогда как среди белокожих — не более двух.

Смирена резко обернулась с удивлением разглядывая безмятежное лицо провожатой. Как спокойно она говорила о чужих смертях. И не на поле боя или после лихоманки жестокой. А просто по чьей-то прихоти, чтобы обезопасить прорву баб, которых он же собрал в одном месте.

Княжна старалась отстраниться, не принимать близко к сердцу — всё же чужая страна, обычаи другие. Но не получалось. Никто не говорил, что в Миргороде благолепно и нет худого, но тут…

— Вот здесь твои покои, госпожа, — девочка осторожно заговорила, косясь на нахмуренную гостью. Неужели прогневала невесту каганчи? Ой, мамочки! — я слышала, что это единственные покои в гареме, у которых есть отдельный выход наружу. И ты сможешь выходить в город… Так здорово! А я почти ничего про него не помню.

— Ты давно тут?

— Меня купили для гарема, когда мне было десять. Два года я отучилась в специальной школе, там преподавали основы письма и счёта. Потом хорошо сдала экзамен, но халиде решила, что я не вырасту красивой, и дальше я уже не училась. Меня прикрепили к нескольким комнатам наложниц-мотыльков. Я убираюсь, ношу еду, выполняю всякие поручения. И всё равно надеюсь, что однажды меня может увидеть господин. Или его сыновья. Вдруг случится чудо, и я приглянусь одному из них? Девочки говорили, что Маликсар-бей — красавчик, это правда? Ты видала его, госпожа?

— Видала, — пожала плечами Смирена. Было бы на что смотреть! Мальчишка совсем.

— И какой он?

— Ну… тёмные волосы, глаза зелёные…

— Ах! Наверняка он хорош собой. А если хотя бы чуточку похож на каганчи Джанибека… Мне один раз довелось увидать наследника в саду, я спряталась за кустами. Каганчи тако-о-о-ой красивый! Глаза смотрят, будто бархатом оглаживают. Как же тебе повезло госпожа, что станешь его женой! Ты такая счастливая! — щебетала служанка, захлебываясь от восторга.

— Да уж… хлебаю полной ложкой, — пробормотала Смирена.

— Госпожа, если тебе ещё что-то будет нужно, ты… позовёшь меня? Пожалуйста! — умоляюще вскинулись темные глаза, — меня Аиша звать!

— Зачем? — насторожилась Смирена, помня завет кагана.

Девочка потупилась, нервно затеребила ткань простенького платья.

— Я выполню любые поручения! Могу постирать, могу вымыть до блеска, запомнить и передать кому скажешь весточку на словах. Всё-всё сделаю!

— Почему ты хочешь послужить именно мне?

— Ты — невеста самого каганчи, это почётно. И мне… мне бы очень хотелось увидать твои покои, — прошептала служанка, вскинув голову, — там, говорят, волшебная красота.

— Хм… ну пойдём. Я же тоже пока не видала эти покои.

— Правда?! А Надин не будет против? Она у тебя очень строгая, её все в гареме боятся.

— Вот и узнаем. Пошли.

Один из стражников молча распахнул резную дверь, Смирена вошла первой.

Учитывая ограниченную площадь гарема, многочисленные обитательницы жили скученно. Наложницы-мотыльки обитали в маленьких комнатушках по десять человек, а ели так вовсе — в общем зале. Наложницы, которые хотя бы несколько раз вызвали интерес господина, переселялись в комнаты по трое. Постоянные наложницы получали уже отдельную комнату с личными слугами. Там было немного просторнее, на полу богаче ковры, а кровать застелена шёлковыми покрывалами. В комнате можно было уединиться и даже развесить наряды в шкафу. Но тоже очень скромно в плане площадей.

Всё это совершенно не касалось покоев дочери кагана. Тамирис своим распоряжением заставила начальницу гарема, и по совместительству — тётку, скрипеть зубами от возмущения. Ибо её жилье превосходило роскошью и простором покои самой халиде-гарем. Учитывая их натянутые отношения, грех было не щелкнуть заносчивую родственницу по носу. Та едва не захлебнулась бессильной злостью — но кто бы рискнул жаловаться кагану на любимую дочь? Да к тому же на Говорящую с Тьмой?

И сейчас миргородская княжна любовалась результатом насмешки Тамирис над заносчивой родственницей. Переступила порог и онемела. Относительно небольшая комнатка перед дверью, переходила в просторную квадратную гостиную, по периметру уставленную диванами. Вероятно — место для бесед и приема гостей. Смирена с удивлением оглядывалась по сторонам, подмечая каждую деталь, дивясь роскоши, которой дышала каждая пядь, причем с легким оттенком небрежности — мол, а что такого? Здесь не может быть иначе.

На шум открываемой двери из комнаты вышла Надин. Почтительно склонила голову.

— Смирена-хани, добро пожаловать. Всё ли благополучно? Я уже начала волноваться, тебя долго не было, — лёгкая улыбка появилась на полных губах, но увидав юную спутницу, служанка грозно сдвинула брови. Та в ответ ойкнула и предусмотрительно юркнула за спину княжны.

— Не хмурься, Надин. Девочка всего лишь попросилась глянуть на покои. Здесь действительно красиво.

— Она наверняка шпионит для кого-то.

— Неправда! — высунулось из-за плеча княжны смуглое личико, — халиде много раз говорила мне, что я для этого слишком недалёкая. И мне нельзя поручить ничего такого.

— Хочешь сказать, что смолчишь, и никому не расскажешь, что была здесь? Не похвастаешься? — прищурилась опытная служанка. Девочка виновато опустила голову.

— Надин, что ты на неё набросилась? Ну, расскажет она, какого цвета тут ковры — и что?

— Сегодня — ничего. А завтра начнется втираться в доверие, чтобы подслушать наши разговоры.

— Я не такая! — в отчаянии выкрикнула девочка, выходя из-за спины княжны, — могу поклясться великим Небом!

— Если халиде прикажет — будешь такой.

— Прекрати, Надин!

— Ты слишком доверчива, госпожа.

— Послушай, — Смирена повернулась к поникшей девочке и положила руки на плечи. Та вскинула голову, изо всех сил сдерживая подступившие слёзы, — я тебе верю. Верю, что ты ничего дурного не задумала. И обязательно тебя ещё позову.

— Правда? — столько надежды было в тёмных глазах, что стало даже не по себе.

— Правда. А сейчас — пойдем, посмотрим остальные комнаты, — подхватив девчонку за руку, княжна обошла с ней все комнаты до единой. Сама дивясь едва ли не более гостьи. Только потом отпустила совершенно счастливую служанку. Та на пороге кланялась, торопливо бормотала слова восхищения и готовности выполнить все-все поручения.

— Зря ты так, госпожа, — Надин повернулась к хозяйке, когда за гостьей захлопнулась дверь, — здесь ядовитый гадюшник и каждая стремится напакостить. Любым способом.

— Надин, любому человеку нужно, чтобы в него поверили. Хотя бы один раз, но безоговорочно. Может для девочки этот день будет самым радостным в жизни?

— И она продаст его за три гроша. Или под страхом получения палок по пяткам, — буркнула Надин.

— Почему по пяткам?

— Потому что больно очень. И синяков не остается.

— О, Боги, откуда столько кровожадности! Проводи лучше меня в купальню.

— Вот это другое дело, — вмиг повеселела Надин, — я сейчас как следует поухаживаю за тобой, госпожа. Хамам, чтобы мягко распарить тело, потом специальные притирки, а часика через три…

— Надин — десять минут. Потом у меня дела.

— Десять?! — у служанки едва покрывало на голове дыбом не встало от возмущения, — как десять? Ты же только с дороги. Женщине следует больше отдыхать, чтобы сохранять красоту и привлекательность для мужчины.

— Мне не для кого это делать.

— Но…

— Надин, мы теряем время, — лёд в голосе заставил служанку испуганно вытянуться. Но она не сдавалась.

— У нас даже мужчины так быстро себя в порядок не приводят!

— Туда им и дорога!

— Куда?

— В баню!

Под горестные вздохи служанки, Смирена освежилась и переоделась в рекордные сроки. Светлая рубаха с широким поясом, удобные тёмные брючки. Камзол — повседневный, коричневый, с кожаными вставками. Делом идёт заниматься, негоже прихорашиваться.

Пригладив волосы, поспешила вместе с Надин подойти к дверям.

— Куда идём, госпожа?

— В казармы.

— Куда?! — Надин остановилась как вкопанная и вытаращила глаза.

— Я же говорила, что буду заниматься дворцовой стражей.

— Но… но я думала, что ты поможешь их правильно расставить. Или сменишь время патрулей. А ты… Госпожа, неужели ты собираешься одна с толпой мужчин…

— Ты забываешь, что там будут и мои люди, — холодно ответила Смирена, — что за намёки!

— Прости госпожа, но наши женщины…

— Вот тут ты права — ваши женщины. А я вашей никогда не стану. Разговор окончен.

— Прости, Смирена-хани! Я всего лишь не хочу, чтобы кто-то на тебя косо посмотрел или обидел грязным словом. Хотела предостеречь от ошибок…

— Я прибыла сюда, чтобы выполнить волю моего брата и моей наставницы. Если кому-то я или мои умения кажутся неправильными — не моя досада.