Глава 31

В своих покоях поскидала Смирена с себя одёжу и в купальню бегом. Упарилась, пока коня чистила. Хот и снимала камзол, в одной рубахе махала скребком — всё одно освежиться не мешает. К чистоплотности приучили сначала матушка, потом Яра.

Как хорошо, что всегда под рукой сколько хочешь горячей воды, а Надин натащила целый поднос ароматных мыльных растворов. Волосы давеча вымыты, потому заколола княжна косу на макушке, чтоб не намочить, иначе мороки с сушкой не оберешься. Тело, как следует, растёрла мыльной губкой да напоследок холодной водой окатилась. Надин всегда в ужасе руками всплёскивала на такое варварство, а Смиренке нравится! Бодрит и тело, и душу.

После купальни да в чистой одёже — уже и жизнь не такой мрачной кажется. Хочется улыбаться, действовать — жить, наконец. На ходу приглаживая волосы, крикнула вглубь комнат:

— Надин, а сделай-ка мне своего чайку со специями! Чтоб грусть-тоску разогнать, — после баньки — самое то.

Сейчас выпьет горяченького ароматного, похихикает по-девчоночьи со служанками — и в Гостевой дом, к детям. Вот уж где её заждались, где и следа от печали не останется. Надобно отвлечься от гнетущих мыслей, и само решение придёт. Когда вовсе не ждешь. Так тому и быть!

С улыбкой зашла в малую гостиную, и улыбка на губах застыла. В центре комнаты стоял тот, кого и вовсе не ждала — Джанибек. Радостно встрепенулось да с утроенной силой заколотилось глупое сердце — пришёл!

Смуглые длинные пальцы осторожно касались лиственного букета, что Надин, ворча, всё же поместила в вазу.

— С первого взгляда понятно, что это ты собирала, душа моя. Никому больше не пришло бы в голову подобрать листья и сотворить это. Видеть в обыденном красоту дано не каждому.

Мягкий голос обволакивает низкой густотой, будто укутывает бархатом. А кожа помнит его касания. Боги, неужели она сейчас завидует листу чинары? Подняла глаза выше. Против воли взгляд заскользил по широкоплечей фигуре, жадно впился в лицо. Чуть осунулся Джанибек, но всё так же хорош. Улыбка всё та же, кошачья. Тёмные глаза смотрят ласково, но в них таится обещание чего-то жгучего, от чего подгибаются колени. А на губы и вовсе глядеть нельзя, ибо захлебнуться можно воспоминаниями. И желанием, чтобы их стало больше. В горле мгновенно пересохло и собственные губы заныли.

Фыркнула Смирена, чтоб смущение скрыть, которое на щеках буйным цветом распустилось. Прошла вперёд.

— Что ты тут делаешь? Я запретила…

— В этом дворце мне невозможно запретить. Ты избегаешь меня, Крошечка, избегаешь разговора. Но он нужен нам обоим.

— Мне ничего не нужно. Тем более от тебя. Тем более — теперь! — вырвалось отчаянное.

— Что гнетёт тебя? — он оставил в покое букет и шагнул к ней.

— Не подходи!

— Кто обидел, скажи! Я помогу. Ты для меня…

— Уже поздно, Джан. Ничего не поделаешь, — скорбно дрогнули губы. Рассказать, что отец его удумал, или знает поди? Наверное и начинать ни к чему, против воли правителя никто не пойдет, даже собственный сын. Тёмные глаза опасно вспыхнули.

— Ты говоришь загадками, и это бесит! — стремительно, как барс, каганчи в несколько шагов оказался рядом, нагнулся, будто поклониться хотел, а сам! Подхватил её под колени и закинул себе на плечо.

На звонкий визг из-за двери выскочила Надин. Замерла потрясенно, ибо никогда такого не видала! И помыслить не могла, что наследник подвесит собственную невесту попой к потолку.

— Каганчи..?

— Мы уходим, Надин. Не жди нас к ужину, — широко улыбнулся Джанибек, направляясь к дверям.

— Ты что задумал, Джан?! Куда меня тащишь?

— Разговаривать будем, несносная девчонка. Когда-то у нас это неплохо получалось.

— Отпусти! — она начала брыкаться, но её ласково и уверенно шлёпнули по попе.

— Не шуми. Иначе через минуту весь двор будет знать, что моя кагарат — скандалистка.

— Какая я тебе кагарат! Отпусти, морда валорская! Немедля поставь на место. Да я тебе знаешь, что сделаю!

— Сладкая, никогда бы не подумал, но меня дико будоражат твои крики, — посмеиваясь, он вынес её из покоев в сад. Не останавливаясь, зашагал по дорожке вглубь. Пальцы зудели, а потому не удержался, и вновь огладил крепкую попку — ох и соскучился! Изголодался даже! Смирена молчала пару мгновений — люди ж услышат, но после откровенных мужских касаний отбросила всякий стыд и зарычала:

— Да как ты смеешь, дерзостник[1]! Отпусти! — застучала кулачками по широкой спине. Мужчина вздрогнул и с усилием выдохнул, но продолжил нести. Ох, у него ж спина израненная! Девушка резко одернула руки.

— Очень больно? — спросила тихо.

— Уже нет, — услыхала улыбку в голосе, — и всё благодаря тебе.

Открылись роскошные двери. Смирена изогнулась, чтоб поглядеть — Золотой коридор? Это ещё зачем?

— Куда мы?

— Есть одно место. Там нам никто не помешает.

— Поставь меня, Джан. Я правда не уйду. А ты не будешь напрягать спину. Ведь наверняка болит ещё?

Мужчина поколебался мгновение, но потом всё же опустил на пол. Глянул на неё прямо и открыто. Весь, как на ладони перед ней.

— Ради тебя моя девочка, я и не такое снесу. Дашь мне руку?

Отступила Смирена на шаг, чтоб чутка снять наваждение. От рук его сильных, от глаз насмешливых, и рта греховного, на который глядеть нельзя — вмиг себя позабудешь. Здесь в Золотом коридоре, его лицо подсвечивалось мягким тёплым светом. Оливковая кожа манила, хотелось провести по ней пальцами, царапнуть ноготками короткую бороду, которая так упоительно колется. Джанибек ободряюще улыбнулся, а у неё душа воспарила от этого лениво-кошачьего, самоуверенного жеста.

Отступила она, хотя всё существо рвалось к нему, чтоб обнял, укрыл от мира. Слабость это, непозволительная! Смеяться хочется от счастья, что видит его. И плакать — что не суждено быть вместе. Может последняя радость осталась — поговорить с ним, вдоволь в карие глаза насмотреться?

Поколебалась, но вложила пальцы в его ладонь. Горячая, а пальцы крепкие, чуть шершавые. Дрожь по телу от его касания.

— В последний раз поговорим, Джан.

— Не будь столь категорична, милая. Жизнь умеет удивлять.

— И ставить подножки.

— Не в этот раз. Пойдём.

Вместе, рука об руку, они выходят из Золотого коридора в большой зал. Вот только ведёт он её не в свои покои, что по правую сторону, а дальше. По красивой ажурной галерее, что выводит в сад. А ведь она бывала здесь! Чай пила с каганом, когда тот сказал, что свадьба неизбежна. Ибо ночь в комнатах наследника, даже под воздействием снадобий, не оставляет ей выбора. Тогда она думала, что сможет извернуться. Вот только на сей раз каган не просто припёр к стенке — он захлопнул капкан, из которого ей не вырваться.

Смирена задумчиво хмурится, но руки не вырывает. Только вздрагивает от горьких воспоминаний беседы, после которой мир её рухнул. Все мечты и чаяния.

— Извини, что не дал времени одеться, — Джанибек останавливается и скидывает с себя камзол. Чтоб набросить ей на плечи.

— Мне не холодно.

— Не рискуй напрасно. Да и мне так спокойнее, — он вновь подхватывает её под руку, будто опасается, что она убежит. Споро и уверенно ведёт дальше.

— Далеко ещё?

— Нет, почти пришли.

Вероятно, это дальний конец сада. Особого, только для семьи. Но этот угол, несмотря на ухоженность и буйство цветов, отчего-то кажется давно нехоженным. И всё одно Смирена замирает от восторга. Пальцы стискивают мужскую ладонь, пока глаза пытаются понять — реальна ли та красота, на которую она сейчас глядит?

Невысокое дерево, не более пяти аршин[2] нависает плакучими ветвями на резной деревянной скамейкой. Дерево зеленеет, несмотря календарь, но не это самое дивное. Оно цветёт! Сейчас, поздней осенью оно цветёт удивительными фиолетовыми соцветиями, похожими на гроздья винограда. На длинных гибких стеблях мелкие, нестерпимо яркие цветы. Их так много, что они почти укрывают собой нежную листву. Роскошное одеяние, равного которому нет. Смирена огляделась — такое дерево было в саду только одно, остальные, словно, признавая его первенство, смиренно шелестели вполне обычными листьями. Разве бывает такой цвет? Даже лесные фиалки не такие!

— Это дерево “Ахаши”. Оно тут с незапамятных времен и второго такого нет. Дерево само выросло в этом саду таким удивительным. Все его собратья цветут только белыми цветами. Пойдем, оно нежно пахнет.

Уговаривать Смирену не пришлось. Она как зачарованная, сама двинулась вперед, не сводя глаз с сотворённой природой красоты. Неужели наяву видит это? Не сон, не морок. Подошла, осторожно коснулась низко висящих соцветий.

— Нешто правда настоящие? — вдохнула аромат, нежный, сладковатый. Чуть кружит голову, хочется вдохнуть еще, чтобы уловить, разобрать… Ведь ни на что не похоже.

— Никто не знает почему оно такое. Может дело в источнике, который проходит рядом. Из него семья кагана пьет воду.

— Это его я должна была отравить? — Смирена вспомнила давешнее и нахмурилась.

— Да, но это неважно. Ты предотвратила это. Спасла и нас, и это деревце. Мы считаем его подарком нашей семье от этой земли, знак особого расположения. Присядь. Здесь и поговорим. Хорошее место, правда?

Джанибек присел на другой край скамьи и расслабленно откинулся на спинку. Задрал голову, обнажив под высоким воротником крепкую шею. Смирена глянула с восхищением и тут же себя одернула. Разговор у них — не более! Нахмурилась, стыдясь собственной слабости, и отвела взгляд. Леший побери, почему он так спокоен? Не может же ему быть всё равно, иначе не привёл бы для разговора? Но злость подспудная поднималась к горлу.

— Почему ты меня отталкиваешь, сладкая? Это после разбойничьего логова я стал противен?

— Нет! — вырвалось раньше, чем она сжала губы. Каганчи коротко улыбнулся на её реплику.

— Тебя можно понять — грязный, окровавленный кусок мяса, на который не хочется смотреть. Прости, я мало что помню, почти не соображал от боли. Хотел только одного — убить ублюдка, что посмел тебе угрожать.

— Он мучил тебя…

— Он смотрел на тебя, Крошечка, с вожделением и похотью. Посмел пугать и оскорблять. Этого я вытерпеть не мог.

— Ты тогда едва дышал… — перед глазами вспыхнула картинка израненного чудовищной жестокостью тела. И вмиг сердце сжалось от жалости. Как он всё это вынес?

— Ерунда. На кой шайтан нужен мужчина, если даже полумёртвый, он не может защитить свою женщину?

— Я не…

— Милая, — мужчина повернулся к ней, забирая в ласковый плен собственных глаз. Заговорил уже не подбирая слов, только то, чувствует, — ты должна знать, что я счастлив и горд от того, какая ты. Храбрая, прекрасная и самоотверженная львица. Твои поступки и ранее вызывали уважение, а последнее вовсе поразило до глубины души. Ради меня ты решилась на немыслимое, я потрясен твоей смелостью. Правда. Но не могу не думать о том, как ты рисковала, сколько опасностей тебя поджидало в той подземной норе. И это заставляет чувствовать лютую злость на себя и немножко на тебя, что ты подвергла себя такому. Я не мог тогда толком помочь! Не хочу, чтобы ты ещё когда-либо так рисковала.

— У нас не было выбора. По-другому было не подобраться.

— Я всё понимаю, но ничего могу с собой поделать. У меня сердце сжимается от одной мысли, что с тобой могло что-то случиться.

— Я не могла не помочь тебе.

— Меня это радует. Вселяет надежду, что ещё не всё потеряно меж нами.

— Нет ничего. И ничего уж не будет, — Джанибек попытался возразить, но она резко перебила его. Выпалила, пока не покинули остатки смелости, — поведай только… Напоследок. Почему ты тогда сказал “прикройся”? Нешто было единственное, что тебя волновало? — губы дрогнули от давешней обиды.

Больно стало, как тогда! Там, на каменном полу разбойничьего логова она себя второй раз отвергнутой почувствовала. Выть хотелось от тоски и его чёрной неблагодарности. За ним пришла, о его спасении, сжимая кинжал у горла Сумеречного, думала, а он..! Хотя поблагодарил Джанибек сейчас, но обида — она ж быстро не отпустит! Особливо если с ней долго носиться да взращивать.

Мужские брови удивленно поползли вверх: её обидело то слово? Всего-то? Джан, держи себя в руках, она совсем юная! Ей простительно принимать близко к сердцу то, на что ты, или женщина старше, даже не обратит внимания. Но ему не нужна старше. Ему никакую другую не надо!

— Там было холодно. А ты была обнажена, сладкая, — ответил просто и прямо.

— По… поэтому? Не потому, что я тебя опозорила? — с грохотом покатился камень с души.

— Разве ты могла меня опозорить тем, что спасала жизнь? — каганчи улыбнулся в изумлённо распахнутые голубые глаза. — Сожалею, что у меня недоставало тогда сил, чтобы выразить восхищение. И всю безмерную благодарность твоим подвигом.

Как давно он утонул в сияющей, затягивающей голубизне? Помнит ли, как жил до неё? Нырнул с головой в эти глаза и в эту женщину. И уже не вернётся обратно.

Смирена, чувствуя, как табун мурашек с гиканьем пронесся по спине, подскочила. Надо перестать на него глазеть! Вовсе теряется она в его присутствии. Мысли путаются, слова забываются. А обиды, так долго лелеемые… нешто морок это и всё иначе было? Внутри взбудоражено, такая мешанина — не разобрать толком. Не должно её к нему тянуть. Нельзя более. Чтоб не прознал и не наказал мстительный отец. Вот только даже спиной она ощущает присутствие Джанибека. Его силу, его манящую притягательность, от которой под коленками дрожь да слабость. Тянет в его объятья, будто шелковым арканом. Нельзя!

Отошла Смирена на несколько шагов, пытаясь себя понять, да разум вернуть в головушку…

— Хорошо что мы немного разобрались, львица моя, — мягко зазвучал низкий баритон, — если я не стал тебе противен после тех событий у бандитов — что тогда? Что случилось, милая? Тебя что-то гложет, почему ты холодна и расстроена?

Смирена резко повернулась, голубые глаза потемнели.

— Ты мне врал! — выкрикнула зло и отчаянно.

— Никогда я не врал тебе, солнышко. С нашей первой встречи не соврал тебе ни единожды.

Отчего так спокоен валор? Будто и не виноват вовсе. А она так давно его в обидчики да обманщики поместила, что уж и не мыслит по-другому. Вот только… Глаза карие смотрят прямо, не юлят, не бегают. Не могла же ошибиться? Или могла?

— Я всё слышала! Слышала твои слова. Своими собственными ушами.

— Какие, душа моя?

— Обо мне. Я разговор ваш слышала! С Маликсаром. Пришла в себя, а ты ему рассказывал, как запрешь меня в гарем и заставишь подчиниться!

Смирена, не в силах сдержать эмоции — ох, видать многое накипело, раз так штормит, развернулась и подошла. Сжав кулаки, встала перед мужчиной. Злость и обида, так долго под спудом лежавшие, сейчас рвались наружу. Больно и горестно на душе! Пожар внутри разгорается, да по венам несётся. Кулаками бы настучать по этим широким плечам, чтоб хоть чутка выплеснуть злость! Да только отчего-то охотнее обняла бы эти плечи да прижалась лозою. Чтоб в ответ подхватил сильными руками, вжимая в твердое мускулистое тело… Да что за напасть! Злая она, злая и не более!

Мужчина чуть нахмурился, пытаясь вспомнить, но потом взгляд смягчился. Дёрнул уголком губ, изображая мимолетную улыбку. А у неё в горле пересохло от этого жеста. Вот зачем так хорош этот обманщик? Даже сейчас эту мимолётную улыбку хочется губами споймать. Ох, захлебнуться можно злостью на себя, глупую! Заболела этим валорцем, не излечишься.

Джанибек смотрел на неё, и нежность щемящая поднималась к горлу. Прижать бы её к себе — такую отчаянно-ершистую, обиженную. Успокоить поцелуями, занежить объятьями. Но пока нужно говорить. Вернуть доверие, которого — по глазам видно, девочка так жаждет. Сладкая недоверчивая маленькая рысь. Придется подбираться к её сердечку на цыпочках. Хотя, видит Небо, хочется перейти к поцелуям. Мучительная жажда разливается по венам, а пальцы зудят от желания прикоснуться. Он думал, что легко сможет сдержаться. Но здесь особое место, перед которым не устоит самая железная воля.

— Милая, ты должна знать: тот, кто подслушивает, никогда не узнает всей правды. Я скажу её сейчас, а ты потом можешь спросить у Малика. Он подтвердит. Мы ругались с ним в тот вечер. Я был вне себя от беспокойства за тебя, ты так долго была без сознания. А этот мелкий проныра вновь пытался убедить, что ты слишком свободолюбива для меня. И я рявкнул, что он хочет услышать, что я запру тебя в гарем и заставлю подчиниться законам. Зря. Никогда я этого не сделаю. Сказал это тогда ему и говорю сейчас тебе.

— П… почему? — Смирена часто задышала, страшась услышать ответ. И желая его более всего на свете.

— Потому что, во-первых, пообещал тебе этого не делать, а я всегда держу слово. А во-вторых, — Джанибек гибко поднялся на ноги и встал, нависая над ней. Можно было бы испугаться, настолько хищным стало его лицо. Если бы так греховно не улыбались потемневшие глаза, — со своей женщиной так не поступают. Особенно с той, что стала единственной.

— Я? Но этого не может быть!

— Почему? — мужские руки осторожно, чтобы не спугнуть, сжали девичьи плечи. — Ты — моя одержимость, Смирена. Мое наваждение, моя жажда. Центр моей вселенной и средоточие моего сердца. Я дышу тобой, мои глаза ищут тебя, а душа рвётся и мается, если тебя нет рядом. Я не знаю как назвать всё это одним словом. Слишком мощно и многогранно то, что я к тебе чувствую. Понимаю, что не могу и не хочу без тебя, изнываю и теряю разум. Будь со мной — на троне, в седле и моей постели.

Смирена чувствует, как внутри всё замерло после таких слов. Не может он о таком врать. Несмелый восторг просачивается в кровь, а пульс оглушительным дятлом стучит в ушах. Правда? То, что он говорит — действительно правда? Последний кусочек недоверия напоследок скалит зубы.

— Только я? И никого более?

Джанибек посмотрел на неё долгим, пронизывающим взглядом взглядом. От которого невольная дрожь прошла по девичьим рукам.

— Ты будешь последней женщиной в моей жизни.

Сердце будто к горлу подскочило. Оглушенная, княжна неверяще захлопала глазами, не в силах отвести от него взгляда. Внутри клокочет бешеная радость, несется лавиной — не остановить. Он! Он ей признался! Взлететь хочется, заливаясь смехом от счастья. Потянулась, растерянная, с робкой надеждой, к его губам, но тут же отпрянула.

— Нет, нельзя!

— О, Небо! Теперь-то что?

— Нельзя, Джан. Не мучай меня. Поздно мы с тобой поговорили. Нельзя нам быть вместе. Каган требует меня в жёны, а супротив него…

— Скажи мне только одно, — карие глаза посерьезнели, а руки на её плечах крепче сжались, — чего хочешь ТЫ? Здесь и сейчас — скажи мне это, Смирена. Что ты чувствуешь? Кого хочешь себе в мужья? Одно твоё слово.

_____________________

[1] Дерзостник (старослав.) — наглец.

[2] Аршин (старинный русский локоть) — 71,1 см.