Глава 32

— Разве мои слова сейчас имеют значение? Разве могут что-то изменить? — отчаянно, со слезами прошептала она. Ежели бы только её наказали, но ведь Джанибек может пострадать! Уже одно то, что они тут, наедине… Ох, не пожалеет, не простит валорский правитель. Всю злобу выплеснет на их бедовые головы. Вот только как, где силы найти чтоб оттолкнуть Джанибека? Ради него самого нужно перестать смотреть в глаза его греховные да речи слушать искушающие.

— Всё обратимо кроме смерти, Крошечка. Посмотри внутрь себя и признайся уже, наконец, самой себе. Без оглядки на страх, недоверие и обычаи — чего хочешь ты? Не отворачивайся от себя Только ты, остальное неважно. Меня трясет от желания сделать тебя своей, но я отступлю, если оттолкнешь. Признайся самой себе, моя любимая девочка. Только ты и твои желания.

— Любимая…?

— Любимая. Поймала и посадила на аркан глаз своих небесных. Не могу без тебя, белый свет не мил.

— Скажи ещё раз!

— Сотню раз повторю, что люблю тебя! И всю жизнь буду о том говорить, если меня выберешь. Скажи, что моей будешь? Что меня хочешь в мужья! — стиснули её плечи мужские руки. Почти больно, но радостно ей от этого — живой себя почуяла рядом с ним. Не жила и не дышала до сего времени.

Ох, в голове шумит от таких слов. Растерянность пополам с восторгом. По венам будто жгучая лава разливается, а сердце словно большой горячий шар пульсирует. Ничего Смирена не видит, только лицо, что дорогим стало до последней черточки. Губами хочется его ссадин коснуться, а пальцами в короткую бороду, чтоб подушечки покалывало сотней иголочек. Объятий хочется крепких, чтоб те руки, что сжимают её плечи, прижали до хруста рёбер. Чтоб поверить, что не сон, не грёза — всё взаправду сейчас! Разве сравнится с ним кто-то?

Дрожь предвкушения бежит по телу, в ответ на пламя в его глазах. А эти губы — красиво очерчённые, твёрдые, сейчас крепко сжаты. Но как головокружительно целуют! Ещё хочется его поцелуев, всего его хочется. Прямо сейчас! Чтоб себя не помнить, погрузиться в этого мужчину с головой. Безоглядно.

Хищно раздуваются ноздри мужского носа — это из-за неё? Нешто правда это? Все его слова правда? “Правда!” — кричит сердце, что вот-вот из груди выскочит.

— Джан, он же убьёт нас! Тебя и меня. Никогда себе не прощу, коли с тобой что-то случится, — шепчет с отчаянием, утопая в его глазах. Ладони ему на грудь положила, то ли опереться, то ли защитить хочет. Глядит Смирена неотрывно, будто прочесть что-то по глазам пытается. Вот он — весь как на ладони, открыт перед ней. Как никогда и не перед кем не открывал душу. А в глазах карих разгорается голодная жаркая тьма, такая, что кажется спалит её начисто.

— Доверься, Смирена. Безоглядно доверься. Скажи уже, наконец, несносная девчонка. Кого хочешь в мужья — меня или моего отца?

Главное решение предстоит принять. Или воспаришь к небесам, вот только проживешь недолго. Ибо каган не простит. Или покоришься обстоятельствам — и будешь жить, проклиная каждый день своей жизни. Да какой уж тут выбор, когда разум замолкает, и только сердце кричит, из груди рвётся.

— Ты. Только ты! — тянется Смирена и выдыхает ему в губы.

Ураганом её накрыло, тем что сносит всё — даже память и разумные мысли. Чистое безумие и восторг дарят мужские губы. С коротким рыком выпивает Джанибек её удивленный стон, как же голоден он до своей девочки. Думал, что сможет сдержаться, куда там! Ведёт так, что он уже не помнит, как это — без неё? Без жажды по ней.

Обнимает, вжимая в собственное тело, хочется чувствовать её каждым миллиметром. Чтоб не упорхнула. Впился в девичий рот жадным, собственническим поцелуем. Время игр кончилось. Поцелуй — клеймит, покоряя и овладевая. Джанибек уверенно толкается внутрь языком, лаская, оглаживая, сплетаясь с её язычком в жарком танце страсти.

Всю свою нежность и любовь к этому противоречивому мужчине вкладывает Смирена в поцелуй. Обнимает за шею, со вздохом зарываясь пальцами в недлинные волосы на затылке. Сама вжимается, наслаждаясь твёрдостью крепкого тела. Только он — и никак иначе.

— Люблю тебя! Люблю тебя, моя львица, — шепчет Джанибек хрипло между поцелуями. Целует лихорадочно лицо, щеки, спускается по шее. Острые поцелуи-укусы заставляют девушку с усилием втягивать носом воздух.

— Джан… — музыкой для его ушей звучит её голос. Мольба и покорность в нём. Его она выбрала и ему принадлежать будет. Отныне и навеки.

Нет больше в голове ни сомнений, ни страхов. Только потребность принадлежать ему, упиться до изнеможения радостью стать женщиной этого мужчины. Мучительно-сладкий трепет по телу от его поцелуев, от объятий жарких. И от предвкушения. Сладкий дурман в крови, и трясёт от него будто от озноба.

Легко поднимает он на руки ношу драгоценную и несет прочь. Быстро и уверенно, не разрывая поцелуя. Ничего не существует вокруг — только сбитое дыхание, одно на двоих, только горячие касания тел, которые хочется сделать ещё ближе.

Джанибек заносит девушку внутрь небольшого домика, того, что стоит недалече, укрытый цветущими олеандрами. Кажется, Смирена мельком заметила крышу, но сейчас уже не вспомнит собственное имя. Голова от поцелуев кругом, в теле сладкая, густая истома поднимается. Пугает немного эта жажда, когда вовсе себе не принадлежишь. Но и Джанибек взбудоражен, дышит тяжело и часто. Отстраняется с трудом, опаляет взглядом. Опускает девушку на ноги, но пальцы её немедля сжимает в своих.

— Последнее осталось, милая. Не опозорю твоей девичьей чести. Только женой на постель мою возляжешь. Готова?

— Сейчас? — Смирена растерянно по сторонам глядит — домик уютный, красивый. А стоят они и вовсе у большущего окна.

Не закрыто оно решётками, в отличие от окошек в гареме, позволяет вовсю любоваться закатным солнцем, тем, как сближается оно с морем. Тучки разбежались, оставив лишь клочки кое-где. Солнце стыдливо краснеет, раскидывая алые лоскуты по морской глади. Словно вышивку дорогую намечает. А море блестит глянцевым шёлком, играет короткими барашками, будто опытный соблазнитель подманивает солнце опуститься ещё ближе, в его объятья. Красота такая — что сердце замирает.

— Прямо сейчас, милая. Иначе у меня жилы лопнут от желания, — почти рычит Джанибек.

— Мы сюда жреца позовём? — шепотом спрашивает девушка. Краснея при одной мысли о том, что по ним — взъерошенным, сразу всё станет понятно. И чем занимались и что планируют. Торопливо пытается оправить рубаху да волос пригладить.

— Ну уж нет, — хмыкает Джан, — даже шаманов Неба я не потерплю сейчас рядом. По нашим традициям, сладкая, у правителя Валористана и его семьи есть власть совершать обряды. В том числе — свадебные. Не передумала?

Вскидывает она удивленные глаза. Неужели он не уверен? Нешто заставила сомневаться в себе самого каганчи Джанибека? Сейчас надо бы признаться, что только им сердце живёт, да робость девичья накатила, заставив сомкнуть уста. Не сказать того, что в душе буйным цветом распустилось. Рвётся наружу отчаянно. Токмо в голубых глазах звёзды вспыхнули. Пусть недолго, но побудет его женой! Вкусит и до дна выпьет чашу принадлежности ЕМУ.

— Нет. С тобой до конца пойду и слово моё крепко.

— Спасибо, моя золотая девочка. Дай руку.

Пусть. Пусть не сказала сейчас про чувства. Горечь кольнула в сердце, но отогнал её прочь. Главное — что согласна женой его стать. А уж после он расстарается завоевать любовь своей Крошечки. Сделать так, чтоб голубые глаза счастьем сияли.

Возле окна стоит высокий стол, отчего-то более напоминающий алтарь. Из огромного куска необыкновенного голубого нефрита. Смирена невольно залюбовалась глубоким небесным цветом с белыми, похожими на облака, прожилками. Ни дать ни взять — кусок неба окаменел.

Единственное, что стоит на гладко отполированной поверхности — глубокая серебряная чаша. Замысловатые узоры снаружи и гладкая поверхность внутри. Почти до краёв наполнена водицей. Свет закатного солнца подсвечивает её золотисто-кровавым.

Мужчина сцепляет их руки и опускает в чашу с водой. Часть немедля выплескивается на камень и вольготно растекается. Вода холодная, но его рука так горяча, что нисколечко не зябко. Повернулся к ней и заговорил твёрдо и уверенно, в глаза её глядя. Да так, что дрожь по телу. Она что — и вправду сейчас замуж выйдет? Мамочки!

— Я, Джанибек-Сулим-Мезир-Вал-Исар, наследник престола Валористана беру тебя — Смирена из рода князей Миргородских, в законные и единственные жены. Великое Небо, вода священного источника и наша земля тому свидетели. Запомнят и сохранят мои слова. Прими мою силу, Смирена, мою заботу, мое сердце. Раздели со мной печали и радости. Будь моим моим берегом и моей опорой.

Ох, кажется стук её сердца сейчас на окраинах Алтын-дагаша слышно. Подрагивают от волнения пальцы в его руке, но голос твёрд и звонок:

— Я, Смирена из рода князей Миргородских, по доброй воле вхожу в твой дом Джанибек-Сулим-Мезир-Вал-Исар. Женой законной и единственной иду под твою руку. Принимаю твою силу, твою заботу, твое сердце. Всё разделю с тобой, что бы судьба не уготовила, всегда буду рядом.

— Ты — моя, а я твой. Да подтвердит наши клятвы великое Небо! Муж и жена мы, до конца — рука об руку. Моя клятва и сила с тобой, и за тобой последуют. Отныне и навеки!

Потеплела вода в чаше да взбурлила внезапно. Вот только диво — выплеснутая жидкость ушла в камень, будто её и не было. Вынул Джанибек их руки и не, расцепляя, к своей груди прижал.

— Вот здесь ты милая, навеки поселилась.

— Джан… Теперь — всё? Неужели правда? — слышит она под пальцами как стремительно его сердце бьётся. Притягивает мужчина её к себе, чтоб обнять и не отпускать более.

Губы тянутся другу другу в первом супружеском поцелуе.

— Жена моя, — шепчет он ей в губы, прежде чем накрыть их поцелуем. Нежность в нём сейчас и благодарность. Доверилась! Ему доверилась его ершистая девочка.

Целуют друг друга и не видят, что невесть откуда на небе мелькнула зубастая бело-розовая молния. Клятва принята.

Глаза голубые изумленно расширились на такое короткое слово. Жена — как много значит оказывается. Вот только не простыми словами Джанибек сейчас клялся. Право есть у валорских правителей самолично женить пары. И другие, и свои. Но ежели себя, да ещё в воде дворцового источника, да перед этим алтарём… Вскорости и избранница это увидит. Знал он, что делает, но пошёл на это. Чтоб никто и ничто более меж ними не встало. Связанное здесь, в этом месте и этими словами — неразрывно. Если будет на то воля Неба.

Льнет сейчас княжна к нему так доверчиво, что в душе ураган. Его, его теперь Смиренка! Жарче становится поцелуй, глубже. Сбивает дыхание, кружит голову, погружая всё глубже в марево страсти. Подхватывает он молодую жену на руки и несет, благо дело, что недалече. Здесь же, через небольшую комнатку, в опочивальню роскошную. Где познавать будут друг друга.

Принёс и поставил на ноги, крепко к себе прижимая. Смирена, едва держась за мужские плечи, с трудом приоткрыла веки. Головокружительно сладко целовал каганчи, сначала в губы, а сейчас — шею. Так, что ноги не держат. Ещё и аромат его — пряность с холодом, будоражит до бешенных мурашек. Неужели сейчас всё случится? Глянула на огромных размеров кровать и зарделась. Заговорила сбивчиво.

— У вас… как принято раздеваться? У нас жена … должна… сапоги…

— У нас милая, принято быстро. Свои сапоги я скину сам.

С коротким смехом, одним движением скидывает Джанибек с себя рубаху. Где потерялся камзол, коим Смирена плечи укрывала — не известно. Помялась она, потом расшнуровала и скинула с ног сапожки. Оттолкнула в сторону, беспомощно развела руками, не зная куда их деть. Теперь что делать? Замерла, не в силах глаз отвести от мужчины без рубахи. Растерянно и жадно взгляд скользит по крепким мышцам рук и груди. Сейчас же можно глазеть? Ей можно! Пусть шрамы — застарелые и свежие, но не портят его красоты и стати. Каждый хочется огладить пальцами, коснуться губами пораненной смуглой кожи. Не замечая, Смирена нервно сглатывает.

Упиться хочется её восторгом, всей ею. Глаз от Смирены не отвести — какая она сейчас смущенная и взбудораженная одновременно. Голодное чудовище внутри нетерпеливо взрыкивает. Никогда и никого не хотел, как её сейчас. Неопытную девочку, у которой он будет первым и единственным. Это хорошо, что княжну ничему не учили в гареме, он всё сделает сам.

Туфли Джанибек скинул, раздраженно наступая на пятки. Потянулся к завязкам штанов, но уловив испуг в расширившихся глазах, опомнился. Первый раз сейчас у неё, а он торопится, как оголодавшее животное. Глянул с нежностью на босую, смущенно сжавшую руки в кулачки. Иначе всё сегодня будет, не так как привык. Тяжело сглотнув, подошел и взял её лицо в ладони.

— Никогда не перестану тобой любоваться, сокровище моё. И жажда моя по тебе никогда не пройдет. Ничего не бойся, — нежно и ласково коснулся зацелованных губ. Чтоб все сомнения покинули эту светлую голову.

А потом развернул спинкой к себе и начал медленно расплетать золотую косу. Девушка в ответ облегченно вздыхает. Нешто и правда думала, что повалит на постель и сразу овладеет?

— Мечтал об этом столько времени. О тебе грезил, любимая моя, — вздрагивает Смирена на его искушающий шепот. Вслед за которым мужские губы касаются шеи. Медленно, неторопливо. Заставляя девушку с усилием втянуть воздух, — познал твой вкус тогда. И познаю тебя сейчас. Буду целовать и ласкать твое восхитительное тело, чтобы ты задыхалась от удовольствия и кричала моё имя.

Дрожит она от слов его нескромных. И от странной лихорадки, что волнами поднимается откуда-то из глубины. Предвкушение и страх перед неизвестностью. Вот только тело помнит удовольствие, что дарил этот мужчина. Тягучее, пульсирующее томление внизу живота требует рук и губ этого мужчины. Наверное, надо что-то ответить, а у неё язык отказывается говорить, и мысли вконец путаются.

Распустил Джанибек косу, огладил густые пряди. В закатном солнце волосы глубоким червонным цветом отдают. Мягко помассировал голову — такую-то тяжесть таскать. С мурлыкающим стоном откинулась девушка ему на плечо. Зарылся он носом в мягкий шелк. Луговыми травами пахнет, летом и солнцем. Его нежное солнышко! Личное.

— Расслабься, милая. Я всё сделаю для твоего удовольствия.

Повернул к себе её голову за подбородок и впился властным поцелуем. Потянулась на цыпочках, выгнулась, навстречу его рукам, руки закинув за голову. Пальцами зарывшись в смоляные волосы. Язык мужской уверенно хозяйничает у нее во рту, оглаживая, лаская. Тихий стон её ловит губами. Тянется Смирена к нему, хочет ещё и ещё поцелуев.

Мужская рука выпростала рубаху из узких брючек и начала ласково оглаживать плоский животик. Твёрдые, чуть шероховатые пальцы выписывают узоры на атласной коже, подбираясь выше. Желание в ушах бьётся ошалелым пульсом. Какая отзывчивая, мочи нет терпеть!

Стягивает с нее рубаху и разворачивает к себе. Смирена ахает от неожиданности, но не дает он ей опомниться. Вновь и вновь целует умело, прижимает к себе, чувствует как её затвердевшие соски требуют больше ласки. Прикосновение кожи к коже заставляет вздрогнуть обоих — будто короткая молния куснула. Какие нежные изгибы по сравнению с его твердостью. Словно тонкое деревце прижалась к нему, обхватив руками за шею. Вот она — вся в его руках! Его единственная.

Двинулся Джанибек к постели, увлекая за собой девушку. Поставил колено на кровать и уложив Смирену, опустился следом. Как ладно и правильно под ним чувствуется девичье тело. Для него, только для него она создана! Перенёс вес на на одну сторону, что не давить собственной немалой тяжестью.

— Какая же ты у меня красивая, — твёрдые пальцы оглаживают молочно-белую кожу щек. Кое-где уже розовеют следы от касаний его бороды. Такая нежная! А пунцовые зацелованные губы манят вновь к ним прикоснуться, как к живительному источнику. Смять этот маков цвет жадным, собственническим поцелуем.

— Обычная я, — бормочет, глядя на него бездонными глазами. Потемнели они от страсти, а ведь и начал ещё ничего толком. Но уже чувствует какой огонь скрывается под внешней холодностью. На этот раз никаких зелий — только её незамутнённое желание, что разгорается всё жарче и жарче. Смирена протягивает руку, касается лица, несмело оглаживает бороду. Колется жёсткими волосками, но ей нравится! Джанибек, улыбаясь, ведёт головой за её ладонью. Нравятся ещё несмелые, безыскусные ласки.

— Восхитительная, невероятная, наваждение моё, — мужчина опускает голову чтобы проложить цепочку поцелуев по нежной щеке к ушку. Понять надо, какие ласки нравится ей более всего, чтобы больше удовольствия доставить. Вбирает в рот нежную мочку ушка и тихонько посасывает.

— Ох…

— Нравится? — бархатно шепчет Джанибек, потираясь скулой о нежную шею. Хочется вдыхать аромат ее кожи. Чувствовать неповторимый вкус, от которого в голове шумит, будто от вина хмельного. Влажный язык ласкает раковинку, спускается по шейке ниже. Заставляя девушку дышать чаще.

— Не скажу, — хмыкает гордячка, а у самой щеки пунцовые от смущения.

— Ла-адно, упрямица. Не скажешь, так прокричишь.

Чуть отодвинувшись, он так порочно улыбнулся, что у неё пальцы на ногах поджались. А внизу живота будто шар горячий пульсирует. Хочется ноги крепче сжать, да только охальник меж ними вклинился. Приятна отчего-то тяжесть его крепкого тела.

Не сводя с жены горящих глаз, Джанибек опускается ниже и накрывает вершинку упругой груди ртом. Влажный рот, язык, что танцует на бусинке соска вызывает острую вспышку удовольствия

— А-ах! — с громким стоном княжна выгибается ему навстречу. Тело умоляет не останавливаться.

Мужская рука накрывает второй холмик. Как правильно ощущается в руке нежная плоть. Не больше и не меньше — идеально. С усилием заставляет себя Джанибек не торопиться, не сжимать так, как хочется. Будут на этой молочной коже следы его страсти, но позже. Не сегодня. Пальцы прокручивают твердую, как вишнёвая косточка, горошинку, пока рот с упоением посасывает вторую. Стоны, сначала несмелые, а потом более громкие протяжные, срываются с девичьих губ.

— Джа-а-н … да!

— Нравится или нет? — мягко рычит, словно большой кот. Рот ласкает, а борода нежно щекочет кожу, вызывая волну мурашек.

— Да-а!

Ох, знала бы, что от её стонов у него волос дыбом на затылке. В голове столько всего похотливого крутится, что ум мутится. Но — нельзя. Не сегодня.

Девичья ручка, что стискивала плечо, увлечённо исследует мужское тело. Никогда ранее не касалась обнаженного мужчины. У её… ой, мамочки — мужа! — гладкая кожа. Такая горячая, по сравнению с ней. Задыхаясь от ощущений его умелых губ и собственной смелости, Смирена, перебирается пальцами на спину. И плечи ладные, эвон какие широкие и крепкие, и спина. Ой! Почувствовала под пальцами едва зажившие раны и бережно огладив, вернула руку на мужской затылок. Боится потревожить, сделать больно. Жалеет. Не слабее любви жалость, ежели заботится и бережно обволакивает, словно голубя в ладонях. А не унижает пустыми, бездушными словами.

И за шею обнимать Джанибека ей очень нравится, зарываться пальцами в густые смоляные волосы. Жёсткие, как его характер. Вот только целовать и ласкать он умеет так упоительно-нежно, что в голове сладкий туман и одно желание — чтоб не останавливался.

Жаркое марево страсти всё дальше вытесняет девичью стыдливость. Выгибается она навстречу его губам, шепчет, умоляет чтоб не останавливался. В теле пульсирует что-то жадное, голодное что только он утолить сможет. Смирене сейчас так хорошо, что не сразу даже чувствует как мужская рука поглаживает сквозь одежду её промежность. Там сейчас так бесстыдно мокро, что она инстинктивно пытается отстраниться. Но мужчина не дает ей такой возможности. Уверенно перемещается выше и накрывает губы поцелуем. Язык уверенно вторгается в её рот, заставляя забыть обо всём. А наглые пальцы развязывают шнуровку брюк и ныряют внутрь, под бельё. Смирена изумленно стонет ему прямо в рот, и нет для него слаще музыки. Короткие ноготочки ощутимо впиваются в плечи, непонятно чего хочет больше — оттолкнуть или поощрить, чтоб не останавливался.

— Какая ты у меня сладкая! С ума сводишь. Давно свела…

Как он так делает? Как так нажимает и гладит, что бедра сами начинают подмахивать, лишь бы не останавливался. Так влажно, так порочно, но от касаний его пальцев ширится и ширится жадная волна. Та, что хмелем гуляет в крови. Никаких разумных мыслей в голове, когда тело поёт и звенит в умелых руках. Когда кровь пылает, а кожа чувствительна настолько, что под закрытыми веками искры пляшут, а мышцы сводит от тянущей изнутри пустоты. Оглаживает Джанибек припухшие складочки, нажимает на чувствительную точку, постукивает. Каждое прикосновение — как сладкая вспышка, от которой стоны один за другим с губ слетают. От её стонов, от отзывчивости тела желание глухо стучит в висках. Выдержки уже ни на фелс[1] не осталось.

— Давай-ка мы это снимем, милая. Иначе порву к шайтанам, — рычит Джанибек. Садится на колени на кровати и начинает стягивать раздражающие его штаны. Какого шайтана они такие узкие и так медленно снимаются! О том, что гордо стоящее достоинство грозит порвать собственную одежду, старается не думать. Нужно сначала подготовить девочку, как следует.

Смирена дергается от его слов и распахивает расфокусированные глаза. Инстинктивно пытается остановить, стыдливо хватает за запястье.

— Здесь же светло! — шепчет мучительно краснея.

— Да. И я хочу видеть твое восхитительное тело во всей красе. Хотя уже видел его. Неоднократно. И даже пробовал, — улыбаясь, Джанибек плотоядно облизывается.

— Ты…!

— Я, Смирена — твой муж. Тот, который будет любить тебя на этой постели. Сегодня и все следующие дни. Могу сделать это и в одежде, но для первого раза тебе лучше раздеться. Как и мне.

Властный, чуть хриплый баритон, будто щекочущим бархатом проходит по коже. Пару мгновений они бодаются взглядами, после чего она нехотя разжимает пальцы. Краснеет до самых ключиц, но позволяет своему мужчине снять последнюю надежду. Зажмуривается от стыда и пытается закрыться руками. Мгновенно звучит требовательное:

— Нет! — тон сразу же смягчается. — Не закрывайся от меня, милая. Ты так прекрасна, что у меня сердце сейчас из груди выскочит. Разум теряю, но не могу на тебя не смотреть, любовь моя.

Мужчина поднялся с постели, чтобы окончательно раздеться, но не спускает с неё глаз. Смирена от его слов изумленно распахивает веки и попадает в плен. Карий омут держит властно и уверенно, не отвернуться. В его глазах сейчас столько любви и желания, что воспламеняют кровь, как порошок одного валорского ученого. Хотя казалось бы — куда ещё? Сердце стучит глухо и часто, увлажненные его ртом соски ноют, по телу странная дрожь — и это всё он! Девушка поднимается на локтях и гордо выпрямляется. Нет причин не верить Джанибеку. Если говорит, что красива и желанна — значит так и есть.

Вот только если она так горит желанием, то как же он? Ох, как же хорош! Стоит перед ней, расправив плечи. Вновь и вновь можно на него смотреть, забывая дышать. Крепкое мускулистое тело с росчерками шрамов, смуглая кожа влажно блестит в свете ламп. Тёмные волоски не скрывают развитой грудной клетки, сбегают дорожкой вниз, за кромку штанов. Хищно раздуваются крылья ровного носа, желваки играют на острых скулах. Широкая грудь часто подымается и опускается — выходит и он хочет её не меньше! В голубых глазах разгорается властная женская притягательность, которая потянула к себе, как на аркане.

— Чего же ты медлишь, муж? — откуда в этом голосе низкие влекущие нотки? Те, что стеганули его желание как хлыст — норовистую лошадь.

— Смир-рена! — рычит он, но в голосе не столько угроза, сколько рык зверя, который сдался — окончательно и бесповоротно. Будет эта девочка с ним делать всё, что вздумается.

Джанибек с усилием втягивает в себя воздух. Разве может быть что-то прекраснее? Молочно-белое восхитительное тело, подсвеченное светом немногочисленных ламп, кажется сделанным из чистейшего мрамора. Золотые волосы укрывают её, словно покрывалом, но не могут скрыть всей красы. Зацелованные губы, влажные от его слюны соски, аромат её желания, которыми пропахли его пальцы… Помирать будет, а не забудет, как Смирена выглядела в их первую ночь. Даже этот влекущий вызов в её глазах ему нравится. Не сводя с неё жадного взгляда, он нетерпеливо дергает завязки своих штанов. Если сейчас эта шайтанова завязка не подастся, он разорвёт одежду в клочья! Спешит как можно быстрее раздеться, чтобы вернуться в постель, целовать восхитительную кожу, ласкать отзывчивое тело.

— Джанибек, это… зачем? Такое… — голубые глаза, только что наполненные страстью, округляются. Гордо стоящее мужское достоинство, освобожденное от плена одежды, наводит на девушку откровенный страх. Эта… дубина, не может такого быть, чтобы…

— Это — то, чем я буду любить тебя, милая, — едва сдерживая улыбку, каганчи возвращается на постель и ложится рядом с девушкой, — разве тебе не говорили старшие женщины что будет в брачную ночь?

— Говорили муж сам всё сделает, — бурчит Смирена, отворачиваясь. Стыдно признаться, но никогда не интересовалась “постельными” вопросами, думала — само оно как-то получится. Она и голых-то мужчин никогда не видала! Может и хорошо? Иначе тряслась бы от страха ещё при поцелуях. Как же ходить-то с таким дрыном? Не может быть, чтобы “это” для любви было предназначено. Может у мужчин что-то ещё припасено в теле? Не такое пугающее.

— Сделаю. Всё сделаю. Посмотри на меня, сладкая, — Джанибек за подбородок поворачивает к себе её голову, — ничего не бойся, ни сейчас, ни когда бы то ни было. Не смогу я тебе навредить. Потому что люблю больше жизни. Помни об этом и позволь подарить тебе удовольствие. Нравилось, что ранее делал? Как целовал и ласкал?

— Д-да.

— Тогда расслабься. Моя любимая, моя ненаглядная, мое зёрнышко кардамона…

Успевает заметить удивленную радость в её глазах — значит поняла о чём он, вспомнила его давешний рассказ про детство. Значит — небезразличен! Пусть — так. А далее он залюбит и занежит малышку, и ни о ком она думать не сможет. Через симпатию и общие интересы может и прорастёт в её сердечке что-то большее. Когда-нибудь. Он готов ждать сколько угодно.

Нет более нежности, только страсть, только горячечное дыхание. Вспыхивает его девочка, как костер на сухих ветвях, от поцелуев. Сама отвечает с неменьшей страстью, повторяя за ним. Сама смело обнимает за плечи, жмется и выгибается. Стонет и трётся голодной кошкой.

Не мешает более одежда ласкать её и нежить. Оглаживает он её тело, в который раз восхищаясь нежности кожи и ладности изгибов. Высокая грудь, талия узкая и округлые бедра. Никакой чрезмерности, изнеженности — тело сильное, крепкое. Никогда у него женщины-воительницы не было, а какие были до неё — он уже и вспоминать не хочет.

Наглые мужские пальцы спустились ниже, порхают по её промежности, оглаживая и лаская. Смирена стонет и ластится, приподнимает бёдра, и сама потирается о пальцы. Хочет большего её тело, хоть и не осознаёт ещё чего именно. Джанибек осторожно касается входа в девственное лоно, надавливает, позволяя привыкнуть к ощущениям проникновения. Когда медленно вводит в неё палец, она испуганно распахивает глаза и пытается отстраниться.

— Это… это уже? — шепчет с опаской.

— Нет, любимая. Пока только моя рука. Нужно тебя подготовить. Ты узенькая и маленькая, не хочу покалечить твое сладкое местечко.

— Ты своей “штукой” и убить можешь, — бурчит девушка, заставляя его легко рассмеяться. О, Небо, как с ней хорошо! Даже если она дуется или ворчит. Смех помогает чуть развеять марево страсти, от которого у него красные круги перед глазами. Нужно сдержаться. Хотя нестерпимо хочется нырнуть в ту манящую глубину, где сейчас его палец, и начать вколачиваться в тело. Что ж она такая узенькая? С трудом палец проникает, хотя влаги так много, что влажно даже на внутренней стороне бёдер.

— Мне приятно, что ты такого лестного мнения о моем органе. Уверяю, тебе понравится, милая. Ты будешь кричать от наслаждения и просить ещё. Когда я буду входить раз за разом, проникая в твое восхитительное тело… Глубже и резче…

Эти порочные губы, язык, что движется во рту в такт пальцам в ней, пошлый шёпот будоражат до головокружения и сладкого марева в голове. Она не замечает, как через время начинает вскидывать бедра навстречу его пальцу. Странное распирающее ощущение становится все более приятным. Стоны звучат громче и протяжнее. По телу гуляет странная дрожь, а внутри, там где сейчас мужская рука — тянущий мучительный голод, будто ещё… Ещё что-то нужно.

Джанибек, сцепив зубы, напрягает все силы, чтоб сдержаться. Никогда и никого он так мучительно не хотел. Член ноет от желания, но он терпеливо ласкает девушку, шепчет ласковые слова без счёта. Ещё не хватало испортить её первый раз своей несдержанностью. Она и так скорее всего не получит удовольствия, но сделать её своей нужно максимально бережно. Оттого целует жену жарко и ласкает сладкий кусочек плоти — средоточие ее удовольствие. Смирену начинает потряхивать, когда он вводит в неё второй палец и пытается их чуть-чуть развести.

— Джа-ан…

— Всё хорошо, милая. Всё хорошо, моё солнышко. Доверься, я не сделаю больно. Вот так, не больно же? — торопливый, срывающийся шепот, как ни странно, успокаивает. Инстинктивно Смирена понимает, что ему сейчас тяжело. Брови сдвинуты, на шее мучительно напряжены вены. Осторожно двигает пальцами, позволяя ей привыкнуть к распирающим ощущениям. Вот так, ещё и ещё. Мучительно сглатывая, придавливая рвущееся с цепи желание.

Очередной глубокий жаркий поцелуй, пока вовсе дыхания не останется. И пока Смирена переводит дух, мужчина вынимает из неё пальцы и перемещается в ноги. Располагается на коленях меж распахнутых бедер. Окидывает жадным взором — о Небо, какое же сокровище ему досталось! Невероятное тело — тонкое гибкое. Молочная кожа, гордо-стоящие нежно розовые соски высокой аккуратной груди. Тонкая талия и бесконечно длинные стройные ноги. Роскошные золотые волосы водопадом раскиданы на подушках. Можно опозориться, как юнец, от одного только созерцания этой красоты. Девушка стыдливо закрывает глаза. такая беззащитная, такая открытая сейчас перед ним. Стремясь успокоить, он наклоняется и ласково целует внутреннюю часть бедра, легонько трётся о молочную кожу челюстью. Запах ее желания такой сладкий, такой манящий, заставляет мучительно сглатывать. Всё в ней красиво, даже изнывающее желанием лоно.

Одну руку Джанибек кладет на плоский животик. Девушка нервно вздрагивает. Как же ему нравится вид собственной смуглой руки на снежно-белой коже. Нравится её касаться, ощущая невероятную гладкость под пальцами.

— Расслабься милая. Не зажимайся, — пальцы одной руки поглаживают атлас кожи, второй рукой он направляет себя в неё. Медленно раздвигает, растягивает внутренние мышцы девственного лона. Испуганно сжавшись, Смирена распахивает глаза.

— Не на…

— Доверься, сладкая. Доверься, жена моя, — он пронзает её взглядом, едва не скаля зубы от напряжения. Да он сейчас умом тронется от того, как в ней сладко! Как плотно и туго его обхватывает девичье лоно.

Судорожно втянув воздух, она замирает. Можно наплевать и привычно-резко двинуть бёдрами вперёд, до болезненного крика. Но с ней он так не поступит никогда. Понимая девичий страх перед неизвестным, Джанибек чуть подается вперед и накрывает пальцами стиснутый кулачок.

— Доверься. Я люблю тебя.

Смирена окидывает его отчаянным взглядом. Пугающие, странные ощущения заставляют сжаться. Но вдруг понимает, что никому не верила так, как Джанибеку сейчас. По смуглому лицу пробегает судорога напряжения, но он не двигается. Мучительно превозмогая себя, просит довериться, чтобы не сделать больно ей самой. Терпит ради неё. Разве подвёл он хоть раз, когда просил довериться? Моргнув, Смирена переплетает их пальцы и с усилием расслабляет внутренние мышцы.

Плавный толчок и мужская плоть погружается в неё на всю длину. Вспышка боли ослепляет, но взгляд Джанибека по-прежнему держит. Княжна безотрывно смотрит в его глаза, не в силах освободиться от ласкового плена. Странное чувство, что берёт он сейчас больше, чем просто тело. В душе поднимается сладкое, до трепета, чувство единения.

— Моя! Наконец-то — моя! Любимая, ненаглядная девочка. Солнце моей души, — хрипит Джанибек с кривой от напряжения улыбкой. Неимоверных усилий стоит сдержаться, но он делает это. Подается вперёд, накрывает своим телом. Легкими поцелуями порхает по девичьему лицу, губами извиняясь за причиненную боль, — прости меня. Прости, сокровище моё. Всегда так в первый раз.

А потом он начинает двигаться. Сначала неспешно и медленно, явно сдерживаясь, позволяя её телу привыкнуть. Смирена замечает, как бугрятся его мышцы, как вздуваются вены на крепкой шее. Кожей ощущает его нетерпение, даже голод, который каганчи сдерживает железной рукой, не позволяя ему вырваться из-под контроля.

Хотя боль не уходит полностью, вскоре она стихает и отступает на задний план. Гораздо больше и ярче ощущается совсем иное. Скольжение мужской плоти внутри, такая правильная и желанная тяжесть мужского тела, жар и мускусный аромат его кожи, головокружительный плен его объятий.

Её первый едва слышный стон, словно срывает его страсть с поводка. Она начинает двигаться размашисто, резко. Пытается сдержаться, но в ней так хорошо, что каждое движение в бархатной глубине бьет удовольствием в затылок. Острым, мучительно сладким, до красных пятен перед глазами. Смирена, подчиняясь странной волне, что поднимается откуда-то из глубины, там где их тела сейчас соединены, сначала стонет громче. Потом начинает подмахивать бедрами, навстречу его движениям. Боли уже нет совсем, только желание заполучить его глубже, потому что с каждым движением её стремительно подталкивает к водовороту, от которого уже не увернуться. Не может сдержать довольного вскрика после каждого толчка в ней. Бормочет, просит не останавливаться. Во всем теле мучительно-хорошо, но хочется больше и больше. Больше удовольствия, что дарит сейчас мужчина каждым движением мускулистых бёдер.

Джанибек хрипло, с рыком, ускоряется, когда чувствует, что на его пояснице сомкнулись длинные ноги.

— Ненаглядная моя… единственная…

— Джан, пожалуйста… ещё… — бормочет Смирена. Голова мечется по подушке, она кусает зацелованные губы, вскрикивает, а глаза крепко зажмурены. Это хорошо, странно, невыносимо! Что он с ней делает, как? Только бы не останавливался. Ещё и ещё! Она вскидывает бедра, выгибается, трется острыми сосками о его грудь. Крепко держится за его шею, не замечая, как стискивает в кулак смоляные пряди.

— Моя, только моя… не отдам… — ласковые слова на валорском и миргородском слетают с губ. Джанибек почти себя не слышит. В ушах грохочет пульс, колючее удовольствие пробегает по позвоночнику. Чуть изменяет угол наклона, чтоб доставать до передней стеночки её лона, там где острее ощущения. Всё ей, всё для неё.

— Забирай милая. Забирай меня всего!

— Ты мой! Мой. Джан, ещё… а! — судорога пробегает по телу, и Смирена резко выгибается в его руках. Расширенные зрачки смотрят в неведомое, пока тело раз за разом сотрясают сладкие спазмы удовольствия. Мышцы внутри сжимают так плотно, что едва не выталкивают его. Крепко прихватив девушку за бедро, он начинает вколачиваться в расслабленное тело, жадно догоняя её в удовольствии. Кажется, синяки останутся на нежной коже, но он сейчас не в силах остановиться. Рыкнув сквозь стиснутые зубы Джанибек, с последним рваным выпадом опускается на девушку. Нет сил, чтобы пошевелить мизинцем. Тело словно разлетается на золотые песчинки в вечность. Нет ничего, ни времени, ни пространства. Только чистейший, головокружительный экстаз, из которого можно и не вернуться.

Но его возвращает. Едва слышный шепот:

— Я люблю тебя, Джан.

______________

[1] Фелс — мелкая медная монета