Глава 35

Утром просыпаться от неспешных поцелуев, что невесомо порхают по лицу — что может быть упоительнее? Короткая борода чуточку царапает кожу, порождая разительный контраст между нежностью и суровостью. Сонно улыбаясь, Смирена тянется вслед за лаской.

— Джан? — шепчут губы, пока глаза ещё закрыты.

Ощущает щекой его ответную улыбку.

— Доброе утро, любовь моя. Как спалось?

— М-м-м, с тобой — тепло. И ноги не мерзли, — мужчина на мгновение замирает, а потом смеётся. Она обожает его смех — низкий, бархатный. От него мурашки на руках встают на дыбы, и распахиваются глаза. Хочется увидеть его лицо прямо сейчас, чтобы убедиться — не сон это вовсе!

Джанибек лежит на боку, склонившись над ней. Белозубая улыбка ещё не слетела с губ. Словно изнутри она освещает мужское лицо, смягчает обычно жесткое выражение лица. Карие насмешливые глаза смотрят с весельем и лаской.

— Какая мне прямолинейная жена досталась.

— Зато можешь быть уверен — не обману.

— В тебе я уверен больше, чем в себе, любовь моя. Как ты?

— Счастлива.

Смирена расслаблена настолько, что даже говорить — лень. Хочется купаться в том счастье, что расплёскано вокруг. Она откровенно любуется мужским лицом, тем, как улыбчивые лучики морщинок собираются в уголках карих глаз. Сейчас они тёплые, оттенка гречишного мёда.

— А я просыпался несколько раз, чтобы убедиться, что ты рядом и мне ничего не приснилось.

— Неужели уже утро?

— Увы. И нам пора вставать. Не хочу с тобой расставаться. Может прислать Надин с одеждой в мои покои?

— Почему это — в твои? — возмущённо встрепенулась княжна.

— Потому что мои слуги, которые должны будут принести всё необходимое — полноценные мужчины. А твои комнаты относятся к гарему, они не смогут туда войти.

— Ах, вот оно что… — она немного теряет нить разговора: Джанибек энергично поднимается с постели, чтобы накинуть рубаху. Штаны он натянул чуть раньше, чтобы не смущать стеснительную княжну. Яркое солнце щедро заливает комнату. От яркости света и нежности отделки стен, его смуглое тело кажется тёмным хищным пятном. Оно ещё рельефнее, каждая линия будто прорисована кистью талантливого художника. Тёмные, чуть спутанные ото сна волосы, отливают глянцем воронова крыла. Щекочут шею, которую её руки обнимали весь вечер. Наверное, надо покраснеть за вчерашнее, но ни она, ни её тело не собираются. Ей вчера было ослепительно хорошо, она без колебаний назовет этот день лучшим в жизни. Разве может быть стыдно за счастье?

— Неужели мы, правда, женаты? — Смирена поудобнее присаживается на постели, выпростав левую руку из рукава ночной рубашки. Рисунок на коже никуда не делся, будто даже стал ярче?

— Я выберу в сокровищнице кольцо, достойное тебя. У вас в Миргороде принято обмениваться кольцами, так?

— Да. Во многих семьях они фамильные.

— У нас нет такого обычая, но я с удовольствием его заведу.

— Только, пожалуйста, ничего огромного, что будет оттягивать руку.

— Кагарат не носят дешёвых вещей.

— Мне не нужна дорогая побрякушка, чтобы убедиться, что ты меня любишь.

— А я хочу весь мир положить к твоим ногам, — Джанибек подходит и присаживается рядом, — пусть колец будет два — одно ты будешь носить постоянно, а второе оденешь на официальную свадьбу.

— Если тебе так хочется, — Смирена беспечно пожала плечами. Украшения никогда не были её страстью.

— И я тебя прошу — не показывай этот рисунок на руке. Пока.

— Прятать?

— Скорее — не размахивать на каждом углу.

— Почему? — хмурится девушка.

— Потому что народ жаждет свадьбы и торжеств. Люди будут верить, что всё по-настоящему меж нами в праздничный день. И сама свадьба, и брачные клятвы. А если узнают, что уже свершилось — будет похоже, что мы разыгрываем ярмарочное представление. Народ разочаруется. Нельзя этого допустить, они слишком верят в тебя, моё солнышко. В чужестранку, которая стала ближе, чем любая валорка. Кстати, — он насмешливо хмыкнул и обнял ладонями её кисть, — у нас принято после свадьбы давать жене иное имя. Семейное прозвище, которое выберет муж. Но глядя на это солнце на рисунке, я понимаю, что мне и тут выбора не оставили.

Мужские губы касаются рисунка на запястье. Мягко, с улыбкой, а её будто пробивает крошечной молнией. Кожа чувствительна в этом месте, или влажные губы так умело дразнят? Джанибек поднимает голову и по его потемневшим глазам становится понятно, что и он взбудоражен.

— Ты сейчас такая красивая… В лучах солнечного света, сама лучишься счастьем. Хочется смотреть на тебя неотрывно, замирая от восторга. Манишь так, что… — он смаргивает наваждение, — нет, лучше вставай и одевайся, милая. Иначе я не сдержусь.

— Да..? — упиваясь своей невесть откуда проснувшейся женской властью, Смирена с вызовом откидывает на спину волосы. Самоуверенная улыбка едва касается губ. И в эту же секунду она оказывается лежащей на кровати, подмятая крепким мужским целом. Жгучий поцелуй накрывает её губы, она даже успевает засмеяться, до того, как поцелуй охватывает её целиком. Ох, как же приятно чувствовать, что перед тобой невозможно устоять! Особенно — если это любимый мужчина. Это пьянит, будоражит, толкает на большие безумства…

Княжна обнимает мужскую шею, с удовольствием зарываясь пальцами в густые смоляные волосы.

— Что ты со мной делаешь, бессовестная, — бормочет каганчи между поцелуями, лаская её губы цвета свежей земляники. Руки настойчиво оглаживают тонкий стан и округлые бедра, едва сдерживаясь, чтобы не задрать подол ночной рубахи.

— Ничего. Вообще ничего, я просто на тебя посмотрела…

— Знаешь же, что моё глупое сердце не может выдержать, когда ты так смотришь, маленькая шайтанка.

— Ты первый начал, — она откидывает голову, представляя больший доступ к шее. Мужские губы торопливо прикусывают нежную кожу, заставляя счастливо выдыхать. Тело само выгибается ему навстречу, умоляя о большем. Соски твердыми камушками упираются ему в грудь, — Джан…

— Как ты мурлычешь моё имя, сладкая! — мужская рука бесстыже задирает подол и оглаживает молочную кожу бёдер. Тело потряхивает от желания, один взгляд бездонных глаз — и по венам разливается огненная патока. Наваждение, а не девушка! Инстинктивно он мягко подаётся вперед бедрами.

— Ты… ты же не собираешься..? — она с трудом распахивает расфокусированные глаза. Внутри поднимается сладкая волна предвкушения. Топит она все разумные мысли. Даже стыдливость — ведь ясный день на дворе, отступает. Только он, только марево страсти, от которого тело звенит и умоляет не останавливаться.

— Завтракать я собираюсь. И начну со сладкого, — Джанибек так греховно улыбается, что у нее поджимаются пальцы ног, — посмей только соврать, что не хочешь, — мужская рука накрывает влажную промежность, — потому что я чувствую, как меня здесь ждут. Твое сладкое местечко изнывает. Признавайся, сладкая — хочешь?

— Хочу! — выдыхает она, закусывая губы. — развратник бесстыжий.

— Ты хотела сказать — любимый? — ухмыляется каганчи, наблюдая за игрой эмоций на нежном лице. Там и досада, и смущение, и страсть. Не в силах она совладать, разум уступает место вожделению, превращая вчерашнюю девственницу в ненасытную львицу. Но как красива она в своём желании! Не жеманничает, не пытается понравиться, вся — один сплошной сгусток, алчущий удовольствия. Алчущий его, Джанибека! И это напрочь лишает самообладания, он впитывает её эмоции, её стоны и не может насытиться.

Джанибек сдвигается ниже и на месте пальцев оказываются губы. Язык высекает первый стыдливый стон, заставляя бёдра беспомощно разъехаться. О, да, вот так! Он будет пить её страсть, её вкус, получая почти такое же удовольствие, как жена. Которая сейчас лихорадочно хватает его за волосы, шире раздвигает бедра, стремясь приблизить голову ещё плотнее. Упиваясь тем, что он сейчас делает языком и губами. Каганчи то коротко щекочет, то широко лижет, сжимает губами и посасывает клитор. Играет на ней пальцами и языком. Не проникая, он даст ей удовольствие, о котором просит тело. Пусть кричит ещё громче, запрокидывая голову. Сильные бедра инстинктивно, раз за разом, вскидываются навстречу его языку. Смирена почти рычит, бессвязно бормочет. Требует свое удовольствие, как позволено только ей. И она его получит. Маленький кусочек утра, наполненный радостью обладания друг другом. Потому что впереди — неизвестность.

Джанибек постарался сделать утро сладким и неспешным. Но всё равно или поздно подходит к концу. Рука об руку они покинули “Дом обретения”, потом по тропинке подошли к резным дверям дворца. Погода начала портиться, солнце спряталось за свинцовые тучи. Резкий порывистый ветер гнал их по небу, словно пастух сбивал лохматую отару в одну кучу. Потемнело вокруг, даже краски сада поблёкли.

Смирена оглянулась напоследок — это дерево, этот домик, где она была невероятно счастлива… Хотелось запомнить, как следует, потому как сердце сжималось от дурных предчувствий. И хотя Джанибек уверенно держал её за руку, глядел спокойно, но чувствовала она, что он — как воин перед битвой. Собранный сосредоточенный. Знает отца, привычки его да замашки. В обычной ситуации мог просчитать последствия — но сейчас, когда задето мужское эго…

— Ты иди. Я сама дойду, — Смирена кивнула в сторону поворота в крыло сыновей правителя.

— Издеваешься? Разумеется, я доведу тебя до твоих покоев. Может даже зайду проверить, кто там сейчас. Вечно у тебя гости незваные.

— Что здесь со мной может случиться?

— В прошлый раз, когда я был уверен. что моё сокровище в безопасности дворца, ты билась не на жизнь, а на смерть, в храме. У меня едва сердце не остановилось, когда я нашел тебя там, полуживую! — стиснул он её руку. — Нет уж, с меня довольно. Я должен своими глазами видеть, что тебе ничто не угрожает. Пойдем, Са-мирен. Хм, ну надо же…

— Что?

— Да вот думаю — какое подходящее прозвище тебе дал Малик. И весьма точное. По нашим легендам, Са-мирен — это дева высокогорного озера в горах Кара-куманат. Говорят, она — холодна и неприступна. Охраняет древнее сокровище и испытывает всех путников, что приходят к ней в поисках богатства. Но что-то мне подсказывает, что моя Са-мирен меня испытывала более других.

— Не доволен?

— Доволен сверх меры. Ведь главное сокровище досталось именно мне.

Закончил рассказывать легенду каганчи у покоев Смирены. Стражники перед дверями стояли с непроницаемыми рожами.

— Ко мне приходили гости?

— Госпожа Яра сейчас внутри, — ответил евнух.

— Можно я пойду одна, а ты не будешь входить? — не слишком изящно попыталась Смирена выпроводить гостя.

— С чего вдруг?

Смирена скорчила жалобную рожицу.

— Там Яра. Я хочу с ней сама объясниться.

— Вот уж не думал, что ты начнешь меня стыдиться.

— Нет, что ты! Дело не в этом. Просто… она начнёт меня отчитывать, и скорее всего резкими словами. Тебе это может не понравится.

— Ну ещё бы, — сверкнул он глазами.

— Я не хочу чтобы вы поругались. У нас впереди гораздо серьезный разговор. Не стоит распылять силы.

Джанибек просверлил её взглядом, играя желваками. Может умом и понимал правоту, но инстинктивное желание защитить едва обретенное сокровище, требовало держать девушку в поле зрения. Пройдет ли когда-нибудь подспудный страх потери? Когда ты хочешь предусмотреть всё, и даже больше, только бы она не пострадала.

— Надо было всё же вызвать Надин с вещами ко мне в покои, — нехотя проворчал он, — ладно, не буду заходить.

— Спасибо, — облегченно выдохнула княжна.

— Мужчины есть в покоях хани? — повернулся к стражникам.

— Нет, повелитель. Госпожа Яра пришла одна. Но кажется, она сердита.

— Уверена, что хочешь пойти одна? — сделал он ещё одну попытку остаться.

— Да, я найду подход к командиру. Не впервой.

— Я узнаю, когда отец нас примет, и зайду за тобой. Будь готова, родная.

— Хорошо.

— И главное — ничего не бойся. Я не дам тебя в обиду.

— А я — тебя. Если что — уедем в Миргород. Брат нас с радостью примет.

— Думаю до этого не дойдет, — улыбнулся мужчина. Не говорить же девочке, что при неудачном разговоре с плахи вернуться не получится, — я быстро переоденусь и зайду за тобой. Жди, — покосился на стражников, но не стал целовать девушку. Незачем плодить слухи. Позволил себе лишь сжать мимолетно её пальцы в своих ладонях.

Едва Смирена исчезла за дверями, каганчи повернулся к страже. Тяжёлый взгляд наследника заставил задрожать. Как и властный приказ.

— Ступай к Ришаду, пусть пришлет сюда четверых бейлюков. Никого не впускать, даже если сам каган попытается войти. Под страхом смерти.

— Д-да, господин.

С замирающим сердцем Смирена вошла в гостиную. Чувствовала себя нашкодившим щенком, что вот-вот получит шлепок хозяйской ладони. В комнате вместе с Ярой были служанки, что-то увлечённо рассказывали. Княжна передернула плечами, вроде тепло в покоях, а её озноб пробил.

Радостно повскакивали девушки, раскланялись. Надин пытается что-то сказать, делает незаметные жесты, но Смирена на неё не глядит. Вот только смотреть в глаза командира откровенно страшно. Эх, где наша не пропадала! Гордо задрался княжеский подбородок.

— Доброе утро, командир.

— Точно доброе? — невыносимо спокоен голос. Уж лучше б кричала.

— Добрее не бывает.

— Хм, оставьте нас, — бросает служанкам и тех словно ветром сдувает, — как дела, Смирена? О! Полным именем, значит. Не “Мира”, ни “малышка”. Видать, зла Яра не на шутку.

— Всё хорошо. Вот, замуж вышла, — как можно беспечнее девушка плюхается на диван. Поднимает глаза и встречается с тяжёлым взглядом Яры. Тот, от которого длиннобородые бояре под лавку прячутся. Страшно, но удар надо держать. И не показывать собственного страха — так она сама учила.

— Как здорово. Так “не терпелось”? — прищуривается наставница.

— Так… получилось. Но все по валорским законам сделано.

— А ведь я просила ничего не делать, не посоветовавшись. Кто этот смертник?

— Джанибек, конечно! А почему сразу…

— А как по-твоему? По головке его отец погладит? — рявкнула Яра.

— Мы собираемся просить о встрече. Там повинимся, в ноги упадем…

— Ты не хуже меня знаешь, что каган не знает слова “прощать”. О чем ты вообще думала, Смирена? Понимаешь хоть, что натворила? Ты правителя Валористана посмешищем выставила! Боги, что я твоему брату скажу, — Яра устало трёт лицо ладонями, — с вами пойду на беседу.

— Нет, командир! — Смирена высоко поднимает голову, куда-то уходит из глаз веселая ребячливость. — Наша с Джанибеком это битва. Да и не потерпит каган семейные дела при посторонних обсуждать. Мне и мужу моему ответ держать за содеянное. Но ни он, ни я не жалеем.

Скрестились два взгляда — голубой да карий. В одном — уверенность в себе, во втором — опыт, пусть и сердитый. Никто уступать не хочет, за собой правоту чувствует.

Здесь и сейчас, самой себе нужно доказать — ты взрослая мужнина жена или девчонка сопливая, которую наставница развернёт в нужную сторону. Та ли ты, которой гордится Джанибек? Та, которой он отдал своё сердце?

Не сразу, но карий взгляд смягчается.

— А ты выросла, девочка.

— Я просто его люблю. И пойду до конца.

— Изменилась… — задумчиво тянет Яра.

— Драгомир предупреждал — путешествия меняют людей, — попыталась Смирена перевести всё в шутку.

— Ох, не в путешествии дело. А в кое-чьей нахальной улыбке. Ладно, раз решила — так тому и быть. Ты ела?

— Да, мы потрапезничали.

— Тогда иди переоденься, приведи себя в порядок и жди… мужа? Тьфу ты, поверить не могу.

— Вот, — Смирена подходит и демонстрирует рисунок на запястье. Яра ей как мать, от неё она ничего скрывать не будет, — это появилось после наших клятв и… всего остального. Джан сказал, что это редкость и особое расположение Неба. У него на руке похожее.

— Ну раз Джан сказал… — на губах наставницы появляется подобие улыбки, — оттаскать бы его за уши, что завязки на штанах удержать не смог. Ну да ладно, это я ему лично выскажу, ступай, моя хорошая.

* * *

Не сговариваясь, оба оказались в синих одеждах. Замерли на мгновение перед дверями покоев кагана. Тех самых, в Третьем дворе. На сей раз зеркальная стена закрыта покрывалом, не узнать был ли кто-то перед ними. На Джанибеке бархатные расшитые одежды, золотая цепь наследника, руки украшены перстнями. Тёмно-синий густой цвет ему удивительно идёт, делает карие глаза ещё ярче, а оливковую кожу подсвечивает тёплым светом. Княжна невольно залюбовалась — какой же статный и красивый ей муж достался. Широкие плечи, волевое лицо, упрямо поджатые губы. Молодой сильный хищник, гибкий и опасный. Сила и власть вокруг него, будто едва уловимый аромат. Но чувствуют люди, все до единого. Гнут спины, опускают глаза. Только она его не боится. И ранее, а сейчас — тем паче.

Смиренкин камзол светлее, не такого насыщенного оттенка, ближе к голубому. К тому же расшит гораздо нежнее, не только золотой нитью, но и жемчугом. Удивительно идет её глазам, оттеняет молочную белизну кожи и золото волос. Ради Джанибека прихорашивалась да перед зеркалом вертелась. Оттого и коса затейливо перевита и поясок нарядный, каменьями украшен. А в ушках — те самые “журавлиные” серьги, его подарок. На удачу.

Держась за руки, с лихорадочно бьющимися сердцами, они вместе входят в приёмную залу. И понимают, что тяжёлые предчувствия были не зря. Каган восседает на троне, а вокруг с десятка два вооруженных бейлюков. У всех руки лежат на оружии. Не предвещает это ничего хорошего.

Сейчас перед ними не добродушный, чуть ехидный старик, а весьма недовольный правитель страны. Он окатывает их неприязненным взглядом и останавливается на соединённых руках.

— Почему ты держишь за руку мою невесту, сын?

— Смирена не твоя невеста. Она стала моей женой, отец.

В зале повисает оглушительная тишина. Она злая и холодная, колет иглами кожу.

— Ты забыл, что такое послушание? — опасно сужаются глаза кагана.

— Никогда не забывал. Так же как не забыл твои слова: “нельзя отдавать своё”.

— Да, это мои слова, — медленно тянет собеседник, — я говорил в первую очередь о себе. А ты, мальчишка, посмел тронуть моё! Кто провёл обряд?

— Я сам. В “Доме обретения”, - Джанибек обнажает рисунок на их запястьях, — Небо приняло наши клятвы перед алтарём. Теперь нас нельзя разлучать.

Смирена надеялась, что знаки на их руках как-то смягчат правителя, а зря. Глаза кагана после этих слов наливаются кровью.

— Ты? Ты — сам?! Если знаки появились, значит, ты дал полную клятву? Как ты посмел сказать запретные слова?!

— Это моё решение, отец, — Джанибек прямо и уверенно встречает гнев отца. Смирена недоуменно поворачивает голову — о чем это они? Вот только муж не может ответить, они бодаются взглядами с сидящим на троне. Каган едва ли не захлёбывается гневом, тогда как внешне спокойный Джан лишь осторожно сжимает её пальцы успокаивающим жестом.

— Отчего я не вижу даже щепотки раскаяния?! — вскочив на ноги, продолжает бушевать каган. — Ты не только посмел покуситься на моё, ты ещё и произнёс запретные слова… Ты не имел права! Никакого. Где твоя ответственность за людей, за эту землю? Вместо этого ты повёл себя, как похотливый мальчишка!

— Я поступил так, как мне велело сердце! — рявкает звереющий Джанибек.

— У правителя его нет! Это непозволительная роскошь! — гремит каган на весь зал.

— Значит я буду первым, у кого оно появится.

— А вот и нет, — правитель грузно присаживается в кресло, — ты более — не наследник престола. Снимите с него знак каганчи.